Вид с озера
Грег Ф. Гифьюн, Павел  Тимашков

Двадцать лет назад Джеймс и Кэтрин купили несколько летних домиков на берегу озера в курортном местечке Блиссфул-Пойнт. Это был нормальный сезонный бизнес, позволяющий комфортно жить вдали от больших городов. Возможно, так бы они и состарились вместе в этой глуши, но однажды в озере утонул мальчик.
По непонятной причине это сломало Джеймса. Он впал в депрессию, закрылся в себе, а год назад - пропал. Либо покончил с собой, либо просто бросил жену и сбежал. Кэтрин уверена в первом. Она видела как ее муж, поэт и художник, человек с темной душой, медленно сходил с ума. Сжигал свои книги, говорил, что в озере обитает какая-то сущность.
Кэтрин уже договорилась продать весной землю местным застройщикам, но сейчас зима - и в Массачусетс приходит обычный зимний ад. Вместе с метелью из озера выходят призраки. Вместе с ними - мертвый муж.

====================

Вид с озера

Вид с озера
Грег Ф. Гифьюн
«И вот она стояла, не говоря ни слова, и печально смотрела на берег, укутанный мантией покоя; люди там словно уснули, думала она; они вольны приходить и уходить, как призраки. Там нет страдания, думала она.»
— Вирджиния Вулф, «На маяк»
Он видел их теперь только во снах. Молодая японская пара: мужчина — аккуратный и невозмутимый, женщина — его жена — маленькая и неприметная, тихая чувственность скрыта за намеренно сдержанной внешностью.
Неподвижный, как скульптура, мужчина стоял с опущенной головой, но с поднятыми глазами — вглядывался.
Джеймс выступал из окружающей тьмы и полз по голому полу — голый, блестящий от испарины. Женщина, такая же неподвижная, как и муж, лежала словно статуэтка — с раздвинутыми ногами и скорбными глазами, принимая Джеймса в молчании, тонкие губы беззвучно шевелились в молитве. Джеймс двигался с животной грацией, которой она не помнила за ним в реальном мире, — скользил над женщиной, бледные ягодицы плыли между её ног, пока он пытался восполнить то, что было отнято, всё то, что было утеряно.
А источник их утраты — маленький мальчик, такой красивый ребёнок, — с застенчивой, но искренней улыбкой, с молодыми глазами, полными удивления и восторга, — он тоже всегда был здесь. В коротких штанишках, подходящем пиджачке, аккуратно выглаженной рубашке на пуговицах, в безупречной стрижке и миниатюрных туфлях — он напоминал крошечного делового человека. Но во сне он был отстранён, как и она сама, — вынужден наблюдать издалека, уже поглощённый тьмой, уже ушедший. Мёртвый.
Стоя у пары стеклянных раздвижных дверей, выходивших на большую террасу и огромный простор озера, Кэтрин прихлёбывала кофе, сжимая кружку с обеих сторон, чтобы впитать тепло. Этот сон она видела столько раз, что воспоминание о нём почти не действовало на неё в последнее время. Отдельные фрагменты прилипали к ней, как осадок, а потом растворялись по мере того, как день шёл своим чередом, оставляя лишь размытые, разрозненные образы.
Мягкий, но непрекращающийся снег падал, кружился и укутывал Блиссфул-Пойнт морем белизны. Замёрзшие пластины льда скрывали озеро и облепляли отяжелевшие ветви деревьев вдоль той части леса, что его окружала. Снег начал идти ещё вчера вечером и не прекращался до утра. Синоптики по телевизору предупреждали, что вслед за этой первой полосой снегопада надвигается грандиозная метель и что в ближайшие двадцать четыре часа она ударит по округе с яростью, невиданной здесь со времён печально известной метели 1978 года. Небольшой городок в штате Массачусетс, затерянный среди миль леса, зимой насчитывал меньше пятисот жителей. Летом он служил альтернативой более многолюдным курортным местам на Кейп-Коде в штате, но туристы, которые наводняли озеро и заполняли уютные магазинчики и кафе на главной улице, стали не более чем воспоминанием — местные пережидали то, что всегда оказывалось тихим и спокойным зимним сезоном.
Большинство торговых заведений стояли заколоченными и запертыми — праздные и тихие, ожидая возвращения лета. Зимой деревня нередко выглядела заброшенной, и в одинокие дни, подобные этому, когда снег и трескучий мороз удерживали даже коренных жителей в четырёх стенах, она такой, по сути, и была.
Дровяная печь в углу небольшого кабинета потрескивала, наполняя комнату желанным теплом и приятным ароматом горящего дуба. За ночь огонь погас, но теперь, возрождённый, быстро вытеснял холод, в котором проснулась Кэтрин.
Главный дом, где она жила, соседствовал с несколькими небольшими коттеджами, отступавшими от берега озера и разбросанными по редкому перелеску у самой воды. Прошло двадцать лет с тех пор, как они с Джеймсом купили эту собственность и переехали сюда, сдавая коттеджи туристам в летние месяцы и терпя порой доводящее до безумия одиночество, которое предлагала остальная часть года.
И, конечно, было озеро. Восседающее здесь, как неизменное и бесстрастное божество. Со временем она возненавидела эти коттеджи, эту квартиру, весь участок — с его пикниковыми столиками, качелями из верёвки и досок, живописными пешеходными тропами, велосипедными дорожками, прорубленными в лесном пейзаже, — и озеро.
Больше всего она возненавидела озеро.
Когда человек исчезает бесследно — как Джеймс, чуть больше года назад, — это не позволяет прибегнуть к той же логике и обрести то же душевное примирение, что и при достоверной смерти.
Исчез. Это была единственная осязаемая реальность, в которой Кэтрин могла быть уверена. Джеймс исчез. По сей день власти считали его живым: тело так и не было найдено, и не было никаких улик, свидетельствующих о насилии или даже о самоубийстве. Но Кэтрин знала лучше. Джеймс исчез, и он не вернётся. Никогда.
Джеймс, тебе нужно обратиться к врачу, — сказала она ему за несколько дней до исчезновения.Тебе нужна помощь, нужно остановиться.
Со слезами на глазах он потянулся к ней, осторожно взял её лицо в ладонь, нежно поглаживая щёку и улыбаясь.Для этого уже слишком поздно.
И, к сожалению, он был прав.
По иронии судьбы, именно Кэтрин оказалась в своего рода терапии — обратившись к Карло Дамоне, старому другу по колледжу, с которым не теряла связи на протяжении многих лет. Карло изначально собирался стать учителем, и хотя диплом он получил, педагогического сертификата так и не оформил и в итоге сменил череду мелких работ. В колледже он был воплощением духа вечеринки — любитель выпить и употребить, безумец, лучший друг всех и каждого, настоящее светило светской жизни, — но когда веселье кончилось и в дверь постучала реальная жизнь, Карло так и не смог приспособиться. В двадцать и тридцать лет он переходил от одних случайных и безрадостных отношений к другим, и хотя ненадолго перебрался в Лос-Анджелес, вернулся в Блиссфул-Пойнт меньше чем через год — без гроша в кармане и снова в поисках работы, чтобы платить за жильё. Сейчас он переживал самый долгий период на одном месте работы со времён окончания колледжа — и пусть это было всего лишь обслуживание заправки на одной из городских улиц, казалось, оно хоть как-то его стабилизировало. Хотя и немного более уравновешенный, он нередко выглядел таким же беспокойным, как прежде, и по-прежнему боролся с проблемой пьянства, которая преследовала его большую часть двух десятилетий. Но по крайней мере теперь он, казалось, смирился с тем, что остаётся на месте и приводит себя в порядок. Всё же Кэтрин нередко бывало трудно долго и пристально смотреть на старого друга. Столько обещаний, столько потенциала — и всё сведено к едва тлеющему угольку.
Она вспоминала, как сидела в последнем жилище Карло — крошечной квартирке над небольшим магазином в одном из не самых привлекательных кварталов города — и продолжала искать ответы, которые, как она подозревала, навсегда останутся чуть за пределами её понимания. Шум шоссе подступал так близко, что гул машин нередко врывался в разговор.
— Я никогда не пойму, как ты выносишь здесь этот шум.
— Мне нравится шум, он занимает мысли. — Он улыбнулся игриво. — Эй, зато аренда дешёвая. И рядом живёт старая знакомая.
— То, что от меня осталось.
— От тебя осталось куда больше, чем от меня, — сказал он ровно.
— Это должно меня утешить?
На этот раз лицо Карло не выразило никаких эмоций, но грустные карие глаза смотрели на неё поверх очков для чтения, покоившихся на переносице. Он читал, когда она пришла, и, по всей видимости, забыл их снять. Его тщеславие прежде никогда не позволяло ей видеть его в очках. — На озере сейчас совсем тихо?
— Да, но я недолго там пробуду.
Карло сложил руки часовней и дал подбородку опуститься туда, где сходились пальцы. — Думаю, тебе определённо стоит попробовать начать где-то ещё, но при сложившихся обстоятельствах, Кейт, ты уверена, что это лучший способ справиться с тем, что произошло?
— Ты серьёзно предлагаешь мне там остаться?
— Не в ущерб здоровью и благополучию — нет. Я просто говорю, что бегство никогда не бывает ответом.
Кэтрин не была в этом так уверена.
— Поверь мне, — добавил он. — Я знаю. Я занимался этим большую часть жизни.
Воспоминания о том, как власти прочёсывали озеро, промелькнули в её голове — и о том, как она стояла перед теми же раздвижными стёклами и смотрела, как поисково-спасательные группы методично прочёсывают озеро в поисках Джеймса. Мили леса были прочёсаны, но никаких следов его не нашли. Шёпот в городе о том, что он лишился рассудка, породил множество теорий о том, что могло с ним случиться; самая популярная из них предполагала, что он ушёл в густой лес и поднялся в горы, где заблудился и в конце концов погиб. Он был странным, говорили люди, — поэт и чудак, державшийся особняком и редко общавшийся с кем-либо, кроме жены. Но здешние люди никогда по-настоящему не знали её, а тем более Джеймса. Были и те, кто подозревал её — так, как всегда подозревают супругов в первую очередь, — но она отмахивалась от таких людей и их слухов.
Если не считать Карло и Марси с Люком — местной пары, с которой Кэтрин и Джеймс дружили несколько лет, — у них было мало друзей или знакомых, с которыми они общались, а потому очень узкий круг людей, знавших их хоть сколько-нибудь близко. Марси и Люк развелись несколько лет назад, когда Люк, адвокат, связался со своей секретаршей и без промедления переехал из города. Хотя совместным застольям пришёл конец, Марси сохранила дружбу с Кэтрин и была рядом в те страшные дни после исчезновения Джеймса. Всего двумя годами моложе Кэтрин, Марси теперь тоже жила одна — её единственная дочь Саманта, которой исполнился двадцать один год, переехала к бойфренду в Бостон.
Марси и Карло поддерживали её как могли, и она любила их за это. Но в конечном счёте Кэтрин по-прежнему чувствовала себя очень одинокой в своём существовании без Джеймса.
Одинокой в той тьме, которая похитила его. В той тьме, что он оставил после себя.
И всё же Кэтрин старалась помнить, что мрачность окружала их не всегда. Первые несколько лет, что они прожили на берегу озера, были замечательными.
Безумие началось лишь после того, как озеро забрало ребёнка.
Джеймс нашёл тело ранним утром — оно плавало лицом вниз у небольшого мостика, с которого мальчик упал. По всей видимости, ребёнок ночью вышел из коттеджа, который снимали его родители, и пошёл к озеру. Полиция предположила, что в темноте он сорвался с мостика, ударился головой и утонул на мелководье в нескольких футах от берега.
Джеймс уже не был прежним. Всегда чуткий человек, он так и не смог оправиться от гибели маленького японского мальчика. А образ того, как он стоит на коленях в песке, стонет сквозь слёзы, и тело мальчика сжато в его объятиях — крошечные конечности безвольно свисают, как у брошенной куклы, — выжгся в её подсознании навечно.
Спустя несколько месяцев Джеймс скажет — с тревогой и растерянностью:Я не могу сосредоточиться.
Ты понимаешь? Я не могу сосредоточиться. Я... я не могу это остановить.
Это не твоя вина, — повторяла она ему снова и снова.За ребёнком должны были следить его родители. Это трагедия, но ты — мы — ни в чём не виноваты.
Джеймс улыбнулся так, как она никогда прежде не видела его улыбки. Словно он знал что-то, чего не знала она. Много-много всего.
За несколько недель до исчезновения он начал говорить с ней туманными фразами и бормотанием, как будто был убеждён, что она понимает, о чём он.Дорогая, — наконец сказала она, —ты говоришь со мной так, как будто разговариваешь сам с собой, — словно я всё понимаю без всяких объяснений, словно я у тебя в голове.
Ты никогда не захочешь туда попасть, — ответил Джеймс.Никогда.
И он был прав.
Даже год с половиной спустя после его исчезновения большинство туристов не желали останавливаться на курорте, где сначала утонул ребёнок, а потом хозяин бесследно исчез несколько месяцев спустя. Не считая нескольких случайных гостей прошлым летом, коттеджи пустовали и приходили в запустение от небрежения.
То, что некогда было живописным и очаровательным местечком, обратилось в воспоминания и туман.
— Крупный застройщик сделал предложение о покупке собственности, — сообщила она Карло при последнем визите к нему. — Весьма существенное, надо сказать.
Он наконец заметил, что очки для чтения всё ещё на нём, и снял их. — Ты собираешься согласиться? — спросил он, кладя очки на маленький столик, заваленный разнообразными потрёпанными книгами в мягких обложках и тетрадями.
— Такие деньги упускать нельзя. — Она решила, что он задаст ещё вопрос. Когда этого не последовало, она сказала: — К тому же меня там ничто больше не держит, ничто не привязывает к озеру. Иногда я думаю, не было ли всё это проклято с самого начала.
Карло промолчал, понимая, что она имеет в виду то, каким образом они с мужем вообще смогли купить такую дорогую недвижимость. Отец Кэтрин умер, когда она ещё училась в школе, и хотя они были рабочей семьёй, он был щедро застрахован. Мать унаследовала почти триста тысяч долларов, а когда несколько лет спустя скончалась от рака лёгких, оставшиеся средства достались Кэтрин, её единственному ребёнку. Большая их часть ушла на покупку озера.
— Если бы не смерть родителей, мы никогда бы не оказались на том озере.
— Но ты там оказалась, — напомнил ей Карло. — Нельзя ставить под сомнение то, что уже произошло.
— А разве именно это и можно ставить под сомнение?
Она попыталась улыбнуться, но это вышло неубедительно. — Я знаю, звучит мелодраматично, но я даже изучала историю этого озера и леса. Сама не знаю, что надеялась найти — возможно, свидетельства других ужасных событий, которые происходили здесь на протяжении лет. Кто знает?
— Настоящее проклятие, значит? — Карло ухмыльнулся. — Нашла что-нибудь?
— Ты такой умник. — Она изобразила собственную усмешку. — Никаких записей о том, что на озере хоть что-нибудь когда-либо случалось, не нашлось. Оно было построено ещё в сороковые годы, и за все эти годы не было ни единого происшествия. Ни утопленника, ни смерти — что само по себе кажется почти подозрительным, но это правда. Всегда тихий и довольно прибыльный маленький курорт у озера, до обидного безо всяких событий. По крайней мере, до тех пор, пока не утонул тот мальчик.
— Ты ведь на самом деле не ожидала найти что-нибудь иное?
— Наверное, нет. — Она вздохнула. — То есть нет, конечно нет. Так или иначе, если всё пойдёт хорошо, в следующем месяце я подпишу бумаги и продам всё это. Я наконец-то впервые за многие годы начала представлять жизнь за пределами этого места. Я остаюсь в правах на жильё до конца этой зимы, но к весне должна съехать, чтобы рабочие могли начать сносить коттеджи и расчищать лес. Разумеется, при условии, что сделка состоится. Они намерены построить торговый центр у озера. Ужасно, я знаю, но мне нужно отпустить всё это, это место.
Солнце садилось, погружая квартиру Карло в темноту. Тень скользнула по комнате, точно вор. — Понятно, что тебя немного пугают их планы. Озеро долго было твоим домом.
— Но я не могу сейчас думать об этом. Я уеду и не вернусь.
Она ещё не решила, куда именно отправится, но, вопреки опасениям Карло, чувствовала, что единственная надежда на нормальную жизнь зависит от её способности начать сначала в другом месте. В конце дня — и в переносном, и в самом прямом смысле — единственное, в чём она была уверена, — это что нынешний сезон станет последним.
— Ещё одна зима, — тихо произнесла она. — Ещё одна зима на озере.
Кэтрин подошла ближе к раздвижным стёклам, отпила ещё кофе и продолжала наблюдать за снегопадом. Она вспоминала тот последний визит к Карло в его квартиру — как там всегда было тесно, точно стены только и ждут, чтобы захлопнуться на ней, как огромная мышеловка. Они обсуждали теории о безумии Джеймса, а за окном начинался дождь. Кэтрин сидела в своём обычном кресле, наблюдая за размытыми стёклами, а не за невыразительным лицом друга. Ритм дождя по крыше успокаивал её, напоминал о временах, когда она просыпалась дождливым утром рядом с Джеймсом и дождь всегда давал ей ощущение безопасности и защищённости. — Я забыла, каково это, — тихо сказала она. — Чувствовать себя в безопасности.
— То есть ты чувствуешь себя небезопасно?
— Бывают такие дни.
— Ну, мы все...
— Это по-другому.
— Почему же ты чувствуешь себя небезопасно?
— Безумие.
— Безумие вообще или безумие Джеймса?
Её глаза нашли его. — Я начинаю думать, что это одно и то же.
— В каком смысле?
— Иногда мне кажется, что безумие, которое он переживал, стало и моим тоже. — Она через силу улыбнулась и непринуждённо скрестила ноги. — Знаю, звучит нелепо, но...
— Не так уж и нелепо. — Карло помолчал немного. — На самом деле, это не так уж необычно, когда два человека с сильной связью — любовь, например, — переживают общий психоз. Существуют конкретные случаи, описанные в научной литературе, — с семейными парами, например: один из супругов начинает страдать острым психическим расстройством, и со временем, пока партнёр пытается ухаживать за заболевшим, он или она тоже начинают страдать от идентичных или любопытным образом схожих симптомов, той же болезни.
На этот раз улыбка Кэтрин не была вымученной. — Заразное безумие?
— Это интересная формулировка, — сказал Карло, — но в каком-то смысле — да. Иногда, когда любовь или эмоциональная связь между двумя людьми настолько интенсивна, их эмоции способны выйти за пределы традиционного понимания и сочувствия и проникнуть в область, где реальное и воображаемое становятся одним и тем же — или настолько похожими, что уловить различие практически невозможно. Для субъекта — разумеется.
— Значит, если два человека могут передавать безумие друг другу...
— Вот этого я не говорил. Я...
— Но если один сходит с ума, а другой любит его так глубоко, что способен буквально разделить его безумие — принять его, в каком-то смысле, — насколько дальше нужно зайти, чтобы довести эту концепцию до её логического завершения?
Карло, казалось, был совершенно заинтригован. — И каким же оно было бы?
— Разве не было бы резонно хотя бы допустить, что болезнь может быть чем-то большим, чем просто состоянием? Разве это не переопределило бы безумие — или по меньшей мере эту конкретную, особую его форму — превратив его из болезни, таящейся в глубинах измученного разума, во что-то более осязаемое? Разве это не сделало бы его — разве не могло бы сделать — реальным, буквальным, а не концептуальным?
Карло едва заметно кивнул. — Полагаю, ты имеешь в виду — для человека, который это переживает?
Она имела в виду совсем другое, но вместо того, чтобы поправить его, продолжила свою мысль. — И если бы это было так, что стало бы с ним, когда источник, проводник, через который изначально родилось безумие, перестал бы существовать? Куда ушло бы безумие? Оно затаилось бы, ожидая подходящего момента, чтобы проявить себя? Вообще бы проявилось? И если да — как и когда?
Кэтрин встала с кресла. В движении было что-то освобождающее, в пространстве — тоже. Приятно было стоять у двух высоких окон на дальней стене, смотреть на дождь сквозь состарившиеся тюлевые занавески. Карло не произнёс ни слова с тех пор, как она встала, но она чувствовала его взгляд — он наблюдал, изучал её.
— Ты не ответил, — наконец сказала она.
— О том, куда уходит безумие, когда его носитель исчез? — Он выдержал паузу. — Ну, я не психиатр, Кэтрин. Даже не психолог. Чёрт возьми, я заправляю машины.
— Как жаль, что это так, — произнесла она с грустью.
— Правда, но это честная работа, а раз мы говорим о тебе — давай держаться этой темы. Итак, как специалист по заправке автомобилей, это, конечно, лишь обывательская догадка, но вера в посылку, что...
— Ты не думаешь, что болезнь, которую переживал Джеймс, каким-то образом пытается теперь стать и моим опытом?
— Думаю, тебе стоит рассмотреть возможность того, что ты приписываешь эмоции и человеческие качества чему-то, что лишено и того и другого.
— Но это само по себе допущение, Карло.
— Но довольно безопасное, не находишь? — Его брови поднялись, как это часто бывало, когда он пытался быть ироничным. — Послушай, лучше было бы приписать эти эмоции себе — как нечто общее между тобой и Джеймсом. Вину, например. Ты говорила, что Джеймс испытывал огромное чувство вины из-за гибели мальчика.
Из окна второго этажа Кэтрин видела улицу внизу, обшарпанную открытую баскетбольную площадку к северу и вдали — шоссе. Она смотрела на огни автомобилей, размытые дождём, и думала о людях за рулём — кто они, куда едут и зачем. Столько жизней, ведущихся в случайном единстве, связанных и при этом обособленных. — Да, он испытывал сильную вину, — ответила она.
— А ты?
— Нет. — Она оглянулась на него, сидящего в своём пришедшем с барахолки кресле-реклайнере. Хотя и не лишённый привлекательности, бедный Карло казался вечно неловким — не в своей тарелке в собственной шкуре — тонко, но безошибочно. Она обожала старого друга, и давно не имела возможности погрузиться в по-настоящему искренний, умный и захватывающий разговор, но временами Карло выглядел таким одиноким и замкнутым, что она нередко чувствовала вину, говоря о своих проблемах и редко спрашивая о его. — Мальчик ушёл из коттеджа посреди ночи, мы никак не могли этому помешать. Мне было тяжело, что он погиб, но вины я не чувствовала. Душа болела за родителей. Они впервые приехали в США в отпуск и знали очень мало по-английски. До того, как всё случилось, они были очень вежливы и сдержанны, а мальчик был таким невинным и красивым — всегда улыбался. — Она повернулась обратно к окну, дождю, машинам и безликим призракам, заточённым в них. — Родители были убиты горем, но держались с такими достоинством и сдержанностью, что я была поражена. В каком-то смысле это злило меня, потому что у меня складывалось впечатление, что мужчина, в особенности, ведёт себя так, словно их ребёнок чем-то их опозорил — утонув, ради всего святого. Это была особенность культуры, полагаю, — то, что я не могла понять, но... их ребёнок был мёртв, я не имела права их судить или толковать их горе. Всё, чего они хотели, — это забрать своего мальчика и вернуться домой. И кто мог их осуждать?
— Это так чудовищно, когда умирает ребёнок; от одной только мысли об этом разум отказывает.
Голос Карло снова отвлёк её от дождя. — Джеймс никогда не был прежним после гибели того мальчика. — Она потянулась, коснулась прохладного стекла и смотрела, как дождь скользит по другую сторону между её пальцами. — Он стал ещё больше замыкаться в себе, как будто намеренно отгораживался от мира. Он постоянно писал в своём дневнике, но перестал читать мне свои работы, свои стихи. Он стал ревниво оберегать дневник и параноидально боялся, что я его читаю. Мне снова и снова приходилось говорить ему, что меня не интересует его читать — разве что он сам того захочет.
— Джеймс верил тебе?
— Не знаю. Думаю, нет.
— Ты когда-нибудь читала дневник?
— Нет, он исчез вместе с ним.
— Ты говорила, что Джеймс никогда не был прежним после гибели мальчика.
— Он стал отстранённым, холодным — ещё больше, чем раньше.
Карло тихо вздохнул. — Не думаю, что будет большой натяжкой сказать, что в Джеймсе всегда была некоторая холодность.
— Не столько холодность, сколько... своего рода стена, пожалуй. Ты же знал его, Карло...
— Не думаю, что знал — особо.
— Мы все дружили, я просто хочу сказать...
— Мы с тобой друзья, Кэтрин. Джеймс и я были, в лучшем случае, шапочными знакомыми.
— Но ты знал его — вот о чём я. Как бы тёплым и замечательным Джеймс иногда ни бывал, в другое время он бывал замкнутым и несколько холодным.
— Это в той или иной мере справедливо для всех, но в случае Джеймса, пожалуй, чуть больше, чем обычно.
Кэтрин кивнула.
— А ты? Ты считаешь, что хорошо знала Джеймса?
Вопрос должен был её обидеть, но не обидел. — Мы прожили в браке много лет, поэтому, конечно, хотелось бы так думать. Но с самого начала мы были несколько странной парой. Хотя, с другой стороны, это было сразу после колледжа — неловкий переходный период для почти всех. Мы просто совпали. Возможно, потому что оба специализировались на английском.
— Я специализировался не на английском, а мы с тобой прекрасно ладили.
— С тобой все прекрасно ладили, — сказала она с улыбкой, вспоминая студенческую версию Карло — слегка более стройную, с куда большей шевелюрой, длинной и буйной, как у рок-звезды, серьгой в ухе и тогда яркой улыбкой, плутовской улыбкой, от которой казалось, что он балансирует на краю, но всё будет хорошо, пока ты с ним. — Ты всегда был душой компании.
— Но мы с тобой были близки — вот что я имел в виду. И по-прежнему, несмотря на все наши различия.
— Это всё же не одно и то же.
— Да, я... ты права. — Карло неловко кивнул и отвёл взгляд.
— И к тому же, — сказала она, — ты познакомился с ним примерно в то же время и, по-моему, счёл его странным выбором. Я чувствовала.
— Ну, я никогда не...
— Всё в порядке. Как и ты, в те дни я ещё думала о преподавании, а Джеймс был сосредоточен на том, чтобы стать поэтом и писателем, так что у нас были разные планы, но он всегда был чудаком.
— Все художники такие. Чёрт, ничего плохого в этом нет, я сам — законченный чудак.
— Значит, дело было не в его чудаковатости?
Карло покачал головой — нет.
— Тогда в чём же?
Он помедлил мгновение, обдумывая ответ. — На мой взгляд, полагаю, никто никогда не был достаточно хорош для тебя.
Она улыбнулась, хотя стояла к нему спиной. — Ты самый добрый человек, которого я знаю.
— Вот это-то и удручает.
Кэтрин убрала руку с окна и изучала линии, пересекающие её ладонь. Они напомнили ей колючую проволоку.
Держись подальше от окон, — говорил ей Джеймс за несколько дней до исчезновения.Они могут тебя видеть.
Кто, Джеймс? Там никого нет, дорогой, никто не наблюдает.
Он там ползает. Вот что они делают, но всё равно видят нас оттуда.
О чём ты? Откуда?
Его губы задрожали и скривились в гримасу, пока он указывал через окно на озеро.
Оттуда.
Она отогнала воспоминания о нём, смела их во тьму. — Я знала Джеймса с очень конкретной и личной точки зрения, — сказала она Карло. — Но порой казалось, что его жизнь началась, когда он встретил меня, — как будто его прошлое, его жизнь до меня, до нас, было чем-то совершенно иным, совершенно другой жизнью.
— Может быть, так и было, — сказал Карло. — Что ты вообще знаешь о его прошлом?
— Джеймс редко говорил о своей жизни до нас. Я знаю основное. Он был родом из западной части штата. Его отдали на усыновление мать, которую он никогда не знал, и он рос в ряду приёмных семей. Одна пара в особенности, Ковингтоны, воспитывала его с девяти лет до совершеннолетия. Он называл их «родителями», но они не были близки совсем. Они даже не пришли на нашу свадьбу.
— Помнится, я не помню их там.
— Джеймс не особо хотел их там видеть, и сомневаюсь, что они сами хотели прийти, поэтому я не вмешивалась. Его детство было болезненной темой для него, он мог быть чувствителен в этом вопросе — и кто его осудит?
— Ты когда-нибудь встречалась с этими людьми?
— Только однажды, очень мельком — за несколько недель до свадьбы. Он редко виделся с ними и даже редко разговаривал по телефону. Они просто не были частью его жизни, когда ему исполнилось восемнадцать и он ушёл, и в итоге я поняла, что это устраивало обе стороны. Единственный раз, когда я их встретила, был единственным разом, когда я вообще говорила с ними, а это было двадцать лет назад.
— Звучит как неловкая ситуация.
— Так и было. — Кэтрин кивнула. — Они были действительно странны вместе, эта несочетаемая пожилая пара и их приёмный сын. Между ними была дистанция, некая официальность, которая немного нервировала. Очевидно было, что им не слишком комфортно друг с другом.
— Грустно, — сказал Карло. — Ну то есть — это была единственная семья у этого парня.
— Да, пока не встретил меня. — Кэтрин помолчала. — Они были из небольшого сельского городка, простые люди, которые производили впечатление по-настоящему неловких везде, кроме собственного дома, — то есть повсюду вне своего маленького городка. Его приёмный отец, Даррен, — высокий, худой как щепка, с очень заострёнными чертами. Птичье лицо, понимаешь? Если не ошибаюсь, он работал механиком. Из тех молчаливых и замкнутых людей, но почти до состояния оцепенения. Приёмная мать Жозефина была домохозяйкой, но, помнится, подрабатывала помощником учителя или что-то в этом роде — что-то связанное с детьми. Она показалась мне очень отстранённой, но в ней чувствовалась и затаённая обида. Когда я с ней познакомилась, я не могла понять, была ли она направлена на Джеймса, на меня или на мир в целом. Позже Джеймс заверил меня, что на последнее. Она просто выглядела как один из тех людей, которых жизнь и время делают горькими и злыми, понимаешь?
— Смутно с этим знаком.
— И я... теперь.
— Ты виделась с ними только тот один раз? Ты не обращалась к ним после исчезновения Джеймса?
— Нет, как я говорю, двадцать лет их не видела, и они всё это время не были частью жизни Джеймса, так что казалось маловероятным, что они что-либо знают о его исчезновении. И мне казалось ещё менее вероятным, что Джеймс мог выйти с ними на связь. Но даже если бы я хотела — я не была уверена, как их найти. Я знаю, что Даррен умер несколько лет назад — помню, как Джеймс однажды получил звонок от Жозефины, когда меня не было дома. Он был удивлён, услышав от неё, на самом деле. Он что-то говорил о том, что Жозефина собирается переехать в какой-то небольшой городок в Род-Айленде — там, по всей видимости, она выросла, — но я не знаю, в какой. Мысль о том, чтобы найти её и узнать, не слышала ли она от него или не знает ли чего ещё, у меня мелькала, но лишь вскользь — ведь, как я говорила, я считала маловероятным, что она что-то знает, и даже не была уверена, где её искать и жива ли она вообще. Она была немолодой женщиной, когда я её встретила два десятилетия назад, господи.
— Знаешь, обращалась ли полиция к ним после исчезновения?
— Насколько мне известно — нет, хотя не могу утверждать наверняка. Думаю, вряд ли.
Карло дал их мыслям немного осесть, прежде чем снова заговорил. — Я, конечно, не очень хорошо знал Джеймса, но обычно он казался действительно хорошим парнем.
— Он мог им быть.
— Но к нему было трудно приблизиться. Как ты говоришь, у него были стены.
— Более высокие, чем у большинства, ты прав. — Она глубоко и долго вздохнула. — Карло, я знала Джеймса лучше, чем кто-либо знал или когда-либо знал его, но была точка, которую я тоже никогда не могла преодолеть. Никто не мог. Это в той или иной мере справедливо для всех. Никто никогда полностью не знает другого человека. Ни один из нас никогда не бывает полностью обнажён.
— Потому что никто никогда не бывает в точности тем, кем кажется, — сказал Карло. — Все мы храним тайны.
Кэтрин повернулась к нему и медленно кивнула. — И все мы лжём.
— Даже ты?
— Даже я.
— Даже Джеймс?
— Особенно Джеймс.
Кэтрин наблюдала, как снег постепенно укрывает домики, — снежинки сияли в утреннем свете, грациозные, как падающее стекло. Это напомнило ей стихотворение Джеймса, написанное давным-давно, одно из её любимых — о том, что снег похож на замысловатые осколки стекла, обломки хрупкого хрустального шара, который неловко уронили боги и разбили на небесах, — и остатки тихо падают на Землю.
Когда-то в Джеймсе была настоящая чистота, ощущение удивления, которым наделены многие художники, но это было так давно, что она нередко с трудом вспоминала ту версию мужа. Те разбитые осколки любопытно красивого стекла, о которых он когда-то писал с невинным, детским восторгом, обратились в огненные капли дождя — смертельный недуг, от которого он не мог убежать.
Воспоминания вернули её к Карло. Он выпрямился в кресле, едва она упомянула о хранимых Джеймсом тайнах, — эта реплика пробудила в нём любопытство, которого прежде не было заметно.
— Особенно Джеймс? — переспросил он. — Почему ты так говоришь?
— Потому что мы на самом деле говорим об истинной природе людей, не так ли?
Он ответил ещё одним озадаченным взглядом, и она сказала: — И с тех пор, как он исчез, я пришла к выводу, что истинная природа Джеймса была скрыта глубже, чем у большинства. — Её глаза блуждали по квартире в поисках чего-нибудь, что могло бы привлечь и удержать внимание. Что-то пыталось отвлечь её теперь, что-то невидимое, что она не могла объяснить, но чувствовала до глубины существа.
Он здесь, — говорил ей Джеймс снова и снова, делая бесконечные записи и пометки в своём дневнике, прижимая его к груди всякий раз, когда она подходила достаточно близко, чтобы прочитать через плечо.Даже когда я не вижу и не чувствую его — он здесь. Он здесь и... я не думаю, что он один.
Мальчик, Джеймс? Маленький мальчик? Он мёртв.
Я знаю.
— Думаю, он снова видел мальчика.
— Маленького японского мальчика?
— Да.
Карло прочистил горло. — Хорошо.
— Он никогда прямо этого не говорил, но постоянно упоминал, что видит кого-то, кто за ним наблюдает. Я решила, что это мальчик. Как будто у него были галлюцинации, психотические воспоминания — или бог знает что ещё.
Карло скрестил ноги, положил подбородок на ладонь и сказал: — Ты говорила, что Джеймс был сильно травмирован находкой мёртвого тела мальчика и что вскоре после этого у него начались эти проблемы. Ты говорила, что он был терзаем виной — что кажется странной эмоцией в данных обстоятельствах.
— Но Джеймс именно так воспринимал вещи. Он был человеком контроля, и в его голове сложилось ощущение, что он каким-то образом не сумел обеспечить безопасную среду для этого ребёнка.
— Но вы обеспечивали безопасную среду. Гибель мальчика никак не была связана с тем, что озеро или коттеджи были небезопасны или...
— Конечно нет, но так это чувствовал Джеймс. Ему казалось, что он должен был что-то сделать, чтобы предотвратить это. Таков он был.
— Но ты говоришь, что, по твоему мнению, в каком-то эмоционально, психически повреждённом тумане он начал буквально снова видеть этого ребёнка?
Кэтрин медленно кивнула.
— И мы говорим не о снах или ночных кошмарах, правда? Ты говоришь о бодрствующих, осознанных моментах, да?
— Да.
— Ладно, слушай, нет изящного способа задать этот вопрос, поэтому я просто выскажусь. Ты не думаешь, что Джеймс был причастен к смерти мальчика?
— Нет, — сказала она быстро. — В ту ночь он был со мной в постели. Я проснулась раньше Джеймса утром, когда он нашёл тело. Мы некоторое время лежали в постели — бодрствующие, но в тишине.
— Но возможно, он мог вставать раньше, а потом вернуться в постель до...
— Я не верю, что Джеймс был способен на такой уровень насилия.
— Хорошо. — Карло, казалось, немного расслабился. — Хорошо. Я так и не думал, но должен был спросить.
— Джеймс и мухи не обидит. Это был человек, который выносил жуков на улицу, а не давил их. Он был самым мягким человеком, которого я когда-либо знала.
— Да, знаю. Прости, что я вообще...
— Всё в порядке, — сказала она ровно. — Эта мысль не миновала и меня.
Всё здесь, в квартирке Карло, казалось таким постановочным — таким обдуманным, взаимозаменяемым, пустым и безжизненным. Никакой особой точки или смысла — лишь беспорядочный хаос существования, неорганизованный и почти безнадёжный, как многое в нынешней жизни, как многое, что она и все остальные научились просто игнорировать, гасить взглядом, а не смотреть в лицо. С избирательным зрением и отфильтрованным сознанием мир, казалось, задремал. Как будто она была единственной, кто ещё не спал во вселенной снов. Каким бы оригинальным и самобытным ни был Карло, он тоже, казалось, растворился в пейзаже — здесь, в своей захламлённой и совершенно безликой квартирке.
Он когда-то был мечтателем. Теперь, как и это место, он был сломлен, устал и износился.
— Сначала я думала, что виновато это чёртово озеро, — сказала она, — что оно виновато, что оно каким-то образом является враждебной силой, которую мы не могли или не хотели понять. Знаю, что это звучит нелепо, но Джеймс часами сидел и смотрел на него, особенно ближе к концу. Но потом я вспомнила, что он однажды говорил мне: людей преследует прошлое, а не места и вещи, потому что места и вещи стали слишком неинтересными, и осталось лишь то, что мы не хотим видеть, что не хотим знать о себе.
— Что, по-твоему, он имел в виду?
— В одном из его стихотворений — одном из последних, которые он написал и дал мне прочитать, — я помню строку:«Встретить собственные тёмные места — это всё, что остаётся в мире, лишившемся души» . — Кэтрин горько рассмеялась. — По-своему — как бы претенциозно это ни прозвучало — я понимаю теперь, что он делал признание.
Карло жевал большой палец — некрасивая нервная привычка, которая сохранилась у него с тех пор, как она его знала, — и подался вперёд в кресле, как будто боясь иначе упустить что-то важное. — И в чём же он признавался?
— В своей истинной природе, быть может?
— Какой же?
— Была.
— Но ты не знаешь наверняка, мёртв ли Джеймс.
— Он ушёл. Я это чувствую.
— Ты чувствуешь, что он мёртв?
Она взглянула на него, так и не встретившись взглядом. — Я сказала «ушёл», а не «мёртв».
— Значит, ты думаешь, что он жив?
— Не обязательно.
На этот раз лицо Карло его выдало, и растерянное выражение проступило прежде, чем он успел его подавить. — Ты меня потеряла, детка, я не понимаю.
Едва заметная улыбка тронула её верхнюю губу. — Знаю, что не понимаешь.
— Ладно, постараюсь поспевать, — сказал он, отвечая на её неискреннюю улыбку своей. — Продолжай.
— Ближе к концу он был в ужасе, но не от смерти. По крайней мере, не от смерти, которую знаем мы, или думаем, что знаем. Было похоже, что он знал: он уйдёт, исчезнет, — что это было решение, которое он принял. Но при этом создавалось ощущение, что он не вполне контролировал это. Что бы это ни было... или ни есть. — Кэтрин стиснула руки, чтобы унять дрожь, которую воспоминания о нём всегда вызывали. — Как будто он знал, что должен уйти, но не был вполне уверен — куда, или как именно это должно произойти. Не знаю, это... это просто теория.
— Расскажи мне об этом подробнее, — сказал Карло. — Об этой теории, я имею в виду.
— Тьма, — сказала она, отворачиваясь. — Безумие — как бы мы ни хотели это назвать, — однажды столкнувшись с ним, стало для него чем-то большим, чем просто психическое расстройство. Он начал читать всевозможные книги о природе реальности и существования. Часами изучал труды по парапсихологии, религии, психическим явлениям. Он был поглощён этим — как будто искал ответ на то, что с ним происходит, но понимал, что времени остаётся всё меньше.
Карло помолчал, потом сказал: — Ты думаешь, Джеймс нашёл в этих вещах хоть какие-нибудь из искомых ответов?
— Нет.
— Утешение, может быть?
— Нет.
— Тогда это был просто тупик?
— Жизнь сама по себе стала для Джеймса тупиком.
— Бывает с лучшими из нас.
Она пропустила его реплику мимо ушей. — Было похоже, что он загнал себя в угол, а путь, которым он туда забрался, за ним замуровали. Он был в ловушке.
Иногда мне интересно, понимает ли он, что я знаю о его присутствии, — говорил Джеймс в последние дни существования, когда рассудок стал для него изношенным и бесполезным. —Он тихий, очень, очень тихий, — говорил он с улыбкой на грани исступления и торжества, —но я знаю, когда он здесь. Я его чувствую.
— То, что было сломлено, повреждено в его разуме, — объяснила она, — стало для него реальным. Его работы всегда были несколько тёмными и зловещими, его стихи всегда мрачными, и в какой-то момент они начали поглощать его. Они стали его реальностью.
— Его реальностью, понимаю. — Карло изо всех сил старался выглядеть заинтересованным. — А ты?
— Что я?
— Эти вещи, поглотившие его, — становятся ли они и твоей реальностью?
Кэтрин бросила последний взгляд на квартиру Карло, на окно — и надеялась, что это последний раз, когда ей придётся сюда приходить. Хотя она горячо любила старого друга, не было смысла возвращаться в это затхлое место. Она могла видеться с ним в другом месте. — Я надеялась, что ты сможешь мне это сказать.
Кэтрин вытащила сигарету из пачки, зажала её в уголке рта и оставила висеть, пока рылась в кармане халата в поисках зажигалки. Снег продолжал падать, мир за раздвижными стёклами становился всё более размытой белизной.
Найдя зажигалку, она щёлкнула ею, прикурила, потом закрыла. Затянулась глубоко, выдохнула со вздохом и сквозь медленную спираль дыма наблюдала за тёмными домиками и полосой земли рядом с ними. Чуть поодаль озеро лежало замёрзшим и едва видимым сквозь балет снежинок.
С сигаретой в одной руке и постепенно остывающей кружкой кофе в другой она смотрела сквозь снег в прошлое — и видела Джеймса задолго до безумия. Они прожили вместе два года и совсем недавно купили это озёрное имущество.
Двадцать пять лет. Боже мой, — подумала она.Нам было всего двадцать пять.
Снег растаял, сменившись зелёной травой и тёплым ветерком с озера. Солнце ещё только садилось, лучезарный уголёк на горизонте над далёкими деревьями. Джеймс сидел голый на берегу озера, созерцая окружающий мир, как это часто делал, его тело было влажным и блестящим после недавнего заплыва. Не считая редкого отмахивания от комара, его тело оставалось необыкновенно неподвижным. Не желая убивать даже насекомое, он снимал их с тела лёгким щелчком пальца и следил за тем, как они улетают, — так, как ребёнок или необычно проницательный взрослый наблюдает за чем-то подобным, например, за полётом бабочки. Безграничное удивление и восторг — прекрасное в зрелом мужчине, думала Кэтрин, и такое редкое, такое очень редкое.
Она наблюдала, как он стареет — там, на песчаном берегу озера.
Десять лет спустя. Десять лет назад. Тридцать пять. Они оба ещё так молоды, и Джеймс по-прежнему освящал озеро в начале каждого сезона, ныряя без одежды за неделю или около того до приезда туристов. Ритуал, установленный в первый год, — он всегда был человеком привычки. Он расхаживал голый, как малыш — неосознанно и сохраняя детскую невинность, которой она могла лишь завидовать. Кэтрин, всегда более сдержанная, сидела и смотрела на мужа, довольствуясь тем, чтобы в конце концов присоединиться к нему в плавании — в купальнике, или в обрезанных джинсах и футболке. Иногда она плавала с ним топлес, но никогда не чувствовала себя вполне комфортно, оставаясь без одежды снизу, — всегда боялась, что кто-нибудь появится без предупреждения, нарушит их уединение и поставит её в неловкое положение.
Барни, тогда ещё котёнок, скакал по траве, гоняясь сначала за собственным хвостом в яростном вихре вращений, потом сосредоточился на Джеймсе и принялся красться к нему с маниакальным самомнением, скользя, как лев на охоте в саванне. Джеймс притворился, что не замечает, а когда пушистый малыш наконец бросился на него, засмеялся и подхватил котёнка в ладони, целуя его в нос, пока они кувыркались в траве.
Кэтрин посмотрела на огород. В те времена она ещё разводила его. Тогда всё ещё росло, они ещё росли — десять лет в браке и всё так же влюблены, как прежде, — со своим небольшим озёрным курортом, котёнком и такими мгновениями. Прекрасные вещи ещё цвели. Мир ещё не стал тёмным. Джеймс ещё не впал в безнадёжное безумие.
Но даже тогда, в тот чудесный тихий послеполудень, она знала: вряд ли они когда-нибудь снова будут так счастливы. Жизнь не столь щедра. За всё нужно платить — даже за временные мгновения блаженства.
Мысль об уплате цен напомнила ей о Карло и о том последнем разе, когда она встречалась с ним в его квартире. Он встал с кресла, прошёл на кухню, а вернулся с бутылкой виски и двумя стаканами. — Ты говорила с Марси обо всём этом? — спросил Карло.
— Не на той же глубине, что мы с тобой. Марси, например, хочет, чтобы я сходила к ясновидящему — ради всего святого.
— Не может быть.
— Она клянётся этим парнем — говорит, он рассказывал ей разные вещи.
— Ну же, Кэтрин, не говори мне, что в наши дни ты покупаешься на подобную чепуху.
— В общем-то нет, но думаю, я стараюсь сохранять открытость.
— Главное, чтобы разум был открытым, но при этом не переставал логически мыслить.
— Мне нечего терять.
— Ты на самом деле позволишь ей затащить тебя к ясновидящему?
— Скорее всего, — сказала она со смехом. — Она просто хочет помочь, Карло.
— Знаю, что так. Чёрт, мне тоже нравится Марси, но...
— Не то ты говорил, когда встречался с ней, — напомнила ему Кэтрин.
Это на мгновение застало Карло врасплох. — Это ты меня с ней и познакомила.
— Вы оба были одинокими и ни с кем не связанными. Я думала...
— Дело было не в том, что мне не нравилась Марси, Кэтрин. Нравилась, и по-прежнему нравится. Но мы лучше подходили друг другу как друзья, и после двух свиданий это стало очевидно нам обоим. — Карло глубоко вдохнул и медленно выдохнул. — Послушай, Марси — отличная девчонка и хороший человек, и она была тебе верным другом, но если ты хочешь найти ответы о Джеймсе, есть лучшие способы...
— Знаю, знаю. Просто решила, что если схожу и покончу с этим, она перестанет меня донимать. Марси немного... легкомысленна, но...
— Марси очень легкомысленна, — сказал он с ухмылкой.
— Но намерения у неё хорошие.
— Разве у нас у всех не так? — Он поставил стаканы на кофейный столик и скрутил пробку с бутылки. — Думаю, нам нужно выпить.
Кэтрин кивнула, не глядя на него. В студенчестве она пила больше, хотя, в отличие от Карло, значительно сократила потребление алкоголя, выйдя в реальный мир. Он продолжал как ни в чём не бывало, добавив алкоголизм к уже внушительному списку проблем. Зато у неё было утешение в виде сдержанности. У него — нет. Джеймс же, с другой стороны, никогда особо не пил. Он редко употреблял и никогда не употреблял наркотики, даже в студенческие годы, когда она, Карло и практически все вокруг курили траву и время от времени баловались целым набором других веществ.
— Держи, станет легче, — сказал Карло, протягивая ей стакан.
— Именно это он с тобой делает, Карло?
— Просто возьми чёртов стакан, Кэтрин.
Она изобразила шутливое воинское приветствие, прежде чем принять стакан.
Карло понурил голову, как опечаленный ребёнок. — Прости, я не хотел...
— Всё хорошо. — Она мягко сжала его плечо. — Я тоже прости. Вот, слушаю твои проблемы, а сама начинаю тебя поучать. Я просто... ты знаешь, я беспокоюсь.
— Ценю это, не переживай. — Он поднял стакан. — Ты же меня знаешь, малышка, я неуничтожим.
Кэтрин чокнулась с ним. — За лучшие дни.
— Лишь бы они не стали хуже, — сказал он с подмигиванием.
Оба отпили виски.
— Немного резковато, — сказала она, поморщившись.
— Прости, хорошее я позволить себе не могу в последнее время.
После паузы она спросила: — Ты думал о собственных планах на будущее?
Он улыбнулся, но улыбка была явно печальной. — Ты имеешь в виду — обрести какое-нибудь направление или смысл в этом жалком существовании, которое я пытаюсь выдавать за жизнь?
— Я не это имела в виду, и ты знаешь.
— Я возьмусь за ум, — тихо сказал он. — Возьмусь, я... обещаю, что возьмусь.
Она смотрела на него какое-то время — и вспомнила, как ещё в подростковом возрасте встретила в универмаге потерявшегося маленького мальчика. Ребёнок каким-то образом оторвался от родителей и был в ужасе. Стоя один в проходе — почти не плача, но с таким выражением ужаса и едва сдерживаемых чувств на лице, что казался опасно близким к полному срыву, — он ждал, пока всё не разрешилось благополучно: Кэтрин утешила мальчика и отвела его к стойке обслуживания клиентов, где родители в панике уже сообщали об его пропаже. Взгляд того маленького мальчика она запомнила навсегда. Такая безнадёжная потерянность, одиночество и страх — тот же взгляд, что она замечала в глазах Карло с самых студенческих лет, а они охватывали уже большую часть его взрослой жизни.
— Ты мой самый старый и самый дорогой друг, — сказала она. — Я не хочу потерять и тебя тоже.
— Не потеряешь. — Карло одним глотком допил и потянулся за бутылкой на кофейный столик. — Слушай, вместо того чтобы беспокоиться обо мне и ходить с Марси к ясновидящим, — почему бы не позволить мне тебе помочь?
— Ты помогаешь, — сказала она сквозь едва заметную улыбку.
— Нет, я имею в виду — по-настоящему помочь. — Он налил себе ещё. — У меня сейчас много свободного времени.
Кэтрин повернулась обратно к окну, к дождю. — Что ты имеешь в виду?
— Может, я мог бы покопаться в биографии Джеймса, его прошлом и так далее. Знаю, что многое в его жизни туманно, но, может, там есть что-то, что могло бы...
— Я не думаю, что в его прошлом было что-то особенно интересное, Карло. Думаю, он просто предпочитал не говорить о нём, потому что это было для него тяжело.
— Я просто говорю — может, я смогу откопать какую-нибудь полезную информацию.
— Не знаю, есть ли там что искать.
— Именно. Ты не знаешь. В этом и суть.
— Что-то мне подсказывает, что роль детектива тебе не совсем подходит. — Она отпила. — Но спасибо.
— Если передумаешь — я готов разобраться в этом для тебя.
Тишина опустилась на маленькую квартиру. Только звук дождя продолжался.
— Я мог бы позвонить Реджи Байерсу, — добавил Карло.
— Реджи? — переспросила она, и воспоминания о старом университетском друге мелькнули в её усталой голове.
— Давно с ним не говорил, но если он по-прежнему в полиции штата, он сможет помочь.
— Боже, я не видела Реджи со времён учёбы. Интересно, как он.
— Последнее, что я слышал, — он живёт в Бостоне, по-прежнему женат на Дебби, и двое детей.
Кэтрин пожала плечами. — Не уверена, что хочу его вмешивать в это.
— Почему бы не позволить мне для начала разузнать, что получится? Если ничего другого — по крайней мере, это даст мне занятие, кроме как сидеть и пить.
— Я подумаю, хорошо?
— Дай мне быть полезным хоть какое-то время, — сказал Карло. — Пожалуйста, разреши мне это сделать.
Долгое время молчание было единственным ответом.
— Посмотрим, — наконец сказала Кэтрин. — Посмотрим.
Что-то мягкое коснулось её ноги, возвращая её в здесь и сейчас, в снег.
Кэтрин опустила взгляд — и увидела Барни, скользящего между её щиколотками, трущегося задом о её икры и мурлыкающего от удовольствия. Только совсем недавно он снова начал делать подобное. После исчезновения Джеймса кот часами сидел у раздвижных стёкол или у окон, смотрел на территорию, ждал его возвращения. Всегда жизнерадостный, Барни стал более замкнутым и угрюмым после потери Джеймса — скорбел о нём так же, как Кэтрин.
Она улыбнулась, присела и провела рукой по его спине. Было приятно видеть его снова счастливым — как котёнка.
Барни наслаждался её прикосновением, изгибая шею так, чтобы голова встречалась с её пальцами; мурлыканье усилилось, пока он грациозно ходил взад-вперёд у её ног.
Внезапно он отпрянул, резко повернул голову к раздвижному стеклу и замер.
Его зелёные глаза сузились, наблюдая и ожидая, пока из его горла вырывалось едва слышное, глухое рычание.
Превозмогая внезапный озноб, Кэтрин повернулась обратно к раздвижным стёклам.
Сквозь кружащиеся хлопья снега проступила фигура. По дорожке между озером и участком медленно шёл одинокий мужчина в длинном тёмном пальто и чёрной вязаной шапке. Кэтрин поставила кофе, быстро загасила сигарету в пепельнице и шагнула к одному краю раздвижных стёкол. Она наклонила голову, пытаясь разглядеть небольшую парковку между своим домом и соседним коттеджем, но там виднелся лишь её старый «Форд Бронко».
Чужак в такое время года, да ещё пешком, — это было почти невероятно.
Мужчина стоял теперь у основания ступеней. Он взглянул в обе стороны, потом поднял к раздвижным стёклам пару чёрных глаз — губы сжаты, из ноздрей в морозный воздух тянутся струйки пара.
Встретив его мёртвый взгляд, Кэтрин почувствовала, как новый холод сбегает по позвоночнику.
Она сделала всё возможное, чтобы выглядеть невозмутимо. — Могу я вам помочь? — спросила она, повысив голос, чтобы её услышали сквозь стекло. Мужчина смотрел на неё, не отвечая.
— Это частная собственность, могу я вам помочь? — Кэтрин запахнула халат у горла одной рукой и крепко затянула пояс другой. Неожиданный гость стоял в нескольких футах от неё, отделённый лишь несколькими ступеньками и большим стеклом. Обветренное лицо с глубокими морщинами мешало определить его возраст.
— Ничто не движется в снегу, — произнёс мужчина. Голос у него был хриплый и тугой, словно он редко им пользовался. — Дороги становятся хуже.
Это был весьма странный способ начать разговор, но она решила, что он, должно быть, увидел старую вывеску о сдаче коттеджей. Всё же — что этот человек делал в туристическом городке не только в разгар зимы, но и при надвигающемся снегопаде, который уже давал о себе знать? Она немного наклонилась к раздвижному стеклу. — Извините, но мы больше не работаем.
— Очень холодно.
— Вы не понимаете. Я больше не могу сдавать жильё, мы закрыты.
— Очень холодно, — повторил мужчина.
Кэтрин покосилась на раздвижное стекло, проверяя, заперто ли оно. — Если вы вернётесь на главную дорогу и...
Мужчина покачал головой и указал в сторону, откуда пришёл. Маленькая девочка стояла, съёжившись в зимнем пальто, капюшон надвинут на голову так, что лица не было видно. Судя по сложению, ей было не больше шести-семи лет. — Она всего лишь ребёнок, — произнёс он монотонно.
Кэтрин отмахнулась от волны вины. — Где ваша машина?
Мужчина молчал, смотрел на неё так, словно не понял вопроса.
Его поведение было в лучшем случае странным, в худшем — крайне подозрительным. Но что, если он просто дезориентирован? В таком пустынном месте у них непременно должна быть машина. Может, они попали в аварию. Или, может, он какой-нибудь маньяк.
Или, может быть, подумала она, я параноидальна.
Разве она не обвиняла Джеймса в том же, когда он только начал сомневаться во всём, что видел и слышал? Все объяснения, все рационализации были испробованы, но однажды признанное — уже не остановить, и те вещи, что его преследовали, не заставить уйти.
Теперь каждый день был борьбой за то, чтобы они не преследовали и её.
Озеро сделало это с ней — с ними обоими, — всё началось с озера, с этого чёртова озера. Оно сделало так, что она никогда не была вполне уверена, какие эмоции реальны, а какие — воображаемы. Оно отняло у неё так много и оставило так мало, что в большинстве дней было почти невозможно отличить подлинный страх, утрату и растерянность от бессвязных блужданий, которые нередко носились в её голове.
Хотя ей было ужасно неловко прогонять их, она была одна посреди нигде и практически не имела выбора. Если мужчина не был готов лучше объяснить свои обстоятельства, она не могла ему доверять.
— Мне жаль, — сказала она.
Мужчина молча смотрел на неё, пока падающий снег быстро накапливался на его неподвижной фигуре. Не желая, чтобы он понял, что она одна, она оглянулась и сделала вид, что зовёт кого-то. — Дорогой, не мог бы ты выйти сюда на минутку? Тут кто-то пришёл.
Кэтрин повернулась обратно к террасе, готовая продолжить розыгрыш, но мужчины и маленькой девочки не было.
Это было невозможно. Как мужчина и маленькая девочка могли просто исчезнуть в воздухе? Кэтрин подошла ближе к раздвижным стёклам, пытаясь охватить взглядом как можно больше участка, но их нигде не было.
Голоса зашептали ей — пронеслись сквозь разум, как ветер, неразборчивые и мимолётные, исчезнувшие прежде, чем из них удалось извлечь хоть какой-то смысл. Она медленно отступила от раздвижных стёкол, всё ещё придерживая халат, словно это могло каким-то образом защитить её, и прислушивалась к звуку сердца, бьющегося о стенки грудной клетки.
Если бы мужчина и девочка просто ушли, они не успели бы выйти за пределы её поля зрения так быстро. Мог ли нарастающий снегопад скрыть их отступление?
Она вгляделась в медленно усиливающийся буран, наблюдая за кружащимися хлопьями.
Но там ничего не было. Никого.
Озноб пробежал по позвоночнику и расплылся по основанию шеи и плечам.
Пальцы и пальцы ног покалывало; она широко развела руки и затрясла ими, пытаясь прогнать иголки.
Ты не можешь спасти себя, Кэтрин. Как ты могла бы спасти меня?
— Боже мой, Джеймс, — тихо произнесла она, — вот так было и тебе?
Всё хорошо, — говорил он ей, стоя у этих же самых раздвижных стёкол перед тем, как исчез, — слёзы текли по лицу, а он смотрел в ночь, видя то, чего не мог видеть никто другой.Это я. Я тот, кто должен уйти — неужели ты не понимаешь? Это я, Кейт. Я тот самый.
И теперь, может быть, те же тени захотели и её.
Нет, сказала она себе. Чёрт возьми, нет. Джеймс был безумен. Джеймс был психически болен, а она — нет. Она снова и снова уверяла себя, не отрывая взгляда от участка в поисках нарушителей: она совершенно разумна. Должно быть объяснение, разумное объяснение.
Должно быть.
Ты слышишь их? — однажды спросил Джеймс — скорее утверждение, чем вопрос, — голова чуть склонена набок, он прислушивался к тишине.
Что слышать, Джеймс? — спросила она, изо всех сил сдерживая слёзы, пытаясь как-то достучаться до него и вытащить с того края, к которому завело его безумие.
Шаги. Ты слышишь шаги?
Она их не слышала, но теперь задавалась вопросом: не изменится ли и это скоро.
Единственными звуками, что окликали её в ту минуту, были воспоминания о прошлой ночи, когда она наконец уступила и отправилась вместе с Марси к Жаку, её советнику-ясновидящему.
Марси явилась к Кэтрин на своём новом внедорожнике — громоздком монстре, придавшем новый смысл слову «вычурность».
Хотя она обожала Марси, её показная натура и броский облик нередко смущали Кэтрин, сама предпочитавшую держаться в тени при любой возможности. И всё же какая-то малая часть Кэтрин завидовала уверенности подруги и её способности так бесстыдно привлекать к себе внимание.
— Эй! — вопила Марси, перекрикивая орущую магнитолу. — Ну разве не прелесть? Я взяла самый большой и дорогой, что был на стоянке!
— Боже, Марси, — сказала Кэтрин, карабкаясь в этот монстр, — ты уверена, что это достаточно большое?
Раз она впервые шла к ясновидящему, Кэтрин не знала, как одеться, и, подтягиваясь в салон, была рада, что выбрала джинсы и свитер.
— Я ещё взяла систему с восемью динамиками и CD! — Чтобы подчеркнуть это, она выкрутила громкость до той точки, где весь автомобиль вибрировал под звуки техно-дэнс-музыки. — Как на гастрольном автобусе! — крикнула она. — Не позорище ли?
— Я думала, ты собиралась взять что-нибудь практичное! — крикнула в ответ Кэтрин.
— Собиралась, но теперь Люк взбесится, узнав, что я купила такую дорогую и никому не нужную штуку! Я намерена тратить его алименты так быстро, как он их присылает. Хотела что-нибудь по-настоящему возмутительное и безобразное!
Кэтрин потянулась и убавила магнитолу. — Цель достигнута.
— Я жила в местах, не таких уютных, как этот салон. — Она ухмыльнулась. — Зато хоть в снегу не застрянет.
— Просто ужас, — сказала Кэтрин, с трудом сдерживая смех. Хотя Марси была одним из добрейших людей, которых Кэтрин когда-либо знала, её кипучей и лихорадочной энергии обычно хватало бы разве что завзятым любителям стимуляторов; тонкость существовала для неё лишь как расплывчатое понятие. Словно желая доказать этот тезис, Марси оделась в облегающий топ с леопардовым принтом, столь же тесную чёрную юбку, чёрные колготки, модные сапоги и кожаную куртку — совершенно неподходящий наряд для такой погоды, но исключительно в духе Марси. Макияж был густой, волосы уложены и начёсаны высоко, как у поклонницы рок-звёзд 1980-х, ногти покрашены неоново-розовым лаком. Висячие бриллиантовые серьги, сверкающие даже в тусклом свете, покачивались в каждом ухе; шею и пальцы украшало множество золотых цепочек и колец. Хотя ей было сорок три, она по-прежнему подавала себя как двадцатилетняя гулёна, и порой ей это сходило с рук — правда, лишь на расстоянии.
— Не волнуйся, как бы ты ни нервничала, — сказала Марси. — Жак — очень крутой, не пугающий и не жуткий. Я познакомилась с ним на ярмарке ясновидящих в торговом центре несколько лет назад и с тех пор хожу к нему каждые несколько месяцев. Многие в городе, кстати, тоже. Хотя к нему приезжают клиенты со всей Новой Англии. Он очень хорош, если ловит от тебя правильную энергию, так что просто доверься ему и сохраняй открытый разум, хорошо?
Кэтрин беспомощно кивнула.
— С юных лет к нему стали приходить духи-наставники, они рассказали ему о его даре и о том, что он должен использовать его во благо другим, — вот с тех пор он этим и занимается.
— Понятно.
— Знаю, звучит странно, да? — Марси подмигнула и понимающе улыбнулась. — Подожди — сама увидишь.
Жак — без фамилии, просто Жак: «Как Принс!» — восклицала Марси — жил в скромном домике на берегу на другом конце города и принимал клиентов в гостиной, убранной как из глянцевого архитектурного журнала. Высокий и угловатый мужчина лет тридцати пяти с безупречно уложенными волосами и брендовой одеждой — он куда больше вписался бы в шикарные улицы Беверли-Хиллс, чем в такой маленький и непритязательный городок, как Блиссфул-Пойнт. В ту же минуту, как Кэтрин его увидела, она поняла, что не раз встречала его в городе на протяжении этих лет.
— Кэтрин, — произнёс он приятным голосом, — рад встрече с вами.
Она улыбнулась и пожала ему руку. Тёплую и гладкую. — Взаимно.
Марси права, подумала она. В Жаке нет ничего жуткого. Меньше всего он походил на предсказателя судеб.
— Прежде чем мы начнём, — сказал он, указывая на плюшевый диван, куда Кэтрин и Марси должны были сесть, — важно, чтобы вы чувствовали себя как можно удобнее. Бояться нечего. Я не поклонник дьявола и не сумасшедший. Зарабатываю на жизнь в сфере графического дизайна. Это я делаю по совместительству. Это дар от моих духов-наставников.
Кэтрин кивнула и улыбнулась, не зная, как ещё отреагировать. Она опустилась на диван. Он был удобным, и она расслабилась, позволив подушкам окружить её.
— Сразу расставим кое-что по местам, — продолжил Жак. — Блиссфул-Пойнт — маленький город. Принимая это во внимание — а также то, что Марси упоминала вас в наших сеансах, — я, конечно, уже в какой-то мере знаю, кто вы. Мне известно, что вы управляете домиками на озере и что ваш муж Джеймс исчез чуть больше года назад. Я также знаю о маленьком мальчике, утонувшем там. Кроме этого и нескольких незначительных деталей, появившихся в газете, когда произошли те события, — о вас лично я не знаю практически ничего. Понятно?
— Понятно.
Комната была слабо освещена — горела лишь небольшая лампа на столике между ними, — но это скорее создавало уютную, интимную атмосферу, чем пугающую. Здесь было тепло и гостеприимно, и разлитое в воздухе чувство покоя и безопасности Кэтрин приняла с благодарностью.
— Если хотите, есть белый «Зинфандель», — сказал Жак, кивая на три бокала вина на кофейном столике. — Помогает расслабиться.
Марси схватила свой, но Кэтрин вежливо покачала головой.
Жак тепло улыбнулся. — Он там, если понадобится, хорошо?
За окном, в темноте, начинался снег. Лёгкие хлопья кружились — тот нежный, первый снег, что нередко предвещает начало метели. Он всегда приходит первым, этот редкий и безобидный с виду снег, — и почти всегда за ним следует куда более серьёзный.
— Не знаю, рассказала ли вам Марси, как я работаю, но я не пользуюсь картами, чайными листьями или чем-либо подобным, — объяснил Жак. — Мне нравится держать в руках что-нибудь ваше — или вашего мужа, если вы хотите, чтобы я сосредоточился на нём. Я вижу, вы носите обручальное кольцо.
Кэтрин взглянула на руку. Ни разу, ни на секунду она не снимала золотое кольцо за все годы их с Джеймсом брака. — Да, — сказала она с некоторым замешательством. — Я... по-прежнему ношу.
— Вы позволите мне подержать его, пока мы разговариваем?
Она не раз была близка к тому, чтобы снять его после исчезновения Джеймса, но так и не сделала этого. — Не знаю, — неловко ответила она. — Уверена, звучит глупо, но я не снимала его с тех пор, как он надел его мне на палец.
— Нет, совсем не глупо. — Жак широко улыбнулся, открывая ряд идеально белых фарфоровых зубов. — Я предложил это лишь потому, что обручальное кольцо, будучи столь личным предметом, нередко очень эффективно. Но вам важно чувствовать себя комфортно, Кэтрин, это здесь главное.
Марси довольно бесцеремонно ткнула её локтем и выразительно уставилась на кольцо.
— И вы! — сказал он игриво, указав пальцем на Марси. — Ведите себя прилично.
Марси изобразила в ответ игривую гримасу, откинулась поглубже в диван и отпила вина. — Я только хочу помочь.
Кэтрин некоторое время смотрела на кольцо, не говоря ни слова.
— Пусть мысли, воспоминания и чувства, которые вы сейчас переживаете, текут свободно.
Мягкий звук его голоса нарушил её сосредоточенность.
— Пусть они приходят к вам, — сказал Жак. — Пусть захлёстывают вас, как нежные волны.
Кэтрин повернула кольцо и медленно потянула его через костяшку пальца. — Думаю... думаю, это будет хорошо. — Она на мгновение замешкалась, глядя на него на своей руке, потом сдвинула с кончика пальца. Глубокий ров из гладкой бледной кожи остался на его месте. Как шрам, подумала она.
Жак взял её руку в обе свои и мягко позволил кольцу перейти из её ладони в свою. С очередной тёплой улыбкой он слегка откинулся назад, отпустив её руки, и медленно покатал кольцо между пальцами, как будто проверяя его на изъяны. Глубоко вдохнул, задержал дыхание на несколько секунд, потом выпустил длинной струёй, закрыв при этом глаза. — Хорошо, — прошептал он куда-то в пространство. — Кэтрин, у вас есть родственники?
— Нет, родители оба умерли, и я единственный ребёнок в семье.
— Странно. — Жак нахмурился, не открывая глаз. Его пальцы скользили по кольцу. — Я ощущаю здесь сильное чувство групповой динамики, как будто вы часть более широкого сообщества. Обычно подобное я чувствую у близнецов или людей из больших и сплочённых семей, или как минимум у тех, кого связывают очень тесные братские или родительские узы.
Кэтрин взглянула на Марси. Та ответила взглядом, говорившим: «Не торопись».
— Ваш муж, — внезапно спросил он, — тоже был единственным ребёнком в семье?
— Джеймс был сиротой. Он так и не узнал наверняка, были ли у него братья или сёстры.
Жак помолчал несколько мгновений. — Я также ощущаю сильное чувство изоляции и одиночества. Почувствовать такую двойственность столь интенсивно в одном человеке — необычно. Возможно, энергия, которую я улавливаю, исходит более чем из одного источника. Такое случается.
— Это плохо? — спросила Кэтрин.
— Нисколько. — Его глаза оставались закрытыми, но быстро двигались под веками. — Знаю, вопрос покажется странным, и, пожалуйста, не обижайтесь, — но носил ли это кольцо ещё кто-нибудь?
— Нет, конечно нет, зачем бы...
— У вас и Джеймса были дети?
— Нет.Боже, он ужасен, — подумала она. —Что я здесь делаю?
— Вы уверены, что у Джеймса никогда не было детей?
— Да, уверена, — ответила Кэтрин тоном, из которого следовало, что терпение изменило ей. — Он был моим мужем. Мы поженились в начале двадцатых. Если бы он завёл детей в подростковом возрасте, вы не думаете, что он мог бы упомянуть об этом?
— Я не имею в виду ничего обидного, Кэтрин. — Жак медленно открыл глаза. — Я просто рассказываю вам то, что чувствую.
— Нет, на самом деле вы задаёте мне вопросы. Пока что результат — ноль из трёх.
Марси быстро выпрямилась. — Кэтрин, ты должна...
— Марси, — сказал Жак, не повышая голоса. — Пожалуйста. Всё в порядке, Кэтрин, выражайте себя свободно. Энергия чиста, а потому...
— Мой муж жив или мёртв? — внезапно спросила Кэтрин.
Его взгляд остался прикован к ней, но казалось, что он смотрит сквозь неё. Никакого признака того, что он воспринял её вопрос как вызов, которым тот и был. — Я чувствую его очень странно — очень далеко — и всё же... Трудно описать. Те, кто перешёл, ощущаются совсем иначе, чем те, кто ещё здесь. Я не говорю «умерли», потому что мы не умираем — мы просто меняемся. Но сейчас я чувствую странную смесь того и другого, как будто он близок к обоим — балансирует между ними. Так бывает иногда с теми, кто близок к переходу, но ещё не перешёл.
— Вы имеете в виду людей при смерти?
— Это один из примеров, да.
— Значит, он ещё жив?
— Я... честно говоря, не уверен, — вздохнул Жак, явно в замешательстве. — Если он перешёл, это произошло совсем недавно. Если нет и он ещё здесь, то он нездоров и долго не продержится. Возможно, ему трудно перейти — так случается, если обстоятельства менее чем... скажем так, «благоприятны». Иногда, если есть неразрешённые вопросы...
— Значит, он жив, но... что... болен?
— Да, если он ещё на этом плане бытия. Но я не могу быть уверен, что он здесь.
— Вы вообще в чём-нибудь уверены?
— Господи, Кэтрин, — сказала Марси. — Перестань быть такой негативной.
Жак успокоил её взглядом. — Прошу прощения, если мои ответы недостаточно конкретны для вас, Кэтрин. Я просто рассказываю то, что чувствую и воспринимаю. Иногда этот процесс идёт медленно, но чем дольше мы разговариваем, тем яснее становится картина.
— Прошу прощения, я...
— Не нужно, всё хорошо. Вы нервничаете и долгое время находитесь под большим давлением. — Жак взмахнул рукой, отгоняя негатив. — Должен вам сказать, что чувствую очень сильное присутствие детей. Прошу прощения, но не могу от этого отделаться. Это ощущение вполне отчётливое.
Кэтрин смотрела на него, не говоря ни слова.
— Если вопрос слишком личный, я пойму, но...
— Нет, у меня никогда не было аборта, — сказала она. — Детей не было.
— Вокруг вас много детей, Кэтрин.
— Говорю вам, детей не было.
Его глаза закрылись. — А я говорю вам... они есть.
— Это смешно, какое это имеет отношение к...
— Возможно, это не буквально, — объяснил он. — Они могут символизировать что-то иное в вашей жизни, разуме, сердце или душе.
— Что именно?
— Это пока не вполне ясно мне. — Жак несколько раз прочистил горло, словно подавляя кашель. — Но страх — ясен. Ваш страх. Вы... вы боитесь. Глубокий страх, пронизывающий прямо до души. Он почти детский по своей интенсивности.
Кэтрин почувствовала, как холод лизнул затылок.
Его пальцы массировали золотое кольцо. — Вы... Боже мой, вы в ужасе. Но вы... вы сами не вполне понимаете почему, не так ли?
— Нет, — тихо сказала она. — Не понимаю.
— Я чувствую... воду. Обычно это хороший знак. Она, как правило, символизирует очищение или возрождение. Разумеется, поскольку вы живёте у озера, это может просто означать именно это. Но её так много. Я получаю её в таком количестве, так много, что это похоже... похоже на то, как будто я тону. — Он снова прочистил горло — на этот раз громко. — Это озеро, не правда ли? Вот в чём дело. Вы боитесь озера.
Холод покинул её, сменившись странным, медленно растекающимся теплом. — Да, я... — Она взглянула на Марси, которая смотрела на неё с нетерпением. — Да, озеро меня больше не успокаивает, это правда.
— Но вы говорите, что не знаете, почему?
— Верно.
Он кивнул, всё ещё с закрытыми глазами. — Но это больше чем дискомфорт. Это страх. Вы боитесь озера, вы... вы его ненавидите.
— Да.
— Как вы жили там с таким уровнем страха? Это поразительно.
— Долгое время мне было плохо ещё до исчезновения Джеймса. Он всё время шёл вниз, и...
— Боже мой, такая тьма, когда вы его упоминаете. Я чувствую, как она движется сквозь меня и нарастает каждый раз, когда вы произносите его имя.
— Он был болен, — сказала она. — Он страдал, постепенно теряя связь с реальностью.
— Вы думаете... — Жак надел обручальное кольцо на кончик левого указательного пальца, а другой рукой обхватил его и медленно вращал. Его глаза открылись и нашли Кэтрин. — Вы думаете, Джеймс всё ещё там?
Она сделала над собой усилие, чтобы проглотить. Никому прежде она этого не говорила.
— Вы думаете, что он всё ещё на озере, — произнёс Жак — уже не вопрос. — Но не как раньше. Не... совсем.
— Да, — тихо сказала она; вызывающий тон сменился чем-то больше похожим на дискомфорт. — Я... ну, думаю, что, возможно, это так, но... только в каком-то смысле. Думаю, его память может сохраняться, и...
— Нет, это не так. — Его выражение изменилось, словно в голове прояснилось. — Вам нужно быть со мной честной. Вы думаете, что он всё ещё там, но... что это не совсем он. Вы думаете, что, может быть, таким он никогда и не был. Вы ставите под сомнение всю свою жизнь с ним и...
— Вы ошибаетесь. — Кэтрин взяла себя в руки.
— Разве, Кэтрин?
— У нас были многие счастливые годы вместе.
Жак покачал головой. — Такая скорбь, она... она такая тяжёлая. Он... Он ещё не перешёл, Кэтрин. Теперь яснее: я... не думаю, что он ушёл полностью. Он бежит. Джеймс бежит, но он не один.
— Джеймс мёртв, — ровно произнесла Кэтрин.
— Мы не умираем. И если бы вы верили в это, вас бы здесь не было.
— Я хотела бы получить обратно своё обручальное кольцо, пожалуйста. — Кэтрин протянула руку. — Думаю, мне пора идти.
— Он не один, — снова произнёс Жак.
— Кольцо, пожалуйста, можно ли мне его вернуть?
— Он с детьми.
Кэтрин встала — всё тело дрожало. — Верните мне обручальное кольцо.
— Он с детьми, Кэтрин.
— Никаких чёртовых детей нет!
Марси вскочила, отставила вино и потянулась к Кэтрин. — Всё хорошо, дорогая, успокойся.
Жак протянул ей кольцо. — Прошу прощения, что напугал вас. Иногда в пылу момента моя концентрация такова, что я впадаю в нечто похожее на транс.
Кэтрин выхватила кольцо, но не надела на палец. Вместо этого бросила его в сумочку. — Это была плохая идея. Я... прошу прощения, не хочу проявлять неуважение в вашем собственном доме, но я... Сколько я вам должна?
— Это не ярмарка, Кэтрин.
— Вы всё же ожидаете, что я заплачу?
— Я хотел бы продолжить, — сказал он. — Знаю, вам трудно, но думаю, важно копнуть глубже. Меня не интересуют деньги. Я пытаюсь вам помочь, и я улавливаю что-то очень интенсивное...
Она достала из бумажника двадцать долларов и положила на кофейный столик. — Если этого недостаточно — вышлите мне счёт.
— Я искренне сожалею, что расстроил вас.
— Спасибо, знаю, намерения были благими. — Кэтрин через силу улыбнулась. — Я достаточно выставила себя на посмешище сегодня вечером. Спасибо за ваше время. Марси, идём.
Марси поспешно собрала вещи. — Прости, Жак, она иногда бывает эмоциональной и...
— Кэтрин? — сказал он, не обращая внимания на Марси и медленно поднимаясь с дивана.
Она обернулась и посмотрела на него.
— Это всё само собой не уйдёт. Вам нужно встретиться с этим лицом к лицу и по возможности разрешить.
— Да, понимаю. Спасибо за ваше время.
— Вы планируете переехать с озера, — сказал он внезапно.
Она кивнула.
— Это хороший план. Сделайте это как можно скорее. Я чувствую очень много негатива вокруг него, очень тёмную энергию, которая... очень... тревожит. Здесь есть что-то большее, чем вы знаете, — большее, чем знаю и понимаю я, — что-то экстраординарное. Но тем не менее — пребывание там вам больше не на пользу.
— Вы имеете в виду, что это небезопасно.
Жак смотрел на неё, но не добавил ничего более.
Взгляд его глаз промчался сквозь её мысли и медленно растворился в воспоминании, уступив место кружащимся хлопьям здесь и сейчас за раздвижными стёклами.
Снег усиливался.
Кэтрин прошла в соседнюю кухню и взяла телефон.
Гудка не было.
Она быстро прошла в спальню и попробовала другой аппарат — тоже молчание. Было вполне обычным делом, что провода обрывались во время такого сильного снегопада, а когда это происходило, ремонтники обычно прибывали через несколько часов. В подобные метели, поняла она, это могло затянуться на несколько дней. И всё же она не могла отделаться от ощущения, что совпадение это слишком удобное. Пусть жизнь в Блиссфул-Пойнте была тихой и не знала насильственных преступлений, очевидно, что незнакомец вполне мог перерезать телефонные провода до своего внезапного появления. То, что с ним была девочка, не освобождало его от подозрений. Некоторые преступники даже используют детей как щит или приманку — способ завоевать доверие ничего не подозревающих жертв. Она читала о подобном.
Вокруг вас много детей, Кэтрин.
Кэтрин вернулась в кабинет, нашла мобильный телефон на журнальном столике и раскрыла его. Нет сигнала. — Ну конечно, — пробормотала она. — Так и должно быть, не правда ли?
Она расхаживала по кабинету, прихлёбывая уже еле тёплый кофе и бормоча под нос множество возможностей, теснившихся в голове. Барни устроился на спинке кресла в углу и наблюдал за происходящим острыми, но бесстрастными глазами.
— Ты тоже их видел, — сказала она, вспоминая, как кот зарычал при появлении мужчины.
Но что ещё ты видишь? — подумала она.Что ещё ты знаешь?
Барни медленно закрыл глаза, а потом так же медленно открыл снова.
Она подумала о маленькой девочке — такой крошечной и беспомощной, спрятавшей лицо в капюшоне пальто, пока буря бушевала вокруг. Кэтрин слишком хорошо знала, насколько холодными бывают здесь зимы, как ветер с озера пронизывает насквозь, как нож. Вина накатывала волнами, принося с собой воспоминания о маленьком японском мальчике — его безжизненное тельце, мокрое, безвольное, поглощённое, а потом исторгнутое озером.
Пешком и в таких условиях мужчина, возможно, продержится, но маленькая девочка — точно нет. Конечно, у них должна быть машина, — убеждала она себя. Даже если она съехала с дороги, они могли укрыться в ней и пережить бурю на холостом ходу обогревателя — пока погода не спадёт или не придёт кто-то на помощь. Не так ли? Но если двигатель заглох, она знала: долго в кузове автомобиля они не продержатся. Не при такой температуре.
Она видела, как Джеймс рыдает и качает мёртвого японского мальчика на руках, крошечные конечности безвольно раскачиваются, как у брошенной куклы, пока родители смотрят. Их лица выжжены в сознании как клеймо — и хотя Кэтрин научилась забывать многое, откладывать в сторону или притворяться, что этого не было, и двигаться дальше, как того требует жизнь, лица той молодой пары к числу забытых не относились.
Барни с сдержанной, но преданной сосредоточенностью молча наблюдал за ней, словно прочитал её мысли и теперь ждал решения.
Кэтрин отставила кофе и снова попробовала мобильный. На дисплее высветилось:Поиск сигнала. Она закрыла телефон и прошла в спальню.
Не задумываясь, она сбросила халат и мельком увидела своё отражение в напольном зеркале в полный рост в углу. Она застыла на месте, словно никогда прежде не видела себя без одежды. Первым делом взгляд упал на рёбра. За прошедший год она сильно похудела, и они теперь выступали под кожей — ограда из костей под грудью, поднимавшаяся и опускавшаяся с каждым нервным вдохом. Живот был настолько плоским, что под определёнными углами казался почти впалым, а лицо выглядело навязчивым — некогда мягкие черты сейчас были покрыты лишь тонким слоем кожи, натянутой поверх острых склонов и заострённых бугорков. Она чуть повернулась, привстав на цыпочки. Никогда пышной — второй размер с самой старшей школы, — но грудь, хотя упругая и красивой формы, казалась чуть меньше, чем прежде; как и ноги и ягодицы, она, казалось, принадлежала женщине моложе сорока пяти лет. Похудание создавало схожие иллюзии и в остальных частях тела — в большинстве своём отрицательные.
В прежние годы она была сильнее, более жилистой и крепкой, а теперь выглядела хрупкой, изнурённой, тревожной и слабой. Тёмные круги обводили красные от усталости глаза, словно маска енота, губы были бледными и потрескавшимися.
Она очень медленно поднесла палец к губам, коснулась сухой шелушащейся кожи — как будто проверяя, действительно ли смотрит на себя.
Боже, помоги мне, — подумала она.Ближе к концу Джеймс выглядел именно так.
Кэтрин никогда в жизни не чувствовала себя такой уязвимой, и собственная нагота лишь усугубляла это. Она быстро переоделась — джинсы, ботинки, водолазка, тяжёлый шерстяной свитер — и, пока одевалась, убедила себя, что хотя бы попытка доехать до города будет лучшим выбором. По дороге можно будет воспользоваться платным телефоном на заправке, сообщить телефонной компании об обрыве линии, а заодно заехать в полицию и рассказать о странном мужчине с маленькой девочкой.
Вместо того чтобы смотреть на собственное отражение, она сосредоточила взгляд на отражении пола за спиной и вспомнила, как однажды ранним вечером обнаружила Джеймса, скорчившегося там на полу — дневник прижат к груди, он сидел на полу и бормотал что-то вполголоса, ведя беседу, в которой никого не было, но кивал оживлённо, как будто убеждённый в присутствии других. Как обычно, лицо его было измученным и перекошенным от ужаса, но в тот раз он выглядел чуть более управляемым — как будто торговался, переговариваясь со своим рассудком. Почуяв, что она в дверях, он резко обернулся — с таким видом, как бывает у ребёнка, застигнутого за чем-то, чего ни один родитель бы не одобрил.
Не входи, — сказал он, голос дрожал.Не входи сюда, я... ты не можешь войти сюда сейчас.
Джеймс, пожалуйста, — умоляла она, —я так больше не могу. Тебе нужна помощь. Тебе нужно позволить мне получить помощь для тебя.
Джеймс покачал головой.Помощи нет.
Большинство ночей она теперь проводила на диване — с тех пор она так и не смогла чувствовать себя полностью спокойно в этой комнате.
Голос Жака вернулся к ней.Пребывание там вам больше не на пользу.
Кэтрин заставила себя отойти от зеркала, но остановилась у дверцы спального шкафа, где её внимание привлекло не воспоминание — что-то иное. Она присела и сосредоточила взгляд на охотничьем ружье, прислонённом к дальнему углу.
Ружьё принадлежало Джеймсу. Она стреляла из него лишь дважды — несколько лет назад, когда он настоял на том, чтобы она усвоила основы обращения с оружием на всякий случай. Судя по всему, он сам чувствовал себя с ним ещё более неловко, чем она, и она с трудом могла представить кого-либо из них с оружием, но оно было куплено как мера предосторожности — потенциально необходимое зло.
Здешние зимы бывают пустынными, — сказал он однажды.Сейчас никогда не знаешь.
В голове мелькнуло воспоминание о мужчине с чёрными глазами. Что если он поджидает её где-то снаружи? Что если, обрезав телефонные провода, он знал: рано или поздно она выйдет к «Бронко» и поедет за помощью? Она сама идёт в ловушку. Весь сценарий звучал нелепо, но страх и неопределённость были удушающими — и отнюдь не воображаемыми.
Помощи нет.
Сердце гулко стучало. Кэтрин схватила ружьё, коробку патронов и направилась к двери.
Карло начал утро так, как начинал большинство утр: с похмелья и смутного чувства вины по этому поводу. Как правило, его сон был пьяным, без сновидений и глубоким, но время от времени он всё же видел сны. Редко приятные — и та ночь не была исключением. Ему снились Джеймс, Кэтрин и озеро — в этом он был уверен, — но вспомнить какие-либо конкретные детали не мог. Всё, что осталось, — жуткое ощущение ужаса и боли, смутное и бесформенное.
Он обвёл взглядом квартиру, заставленную пустыми бутылками из-под виски, и вздохнул. Сон был не единственным, что он не мог вспомнить толком. Пустые бутылки свидетельствовали о том, что он выпил всё, а большая часть вчерашнего вечера была в тумане.
Сегодня всё будет иначе, — сказал он себе. Конечно, он давал себе это обещание почти каждый день, но на этот раз был настроен выполнить его — сделать что-нибудь хорошее, что-нибудь положительное. Он займётся делом для Кэтрин — даже если она не дала на то явного благословения, и в конечном счёте она увидит, что он действует в её лучших интересах. Карло уже давно так себя не чувствовал.
Что-то потянуло его к книжному шкафу. Среди бесчисленных книг в мягких и редких твёрдых переплётах хранился фотоальбом, составленный ещё в студенческие годы. Он чудесно запечатлел то время — преимущественно вечеринки и студенческие комнаты, девушки, с которыми он встречался, и те, с которыми только хотел бы, друзья и возлюбленные, и, конечно, разные снимки их с Кэтрин. Хотя они очень много для него значили, Карло нередко находил прогулки по дорожке памяти слишком болезненными, чтобы на них решиться, и потому редко в них углублялся. На самом деле он не перелистывал альбом столько, сколько мог вспомнить, и хотя что-то подсказывало ему, что сегодня, пожалуй, не лучший момент для ностальгии, он чувствовал необъяснимое влечение взглянуть на старые фотографии.
Карло присел у полки с альбомом. Тот выглядел странно — словно не на месте или не совсем правильно. Это, без сомнения, был его фотоальбом — другого у него не было, — но выглядел он слишком новым. Он помнил обложку более старой и несколько потрёпанной. — Странно, — сказал он сквозь зевок. Вытащив альбом, он протёр глаза, попытался сосредоточиться и раскрыл его.
Сдвинув брови, он вдруг почувствовал, как сердце провалилось, а потом тут же заколотилось с такой силой, что стало трудно дышать.
Страницы были пустыми.
Он перелистывал страницу за страницей, с каждой новой становясь всё более лихорадочным, — пока не добрался до конца. Ничего — ни одной фотографии, ни следа их, ни малейшего признака того, что в альбоме когда-либо хранился хотя бы один снимок. Но как это возможно? Куда они все делись?
Хотя Карло понимал, что это нелепо, он осмотрел пустое место на книжной полке — не высыпались ли все фотографии. Ничего. Он снова взялся за альбом. Это выглядело как тот же альбом, что стоял у него годами, но не мог им быть. Он отчётливо помнил потёртости на том.
— Тогда откуда взялся этот? — пробормотал он. — И куда делся мой старый?
Карло попытался вспомнить, не покупал ли он в какой-то момент второй альбом и просто забыл. И всё же, даже если бы это было так, он знал — от первого он никогда бы не избавился. Те фотографии для него слишком много значили.
Он бросил пустой альбом в сторону и принялся рыться в книжном шкафу, вытаскивая книги, пока полки не опустели.
Неужели он выбросил или потерял альбом в одном из пьяных угаров? Неужели мог сделать подобное и не иметь никаких воспоминаний об этом? Казалось невозможным. Выпивка регулярно выедала ему память, но он с трудом верил, что мог забыть, как уничтожил что-то столь для него важное.
Растерянность и страх уступили место подавленности и ненависти к себе. — Ну и болван, — произнёс он, убеждая себя, что сам виноват в пропавших фотографиях. Должно быть, он что-то с ними сделал, пока был пьян. Какое ещё могло быть объяснение? Карло опустил взгляд на открытый альбом у своих ног.
На него смотрели голые страницы в прозрачных кармашках.
Казалось, будто само его прошлое исчезло — украдено во сне.
Или как будто его никогда и не существовало.
После долгого душа он выехал из квартиры на окраину города, пробираясь по просёлочным дорогам к заброшенному участку, в глубине которого стоял трактир.
На стоянке было только два автомобиля — одна полицейская машина без опознавательных знаков и мотоцикл. В тёмных окнах светились неоновые пивные вывески. Снег начался ещё прошлой ночью, но, по сводкам погоды, самое страшное было ещё впереди.
Войдя в бар, Карло на мгновение дал глазам привыкнуть к полумраку. Он сфокусировал взгляд и увидел Реджи в кабинке у дальней стены. Тот выглядел не к месту и напряжённо — безошибочный cop.
— Как дела? — сказал округлый бармен.
Карло стряхнул снег с куртки. — Хорошо, братан, как ты?
— Что принести?
— Только чёрный кофе, когда будет время, — Карло указал на кабинку с Реджи и направился туда. — Я вон там.
Он ещё не успел добраться до кабинки, как Реджи поднялся и протянул руку. Он по-прежнему производил внушительное физическое впечатление. — Карло Дамоне, — произнёс он с широкой белозубой улыбкой. — Человек. Легенда.
— Собственной персоной, детка. — Карло протянул руку и наблюдал, как она исчезла в огромной лапище Реджи. — Как дела, Редж?
— Как обычно, — сказал тот. — Ты неважно выглядишь, Дамоне.
Карло устроился в кабинке. — Я и чувствую себя неважно.
— Приятное местечко, — сказал Реджи с сарказмом, таким густым, что его можно было нарезать ломтями. — Не совсем семейное заведение. Сошёл бы ресторан — или кофейня.
— Здесь хороший кофе и приличный гриль. Хорошие завтраки.
— Я, наверное, не должен торчать в месте, где похоже, что из мужского туалета торгуют крэком, — понимаешь, что я имею в виду?
Появился бармен с кофе для Карло и поставил кружку перед ним. — Я решил, что здесь у нас будет уединение, вот и всё, — сказал Карло, как только бармен ушёл. — Господи, расслабься, это просто бар с кухней.
— Ты случайно не по делам сюда? — спросил Реджи.
Карло почувствовал, как желудок ухнул. Некоторые призраки не перестают преследовать никогда. — Что за чёрт ты этим хочешь сказать?
— Ты знаешь что.
— Боже, я тебя не видел столько времени, и ты с этим?
— Должен спросить, приятель, прости.
— Я торговал наркотой в университете, чёрт возьми.
— Слушай, я не знаю, какова твоя жизнь сейчас, хорошо? Прости, что веду себя как придурок, но я уже не могу делать что попало.
Они не виделись с Реджи годами — буквально один-два раза с тех пор, как закончили университет, — а сейчас это был уже второй раз, когда он с ним говорил за меньше чем неделю. Первым был короткий звонок на домашний в Бостон: короткий разговор, за которым последовала просьба об услуге и информации.
На этот раз, когда Карло позвонил узнать, что удалось раздобыть, Реджи предложил встретиться лично.
— Это ты хотел встретиться, — напомнил ему Карло. — Я готов был сделать это по телефону. Если ты беспокоился о своей репутации, тебе стоило...
— Я думал, будет приятно повидаться, всё.
— Тогда зачем ведёшь себя как придурок?
Реджи переплёл пальцы обеих рук и с громким треском раздавил костяшки. После мгновения неловкого молчания его осанка несколько расслабилась, и он кивнул. — Это просто не как раньше — вот что я говорю. Мне нужно быть осторожным в выборе компании и мест.
— Ты до сих пор употребляешь, Редж?
— Конечно нет, я чёртов полицейский, что с тобой? —
— Просто интересно. Потому что в университете ты был одним из моих лучших клиентов.
Он подпёр подбородок рукой. — Подожди-ка, по-моему, несколько местных копов тоже.
Челюсть крепкого мужчины сжалась. — Университет — это было давно, Дамоне.
Карло спокойно отпил кофе. — Да, и правда.
Мышцы лица Реджи постепенно расслабились. — Принято.
— Мы все просто пытаемся дотянуть до конца дня, приятель. Лады?
— Лады. — Реджи кивнул с пониманием. — Без обид?
— Без обид. — Карло поднял кружку, и Реджи поднял свою в ответ. Он снова пытался держаться легко, но Карло чувствовал, что тот по-прежнему неловко себя чувствует.
— Честно, хорошо тебя видеть, Дамоне.
— Рад, что меня видят. — Карло через силу улыбнулся. Старый приятель был так же крепко сложён, как прежде, по-прежнему в отличной форме и впечатляющий в чёрном полосатом костюме. Волосы подстрижены коротко и аккуратно, в военном стиле, а тонкая полоска усов добавляла приятный штрих к общей внешности. На левой руке поблёскивало золотое обручальное кольцо, контрастировавшее с тёмной кожей. — Как там Дебби, ну, если не считать того, что ей приходится с тобой жить?
— Хорошо, — хохотнул Реджи.
— А дети?
— Дэниел — второкурсник в Бриджуотерском государственном колледже, а Сара обручилась. Свадьба запланирована на следующее лето.
— Боже, как мы состарились.
— Нет, просто все выросли.
Пока между ними снова повисла неловкая пауза, Карло воспользовался возможностью повнимательнее изучить Реджи. Тот выглядел отдохнувшим и здоровым, как и должен был выглядеть сорокапятилетний детектив полиции штата Массачусетс. Казалось, он замер примерно на тридцати — почти не постарел с тех пор. — Слушай, я знаю, что ты занят, — наконец сказал Карло, — и ценю, что ты нашёл время.
— Рад помочь, чем могу.
— Я сказал Кейт, что постараюсь раздобыть любую информацию о Джеймсе, какую смогу, и решил, что с твоими связями ты сможешь получить кое-что о нём такое, что нам вряд ли удалось бы.
— Она могла обратиться ко мне сама, я бы...
— Как я говорил тебе по телефону — ей всё это стыдно.
— Мы все старые друзья, нечего стыдиться. — Глаза Реджи чуть посветлели. — Рад слышать, что вы с ней по-прежнему близки. Кэтрин всегда была тебе хорошим другом, помогала держать тебя в узде.
— Ну да, у каждого свой крест. — Карло усмехнулся. — Ты виделся с ней во время всей той заварухи на озере?
— Мы коротко расследовали исчезновение её мужа, но в итоге дело было местным. Лично я не участвовал — в то время вёл другое дело, — но слышал об этом, как и все. Об этом несколько недель говорили везде. Мне было жаль. Надо было позвонить Кэтрин или хотя бы записку написать.
— У каждого из нас есть несколько «надо было», приятель.
Он пожал широкими плечами. — По всему, что я слышал, выглядело так, будто её муж просто однажды ночью ушёл и не вернулся. Жаль, конечно, но, к сожалению, такое случается постоянно.
Пока не успела наступить очередная пауза, Карло спросил: — Так что ты выяснил?
— Честно говоря, немного, но расскажу, что есть. — Взгляд Реджи переместился и снова остановился на нём. — По делу об утоплении ребёнка — я поговорил с несколькими местными, участвовавшими в расследовании. Все сходились в том, что мальчик просто упал, ударился головой и утонул. Даже коронер счёл это несчастным случаем.
— Но они могли ошибаться, правда?
— По-твоему, они ошиблись?
— Не знаю, просто спрашиваю — они могли ошибаться?
— Возможно? Конечно. Но я бы сказал — маловероятно.
— А справочная информация?
— Если ты рассчитывал на какое-то большое откровение — тебя ждёт разочарование. Было немного чего накопать, но кое-что я нашёл. — Реджи достал маленький блокнот из портфеля на сиденье рядом. — Похоже, твой парень был «малышом Доу».
— Что это ещё такое?
— Ну, как Джон или Джейн Доу, только младенец, — сказал он, раскрывая блокнот. — Священник нашёл его в церкви в каком-то глухом городке на западе штата — видимо, мать его бросила. Такое случается. Обычно находят что-нибудь, что помогает установить, кому принадлежит ребёнок, — не всегда, но как правило, — а в этом случае так и не нашли.
— Значит, у самого Джеймса не было представления о том, кто он такой.
— Грустно, знаю, но, как я говорю, такое случается. Ты ведь знал Джеймса?
— Немного.
— Подробностей я раздобыл немного, но он, по всей видимости, какое-то время жил в нескольких приёмных семьях — болтаясь туда-сюда, как многие из этих бедолаг, — пока в девять лет не оказался у супружеской пары Дарренa и Жозефины Ковингтон, где пробыл до совершеннолетия.
— Да, это я уже знал. — Карло сделал ещё глоток кофе. — Что ещё?
— По тому немногому, что мне удалось найти, этот человек вёл очень среднюю и ничем не примечательную жизнь. Ни тебе выдающихся достижений, ни серьёзных неприятностей. Никакой судимости — это точно. Сомневаюсь, что у этого человека был даже штраф за нарушение ПДД. — Реджи перевернул страницу блокнота. — Есть кое-какие сведения об образовании — где учился в школе и университете, — а также базовые данные о работе, но большая часть всё это очень давние сведения и, опять же, ничего примечательного. Плюс, купив то озёрное имущество в двадцать с небольшим лет, он большую часть жизни работал на себя, а это ограничивает количество сохранившихся записей.
— Что-то ещё?
Реджи посмотрел на него поверх блокнота. — Слушай, суть в том, что по всем признакам Джеймс прожил действительно ничем не примечательную жизнь. По крайней мере, до того, как исчез.
Карло допил. — Думаешь, он мёртв?
— Понятия не имею.
— А те, кто расследовал дело, что думают?
— Что ему надоела жена и он ушёл. Жаль, конечно, но, к сожалению, такое случается постоянно. Единственное — он не взял с собой ничего, и это и правда необычно. Скорее всего, поэтому они и зашли настолько далеко, что прочесали озеро. Он не взял кредитные карты, одежду, деньги — ничего, кроме того, что было на нём, и якобы какого-то дневника. И с тех пор никаких следов. Но мир велик, Дамоне, и люди исчезают каждый день — в таком количестве, что статистика поражает воображение. Многие просто уходят от своей жизни — скорее всего, так и было с этим парнем.
— Мне просто не складывается картина, — сказал Карло.
— Редко складывается. Проблема в том, что многие из тех, кто исчезает, не хотят, чтобы их нашли. И поверь — однажды растворившись в неизвестности, оставаться незамеченным не так уж сложно.
Карло устало кивнул. — Спасибо, что нашёл время. Я надеялся, что ты вытащишь что-нибудь, за что можно было бы потянуть, — может, помочь Кэтрин во всём разобраться, понимаешь?
— Жаль, что ничего полезного не нашлось, но этот парень был чистым. Настолько чистым, что это само по себе почти подозрительно, если честно, — но тем не менее чистым. И, думаю, не надо тебе объяснять — никто в какой-то момент... кроме поначалу, когда ты хотя бы должен рассмотреть такую возможность... никто ни в какой момент не подозревал Кэтрин. Её несколько раз опрашивали — достаточно обстоятельно, — и никто не верит, что произошло насилие, а если оно и произошло, то уже после его исчезновения — и Кэтрин к нему не причастна.
Карло опустил взгляд в кофе. — Просто из любопытства — ты что-нибудь нашёл на приёмных родителей?
— Немного, — сказал тот, снова обращаясь к блокноту. — Я не особо копал Ковингтонов, потому что ты сказал, что тебе нужна биография Джеймса. Если бы тебе нужна была информация на них, ты должен был сказать, я бы...
— Всё нормально, просто интересно, нашлось ли у тебя что-нибудь базовое о них — например, местонахождение.
Реджи заглянул в заметки. — На них у меня только то, что муж умер. Жена, Жозефина Ковингтон, имеет зарегистрированный адрес в Литлбруке, Род-Айленд. Но это всё. Я даже не уверен, живёт ли она там до сих пор или вообще жива, — информация двухлетней давности. Мог бы разузнать о них больше, но, как я говорил, если тебе нужна была справка на них, надо было сказать раньше...
— У тебя есть точный адрес Жозефины Ковингтон?
Он вырвал листок из блокнота и перенёс на него информацию. — Думаешь, она может что-то знать? — спросил он, пододвигая листок по столу.
— Скорее всего, нет, но, может, стоит поговорить.
Реджи снова выглядел неловко — словно кабинка была слишком мала для его комплекции, что, вероятно, было правдой. Казалось, он долго обдумывает ответ, прежде чем его дать. — Не понимаю, что это даст. Насколько я могу судить, Джеймс не поддерживал с этими людьми никаких отношений с детства, а если дата рождения, которую я нашёл, верна, Жозефине Ковингтон за восемьдесят, и она, наверное, не помнит, что ела на завтрак, не говоря уже о каком-то приёмном ребёнке почти тридцать лет назад. Но если хочешь — попробую разузнать о ней что-нибудь ещё.
— Не беспокойся, но спасибо. Вернусь и поговорю с Кэтрин, скажу ей, что тебе удалось найти Жозефину. Может, она сама захочет с ней поговорить.
Реджи закрыл блокнот и убрал его в портфель на сиденье.
— Надеюсь, у неё всё получится. Передай ей привет от меня, хорошо?
— Передам.
— Мне пора идти.
— Оставайся, позавтракаем, наверстаем...
— Не могу, нужно на работу. К тому же буря надвигается быстро. Уже становится плохо. — Реджи протянул руку. — Рад был повидаться, Дамоне.
Теперь, когда дела были закончены, было очевидно, что Реджи не может убраться отсюда достаточно быстро. Он сделал это, потому что считал нужным, а не потому что хотел. Карло понимал. Он был для Реджи не более чем призраком теперь — реликтом из какого-то прожжённого прошлого, которое тот предпочитал забыть; странной деталью, которая уже не вписывалась в картину.
Карло привык к этому. Он давно уже не был полезен или хотя бы занятен для тех, с кем разделял прежние дни. Для таких, как Реджи, он был одноразовым воспоминанием, которому лучше оставаться в прошлом, где ему место, — персонажем старых студенческих историй на вечеринках: хорошим для смеха и тёплых — или даже неловких — воспоминаний, но не для многого другого. В реальном мире он был напоминанием о том, что не все выходят из схватки целыми. Некоторые остаются позади.
Карло всё равно пожал ему руку и улыбнулся. — Да, приятель, ты тоже.
Кэтрин несколько минут смотрела на террасу и участок за ней. Новая волна вины накатила, когда она снова представила маленькую девочку в буране — упавшую или дрожащую где-то неподалёку, снег укрывает её, поглощает её маленькое тело, вбирая его в пейзаж. Мёртвую. Она видела девочку мёртвой среди деревьев — замёрзшей, как демоническая скульптура, жуткой и безнадёжной.
Не будь такой драматичной, — сказала она себе.
Но Кэтрин слишком хорошо знала: после гибели японского мальчика она больше не могла видеть или думать о детях, не думая о смерти. Даже в самых обыденных обстоятельствах — встречая детей на улице, видя, как они резвятся на детской площадке или ужинают в ресторане, — их невинные лица всегда превращались в смертные маски.
Раньше так не было — она когда-то любила общаться с детьми и наблюдать, как они играют на берегу озера, — хотя на протяжении большей части взрослой жизни тема детей в целом была для неё болезненной. В начале отношений они с Джеймсом решили не заводить детей — не потому что не любили их, а просто потому что предпочитали жизнь в свободе и вместе. Но они оба не вполне осознавали, насколько придётся отстаивать это решение на протяжении многих лет и насколько оно откроет их для частых насмешек. В представлении многих женщина без желания рожать была еретичкой, в каком-то смысле хулящей Бога и природу, — как если бы путь к тому, чтобы стать достойным и полноценным человеком, пролегал исключительно через деторождение.
Джеймс разделял её взгляды, соглашаясь, что дети усложнят их жизнь и изменят её до степени, которая его не устраивала. Он был счастлив с ней, их котом Барни, озером, домом и своим творчеством. Он был доволен, и вместе они были целы. Некогда, не так давно, они были целы.
— Это правда, — сказала она, превращая мысли в слышимые слова — как делала, пока Джеймс ещё был в доме рядом и мог их слышать. — Разве мы не были когда-то целы, Джеймс? Не так давно?
В ответ ветер швырнул снег в раздвижные стёкла. Кэтрин подошла ближе, обводя взглядом участок, с ружьём в руке.Как я, должно быть, нелепо выгляжу, — подумала она.Какой несусветной дурой я стала — стою здесь с этим старым ружьём, слежу за падающим снегом, боюсь заблудившегося мужчины и его маленькой дочери и каждой чёртовой вещи на свете и у себя в голове.
Кэтрин снова сосредоточила внимание на участке и, убедившись, что мужчина ни где-то рядом не прячется, ни не поджидает её на пути от раздвижной двери до машины, пошарила в сумочке в поисках ключей и вышла на улицу.
Она и представить не могла, насколько холодно. Закрыв за собой раздвижную дверь и уткнув подбородок в грудь, она огляделась, двигаясь быстро по ступеням террасы. Пересекая небольшой участок двора к «Бронко», она взглянула на ряды коттеджей. Тёмные, покрытые свежим снегом, они молчали среди неподвижного леса. Разбросанные по иначе нетронутой панораме, они выглядели более запущенными и обветшавшими, чем обычно.
Остатки тропы, уходившей в окружающий лес, привлекли её внимание: снег там был ещё не такой глубокий, форма тропы сквозь буран была ещё различима — едва-едва. Она вспомнила последний раз, когда они с Джеймсом шли по этой тропе — рука в руке, ранним вечером после ужина. Хотя оба уже перешагнули сорокалетний рубеж, он казался таким же крепким, как в двадцать — тело по-прежнему стройное и жилистое, шаг упругий. До безумия только Кэтрин начинала сомневаться в своих силах — только не Джеймс.
Думай о старости — станешь старым, — говорил он ей.Боже мой, Кейт, нам едва за сорок, мы ещё дети!
Для Джеймса время всегда было несущественным, возраст — границей сугубо психологической природы.
Это всё у тебя в голове, малышка.
Ирония, подумала она. Пожалуй, он был прав всё время.
С тяжёлым ружьём, неудобно прижатым вдоль тела, она отвернулась от тропы и снова оглядела участок.
Мужчины и маленькой девочки нигде не было.
Двигаясь так быстро, как позволял снег, она добралась до «Бронко» и потянула дверь со стороны водителя. Та открылась с громким скрипучим стоном, эхом прокатившимся по стоянке, пока она забиралась внутрь.
Рулевое колесо было ледяным даже сквозь вязаные перчатки, и лобовое, и заднее стёкла покрывала тонкая плёнка льда.
К счастью, двигатель сразу завёлся; она включила обогреватели и на мгновение обняла себя — взгляд застилало облако собственного пара.
Сквозь клубы тумана и ледяные прорехи на стёклах она наблюдала за обстановкой как могла, поворачивая голову из стороны в сторону в попытках охватить взглядом как можно больше. Мужчина мог быть где угодно, и если она его не заметит — он запросто подберётся незамеченным. Нахождение в кабине производило вдруг жуткое ощущение. Как в замурованном пространстве, представилось ей, — вот здесь, в этом холодном маленьком открытом пространстве, отрезанной от внешнего мира и всё же ощущающей его. Странно, как пребывание внутри чего-то такого заурядного, как легковая или грузовая машина, создаёт ложное ощущение безопасности — отделённости от остального мира, — словно оказавшись внутри, становишься невидимым. Как смотреть на жизнь из какого-то другого места, подумала она, — какого-то обособленного места.
Да, — прошептал ей Джеймс.Да.
Хотя тепло, заполнившее кабину, несколько смягчило первоначальный холод, её накрыла новая волна холода. Она содрогнулась, но, как только она прошла, включила «Бронко» и нажала на газ. Шины завизжали, скользя по льду под ними. «Бронко» качнулся, дёрнулся вперёд, но не тронулся с места. — Проклятье, — пробормотала она. Дворники скрипели при каждом движении, почти не улучшая видимости сквозь вихрь густых хлопьев. Она смотрела на густо заросшую дорогу через, казалось бы, бесконечный океан белизны, но не видела ни следа жизни. Если не считать рёва двигателя, пейзаж был погружён в мертвящую тишину.
После нескольких новых попыток она поняла: «Бронко» безнадёжно застрял. Без помощника, который бы толкнул, сдвинуть его не удастся.
Кэтрин распахнула дверь, спрыгнула с грузовика с ружьём и вернулась к основанию ступеней террасы.
Её охватило неприятное ощущение слежки.
Она оглянулась и на мгновение уставилась в лес.
Игнорируя ледяные иглы, щекочущие щёки, она развернулась и уже начала подниматься по ступеням, когда что-то на периферии зрения привлекло её внимание.
Свет.
Окна первого коттеджа — ближайшего к её дому — были залиты мягким, жёлтым светом. Она спустилась со ступенек и нерешительно направилась к коттеджу. Дверь была приоткрыта, но — как это возможно? По окончании летнего сезона их запирали на замки, а электричество для коттеджей было отключено несколько месяцев назад. Однако по всему было видно, что дверь не взламывали, а то, что исходило изнутри, несомненно было светом.
Он здесь, с нами, наблюдает за нами, даже когда мы не видим и не чувствуем его, — говорил ей Джеймс.Он всюду вокруг нас, и всё же я... никогда не чувствовал такого одиночества. Почему, Кэтрин? Почему я так одинок?
Она вспомнила старую картину из книги по искусству XIV века — мрачное видение болезненно худого человека, которого великое множество отвратительных крылатых демонов тащило к разверстой пасти Ада. Имя художника ускользнуло из памяти, но то, что всегда поражало её в этом произведении, она помнила с поразительной ясностью даже спустя все эти годы — выражение лица обречённого. Вместо ужаса или скорби художник сделал смелый выбор и наделил свою заблудшую душу видом абсолютного одиночества. Среди всего этого зла и тьмы, рука об руку с целым выводком жутких и пугающих существ, мужчина был далеко не один — и всё же Кэтрин никогда в жизни не видела человека таким совершенно одиноким. По крайней мере, до того дня, когда Джеймс выразил те же чувства. Он смотрел так же, как лицо на картине, — окружённый своими демонами и при этом полностью, безнадёжно одинокий.
Но он не был один. Среди них были и другие; именно так он ей и говорил.
Она знала это теперь.
Сердце гулко билось. Кэтрин крепко сжала ружьё и взглянула на землю между собой и коттеджем. Она присела и прищурилась сквозь кружащийся снег, разглядывая быстро заметаемые следы, — и пока разум её лихорадочно искал ответы, в одном паническом движении она встала и оглянулась на дом.
Всё выглядело так же, как когда она уходила.
Кэтрин застыла на месте, грудь тяжело поднималась и опускалась, мысли неслись вскачь.
— Здравствуйте, Кэтрин.
Уже к позднему утру буря достаточно сильно обрушилась на юго-восток Массачусетса, но в соседнем Род-Айленде мелкие хлопья начались меньше часа назад. Пересекая границу штата, Карло взглянул на небо. У него ещё было время наведаться к Жозефине Ковингтон и вернуться домой до того, как всё выйдет из-под контроля. — Надеюсь, — вздохнул он.
Он взял мобильный и набрал номер Кэтрин, но передумал и сбросил прежде, чем соединение установилось. Была немалая вероятность, что она расстроится из-за того, что он действует по своей инициативе. Казалось, разумнее было подождать и посмотреть, что даст встреча со старухой.
Если удастся раздобыть какую-нибудь важную или полезную информацию — он немедленно позвонит Кэтрин.
Меньше чем через полчаса он нашёл городок Литлбрук и адрес, который дал ему Реджи как последнее известное место проживания Жозефины Ковингтон. Место было очень сельским и казалось малолюдным даже по меркам Род-Айленда — один из тех тихих городков, застывших во времени с конца пятидесятых.
Карло свернул на просёлочную дорогу, зажатую между двумя огромными, но пустыми полями, и проехал по ней несколько сотен ярдов, пока не показался силуэт дома.
Дом, в который, по всей видимости, Жозефина Ковингтон переехала вскоре после смерти мужа, оказался удивительно старым и запущенным. Явно заброшенный, он стоял как гигантский забытый памятник другой эпохе. Двухэтажное строение без затей, коробчатой формы, остро нуждалось в покраске — старые доски трескались и гнили, двор был мёртв и в основном состоял из пучков бурой травы. Стоящий в одиночестве в конце пустынной грунтовой дороги на большом участке, это место выглядело незаконченным — как будто окружение, которое должно было появиться вокруг него годы назад, так и не материализовалось, оставив после себя одинокий старый дом и одинокую старую женщину, которая его населяла.
Карло припарковался неподалёку от крыльца и сквозь лёгкий снег увидел что-то движущееся. Он прищурился, наблюдая за медленно скользящей фигурой. Когда дворники сделали ещё один взмах, он понял, что смотрит на пожилую женщину, сидящую на качелях на веранде и раскачивающуюся взад-вперёд на ветру, по-видимому совершенно не обращая внимания на снег.
— Вы издеваетесь надо мной, — пробормотал он, выбираясь из машины.
Если бы не её присутствие, он мог бы решить, что дом давно заброшен. Теперь вся сцена выглядела как кадр из какого-то сюрреалистического фильма Бергмана.
Веранда медленно раскачивалась, ржавые цепи скрипели при каждом движении. Женщина, казалось, смотрела прямо на него, но никак не показывала, что его действительно увидела. Она была поразительно стара — лицо настолько изборождено морщинами, что напоминало растрескавшуюся и расколотую глину. Белые волосы были тонкими и слишком длинными для женщины её лет и свисали по обе стороны изнурённого лица, как изношенные занавески.
В лёгком халате и тапочках ей должно было быть холодно, но вместо этого она выглядела невозможно хрупкой и ни о чём не подозревающей — скелет с пепельным цветом лица, одетый и усаженный здесь как будто помимо своей воли.
Карло медленно подошёл к женщине, не зная, какой будет её реакция. Она опустила голову, и он не был уверен, заснула ли она или просто не заметила его. Пересекая то, что осталось от палисадника, и осторожно поднимаясь по ступенькам на крыльцо, он заметил, как женщина снова медленно подняла голову.
Никогда прежде он не видел, чтобы разрушительная работа времени была столь очевидна на человеческом лице. Рот, казалось, навсегда застыл в гримасе, а глаза были покрыты густыми белыми катарактами. В костлявых, изуродованных артритом руках — деревянные чётки, золотое распятие свешивалось с последних бусин в такт нежному движению качелей.
— Миссис Ковингтон?
Женщина смотрела на него глазами, которые ничего не видели.
— Мэм, вы Жозефина Ковингтон?
Она медленно и с трудом кивнула, молочные глаза глядели сквозь него.
— Миссис Ковингтон, вы... вы меня не знаете; меня зовут Карло Дамоне. Я близкий друг Кэтрин.
Женщина не ответила.
— Жены Джеймса, Кэтрин, — сказал он с большей настойчивостью. — Я надеялся поговорить с вами о Джеймсе, мэм. О вашем сыне, мисс Ковингтон, — он пропал. Чуть больше года назад он бесследно исчез. Вы знали об этом?
Её губы беззвучно шевелились в молитве, деревянные бусины медленно скользили между скрюченными пальцами.
— Миссис Ковингтон, вы понимаете? Я проделал немалый путь, чтобы увидеться с вами. Это очень важно. Видели ли вы Джеймса? Слышали ли что-нибудь от него? Он пропал. Ваш сын, Джеймс, миссис Ковингтон, он пропал.
На этот раз словосын , по всей видимости, что-то задело, и её голова медленно качнулась в сторону, словно она расслышала что-то издалека и силится разобрать. — Мой сын, — произнесла она слабым и хриплым голосом.
— Да, ваш сын. — Карло огляделся. Неужели эта женщина и вправду живёт здесь одна? Она выглядела едва соображающей и физически не способной о себе позаботиться. — Вы одна здесь, миссис Ковингтон? Есть ли кто-то, кто за вами присматривает? Вы не хотите зайти внутрь? На улице ужасно холодно и идёт снег, вам действительно нужно...
— Мой сын умер, — тихо произнесла она.
— Нет, мы... мы не знаем, что Джеймс умер, он пропал, он...
— Паркер, — вдруг произнесла женщина — с большей силой, чем казалось, она способна собрать.
— Простите?
— Паркер. Мой сын.
Кэтрин не упоминала, что у Джеймса был приёмный брат, хотя это вполне было возможно. — Я не понимаю, миссис Ковингтон — Паркер тоже был вашим приёмным ребёнком?
— Зачем вы спрашиваете о нём сейчас, столько времени спустя? Он был всего лишь маленьким мальчиком, мой... мой бедный, драгоценный, прекрасный мальчик. Он был моим ребёнком!
Карло мог лишь предположить, что у Жозефины и её мужа был ещё один ребёнок — сын по имени Паркер, который, по всей видимости, умер много лет назад. Возможно, именно это и объяснило их решение взять приёмного ребёнка, вроде Джеймса, — и он подозревал, что именно это в большей мере объясняло, почему они казались Кэтрин эмоционально холодными и отстранёнными. — Миссис Ковингтон, вы помните Кэтрин?
Пожилая женщина устало кивнула. — Кэтрин.
— Да. Кэтрин. Ваш сын Джеймс женился на ней, вы помните? Я друг...
— Джеймс не был нашим сыном.
— Приёмным сыном, — поправил он себя.
— Паркер был нашим сыном.
— Слышали ли вы от Джеймса? Он пропал, миссис Ковингтон, вы понимаете?
Монотонный скрип качелей на веранде был единственным ответом. В растерянности Карло кивнул, хотя был почти уверен, что женщина полностью слепа. Он медленно начал спускаться по ступенькам. Жозефина Ковингтон явно страдала, среди прочего, старческим слабоумием, а небо приобретало странный серый оттенок. Снег усиливался, а ему предстояла долгая дорога домой. — Прошу прощения, что побеспокоил вас. Вы уверены, что вам хорошо здесь одной? Я мог бы позвонить кому-нибудь или...
Обескураженный молчанием в ответ, Карло обернулся и пошёл к машине.
— Он утонул, знаете ли.
Карло остановился.
— Наш сын Паркер — он утонул. Все думали, что это несчастный случай, даже мой дурак-муж. До самой смерти он верил, что гибель Паркера была несчастным случаем. Он хотел в это верить, ему было это необходимо. Он верил, потому что Джеймс так хотел. Но мать не проведёшь. Мать кое-что знает о своих детях. Боги никогда не должны забирать ребёнка у матери, когда уж дали его ей. А если бог это делает — просто так, ради прихоти или мести, — это кое-что говорит о том, каков этот бог, не правда ли? Наш бог милосерден, но не всегда сострадателен. Впрочем, наш бог — не единственный, есть и более великий. Вот что я слышала. Не знаю, правда ли это... вы знаете, правда ли это?
Карло заставил себя оглянуться. Она смотрела в его сторону пустыми глазами.
— Надеюсь, что так, — произнесла она. — Когда это случилось снова — когда утонул тот маленький японский мальчик на их озере, — я сказала мужу: «Ты видишь, Даррен? Ты видишь?» Он всё равно не верил. Но я знаю Джеймса. Я знаю его тайны.
— Какие тайны, миссис Ковингтон? — Карло развернулся и сделал несколько шагов обратно к дому, сердце гулко забилось. — Вы можете рассказать мне эти тайны?
— Я знаю его тайны, потому что он сам рассказал мне о них.
— Пожалуйста, расскажите мне, что вам известно, мэм.
— У меня были страшные роды... я едва выжила. Он был особенным, наш Паркер, наш особенный, драгоценный мальчик. Я не могла родить ещё, но мы думали, что ему нужен старший брат, нашему маленькому Паркеру.
Значит, Джеймс появился не после Паркера. Они жили одновременно, все вместе, — семья, — пока...
— Я знаю, что он сделал, — произнесла Жозефина Ковингтон. — Я знаю, что сделал Джеймс.
— Что он сделал, миссис Ковингтон?
— Я всегда знала. Я всегда знала, что он сделал, потому что он сам мне рассказал. Иногда и Бог тоже говорит тебе о вещах — о вещах, которые мы думаем, что хотим знать. Но есть вещи, которые мы никогда не должны знать, вещи, которые нам не предназначены. Никогда. — Молочные глаза блеснули. Возможно, она видела и помнила куда больше, чем Карло поначалу предположил. — Я знаю, что такое Джеймс. Я знаю это уже какое-то время.
— Где он?
— Вода, — произнесла она, перекатывая слова во рту, словно после удара. — Вода кишит жизнью. Она... она живая, вы знали об этом? Она лечит и очищает, но также убивает. Знаете ли вы, что значительная часть человеческого тела состоит из воды?
— Да, мэм.
— Её не видно, но она там. Движется, течёт, живёт внутри нас, — и всё же мы видим только внешнее, оболочку. Это не реально — то, что мы видим, то, что он покажет вам, то, что Джеймс покажет вам там, — ничего из этого не реально. Как и само озеро: есть поверхность, и есть то, что скрыто под ней.
— Озеро прочесали, — сказал он. — Его тела там не было.
— Озеро, — снова произнесла она. — Джеймс и озеро — одно и то же.
— Он вернулся туда, так? Миссис Ковингтон, Джеймс вернулся на озеро?
— Он никогда его не покидал. И никогда не покинет. И Кэтрин тоже. — Её рот опустился в ещё более глубокую гримасу, тяжёлые морщины на лице углубились. — И вы тоже.
Сердце Кэтрин взлетело к основанию горла, когда она резко обернулась на голос. Дверь коттеджа из приоткрытой стала настежь открытой, и всё его внутреннее пространство было наполнено мягким светом от ряда небольших свечей, расставленных по комнате. Кэтрин помнила, как Джеймс время от времени заполнял свечами свой маленький кабинет в доме. Не раз она заставала его там — спящим за клавиатурой или склонившимся над дневником, в окружении медленно догорающих свечей.
С тех пор как он исчез, расплавленный воск преследовал её сны. Видения Джеймса, стоящего над ней, пока она спит, — медленно горящая свеча в его руках, горячий воск капает и обжигает её кожу, — стали постоянным кошмарным мотивом после его исчезновения.
Тебе больно, Джеймс.
Я никогда не причиню тебе боли, Кэтрин.
Это жжёт, боль — это...
Боль освобождает тебя, моя любовь. Она делает тебя живой.
Чуть наклонив руку, он дал воску стечь, вызвав её крики, пока Джеймс наклонялся ближе, его лицо искажалось в выражении смятения и отчаяния.
Он поднял свечу выше, и воск начал капать на её лицо, обжигая сначала подбородок, потом рот, щёки и нос.
Только не глаза!
И потом её глаза тоже были запечатаны тьмой, воск плескался и застывал на веках,
Новая кожа, Кэтрин. Возрождение, ты понимаешь?
Её приглушённые крики о помощи и мучительное стеснение в груди делали дыхание почти невозможным — до тех пор, пока она каждый раз не просыпалась с рывком, задыхаясь и ощупывая глаза, чтобы убедиться, что они целы; крик застревал глубоко в горле.
Кэтрин яростно заморгала и принялась тереть глаза. Не воск — только снег, только снег.
Она смахнула хлопья с лица свободной рукой, отгоняя вместе с ними воспоминания о сне, и другой рукой крепче сжала ружьё.
Мужчины, маленькой девочки или кого-нибудь ещё по-прежнему не было видно, но кто-то окликнул её по имени — в этом она была уверена.
Держа ружьё теперь обеими руками, она двинулась к коттеджу. За её спиной ветер усилился, взметая снег яростнее и врываясь в ближайшие деревья.
В нескольких шагах от входа она окликнула: — Эй! — Тени шевелились за порогом, но никакого ответа. — Эй! — крикнула она снова. — Кто бы вы ни были там — выйдите немедленно! Вы нарушаете границы! У меня ружьё!
Когда снова не последовало никакого ответа, Кэтрин заставила себя пересечь порог и войти в коттедж.
Незнакомец стоял в углу, наблюдая за ней. На краю голой старой кровати у дальней стены сидела маленькая девочка. Без куртки, она была одета в малиновое бархатное платье с белым кружевом — до странности торжественный наряд при данных обстоятельствах.
Золотые волосы ниспадали на узкие плечи, бледная кожа покраснела от холода. Её глаза были серыми и явно незрячими — и всё же они были устремлены прямо на Кэтрин.
Не в силах отвести взгляд от ребёнка, Кэтрин из последних сил пыталась совладать со страхом. — Почему вы не сказали, что она... что она... Вы хорошо себя чувствуете, дорогая?
Губы маленькой девочки сложились в улыбку.
С ружьём, дрожащим в руках, Кэтрин окинула мужчину растерянным взглядом и сделала шаг назад — ближе к буре. — Кто вы такие?
Мужчина, по-прежнему в углу, просто опустил голову.
— Как вы сюда попали? — потребовала она.
Глаза мужчины закрылись, грудь поднималась и опускалась в ритме, характерном для сна.
— Где ваша мама? — спросила Кэтрин у девочки.
Ребёнок наклонил голову, как растерянный щенок, и крошечным голосом произнёс: — Мама?
— Да, ваша... ваша мама, где она?
Снова улыбка — пустые глаза смотрят, ничего не видя, и всё же проникают прямо в глубину того, что от её души ещё оставалось.
— Вы знаете, где ваша мама?
Улыбка маленькой девочки медленно угасла. — Джеймс.
Имя её мужа повисло между ними в воздухе, как дурной запах.
Холод ударил по ней так яростно, что верхняя часть тела Кэтрин содрогнулась и она едва не выронила оружие. — Что вы... что вы сказали?
— Джеймс.
— Вы знаете моего мужа?
— Джеймс — наша мама.
Смех вырвался у неё прежде, чем она успела его остановить. Ощущение, что она трескается, — разлетается на осколки изнутри, — пронзило её. — Что вы... что вы имеете в виду?
— Джеймс — наша мама.
— Перестаньте это говорить! — Тело Кэтрин продолжали сотрясать волны ужаса и холода. — Джеймс ничья не мама!
Замешательство прорезало лицо маленькой девочки — нахмуренный лоб, означавший сосредоточенные раздумья, — но спустя несколько секунд её выражение показало, что она нашла ответ, который явно искала. — Тогда наш папа?
— Что, чёрт возьми, вы имеете в виду? — Кэтрин повела ружьём и нацелила его на мужчину в углу. — О чём она говорит?
В такт её дрожи тело мужчины начало яростно содрогаться, и из глубин его корчащегося тела донёсся странный хлюпающий звук. Вода — или, может быть, растаявший снег — образовала маленькую лужицу вокруг его ног.
— Не бойтесь, — произнесла маленькая девочка, указывая на мужчину, пока её пустые глаза медленно моргали. — Скоро вы поймёте.
— Что здесь происходит, что это...
— Джеймс говорит, что вы не можете уйти.
— Кто вам это сказал? — Взгляд Кэтрин метнулся обратно к девочке, но ружьё она не опускала — держала дуло направленным на монстра в углу. — Кто велел вам это говорить?
— Джеймс говорит, что вы не можете уйти. Вам только кажется, что можете.
Кэтрин закусила нижнюю губу, ощутила вес и силу ружья в руках.
— Вы нарушаете границы, — сказала она мужчине, — и взломали этот коттедж, так что к нарушению частной собственности можно добавить незаконное проникновение. Отвечайте, или я вызову полицию, и вам придётся им объясняться.
Маленькая девочка улыбнулась, позабавленная.
Кэтрин сделала шаг ближе к мужчине. — Я спущу курок, сукин вы сын, не сомневайтесь. — Она тряхнула стволом ружья в его сторону, подчёркивая угрозу, которую он представлял, но мужчина молчал. — Вы хоть понимаете, что это с вами сделает с такого расстояния? Отвечайте, или, так мне поможет бог, мы сейчас это проверим. О чём она говорит?
— Вам нужно остаться, — ответила за него маленькая девочка. — Здесь, с нами.
— Отвечайте, чёрт возьми! О чём она говорит?
— Вам нужно остаться, — повторила она.
Кэтрин посмотрела на неё. — Что случилось с вашими глазами? — прошептала она. — Что он сделал с вашими глазами?
Не смотри на меня, — позвал к ней из прошлого Джеймс.Не смотри на меня.
— Нет, — произнесла Кэтрин, отвечая себе. — Нет, это... это не может быть.
— Оставайтесь с нами. — Маленькая девочка раскрыла объятия. — Здесь, со всеми нами.
— Где он? — потребовала она. — Он... Джеймса здесь нет, его здесь нет!
— Но вы знаете, что он есть. Он прямо перед вами. Он повсюду вокруг нас.
Кэтрин развернулась и бросилась в холод, мир накренился и расплылся, пока она мчалась сквозь снежные завесы, в голове неслись решения, объяснения, — хоть что-нибудь, что могло бы придать смысл этому кошмару.
Кошмары могут убивать, — сказал ей однажды Джеймс, проводя руками по скальпу, словно в восхищении от черепа под ним.Безумие, плохие сны — всё это одно и то же. Я никогда не знал, я не верил в это, но это правда, Кэтрин, это правда. Я умею делать их одним.
Когда она бежала изо всех сил, зрение Кэтрин исказилось, а сердце билось с пугающей силой. Мчась сквозь снег, она не успела задуматься, в какую сторону направилась. Пошатнувшись, она зацепилась ногой за что-то под снегом и взлетела в воздух, рухнув в нескольких футах и врезавшись в большой сугроб с огромной силой.
Тело пробило его и заскользило головой вперёд прямо в ослепляющую метель. Она попыталась перекатиться при падении, но удар выбил ружьё из рук.
Большая часть воздуха в лёгких последовала за ним — вырвалась наружу одним толчком.
Потерявшись в белой мгле, в исступлённом ощущении удушья, невозможности сделать хотя бы один вдох, она помнила лишь это — прежде чем затылок ударился о мёрзлую землю.
Снег стал чёрным, Кэтрин почувствовала, как уходит в небытие, пока Джеймс, его дыхание горячее у её уха, шептал молитвы, которых она не слышала уже долгие годы.
Да сохранит Господь твою душу, Кэтрин. Да сохранит Господь твою душу.
— Кэтрин в опасности, миссис Ковингтон?
— Вы все в опасности, мальчик. — В её тоне появилась более враждебная нотка, осанка и выражение лица последовали за ней. — Коль скоро эти вещи решены, только Джеймс может их остановить. Мы просто пешки.
— Вы видели Джеймса после его исчезновения? — настаивал Карло.
— Ты думаешь, он не знает, что ты со мной разговариваешь?
Карло взглянул на окна второго этажа, но за грязными старыми занавесками, казалось, ничего не скрывалось. — Вы видели его, не так ли?
— Вы ничего этого не понимаете. Знаете ли вы вообще, где находитесь, мальчик? Джеймса нет здесь с нами. — Слюна выступила в уголках рта Жозефины. — Мы там, с ним.
Карло начал спускаться по ступеням. Эта женщина явно не в своём уме, но даже если хоть часть из сказанного ею — правда, он считал, что это стоит обсудить с Кэтрин как можно скорее. — Вам действительно стоит зайти внутрь, миссис Ковингтон, — сказал он, задержавшись у машины лишь затем, чтобы ещё раз взглянуть на дом и старуху на качелях. — Если нет, вы рискуете насмерть замёрзнуть.
Жозефина Ковингтон смотрела в его сторону молочными глазами, но ничего не говорила.
Снег шёл всё гуще. Карло забрался за руль, завёл машину и взял телефон. Он набрал домашний Кэтрин, но получил сообщение о том, что все линии заняты, поэтому попробовал её мобильный. Звонок сразу ушёл на голосовую почту. — Это я, — сказал он. — Перезвони мне на мобильный как можно скорее. Мне нужно поговорить с тобой.
Он сложил телефон. Отъезжая от дома, он увидел, что Жозефина по-прежнему сидит на качелях веранды, ветер медленно раскачивает её взад-вперёд сквозь кружащийся снег.
По дороге Карло прокручивал в голове их разговор. Проблема состояла в том, чтобы понять, какая часть сказанного Жозефиной достоверна, а какую можно списать на путаные бредни выжившей из ума старухи. Если сын действительно существовал — если Паркер и вправду когда-то жил, — и если он действительно утонул, или, что хуже, был утоплен Джеймсом, то и гибель японского мальчика на озере вряд ли была случайностью. Но даже если Паркер утонул, это не обязательно означало, что Джеймс был причастен, и уж тем более не доказывало, что тот убил японского мальчика или был каким-то психотическим детоубийцей.
При всей трагичности — разве совпадение, что оба мальчика знали Джеймса до того, как утонули, не могло быть просто совпадением?
И всё же Жозефина казалась такой уверенной.
Я знаю Джеймса. Я знаю его тайны.
Воспоминания о Джеймсе медленно проплывали перед ним — слайд-шоу из обрывков и бессвязных воспоминаний. Его лицо, глаза, улыбка, губы в движении, говорящие без звука — как в немом кино, его руки вокруг Кэтрин; вспышки — вот они втроём на озере, в солнечном свете, счастливые, ни о чём не подозревающие.
— Кем, чёрт возьми, ты был? — пробормотал Карло.
Мы просто пешки.
Всё растворилось, уступив место взмахам дворников в схватке с усиливающимся снегом.
Он приближался к шоссе, мысли по-прежнему неслись, когда назойливый звонок телефона прервал их. — Кэтрин?
— Это Редж, — ответил глубокий мужской голос.
Карло удивился, услышав его так скоро после их встречи, — особенно после неловкого завершения разговора, — но в голосе Реджи уловил нотку вины.
— Что случилось?
— Раз та информация была устаревшей и тебя это интересовало, я сделал быструю проверку биографии приёмной матери твоего парня — Жозефины Ковингтон. Подумал, скажу тебе и сэкономлю время и лишние хлопоты.
— Спасибо, но я...
— Она умерла год с половиной назад.
Нервный смех вырвался у него. — Что?
— Она мертва. Жозефина Ковингтон.
— Этого не может быть, я... это должна быть неверная информация или ошибка, потому что я только что...
— Ошибки нет, у меня это прямо здесь передо мной. Она умерла за несколько месяцев до исчезновения Джеймса.
Вспышки сна прошлой ночи замелькали в сознании. Он по-прежнему был размыт и неотчётлив, но Карло был уверен, что мельком видел воспоминание: Джеймс смотрит на него и смеётся. Вид у него был странный — что-то между состраданием и безразличием, между гордостью и убеждённостью.
— Её нашла мёртвой работница хосписа по тому самому адресу, что я тебе дал, — сказал Реджи. — Причина смерти — сердечная недостаточность.
— Но я только что был там. Только что разговаривал с ней.
— С кем именно ты только что разговаривал?
Руки Карло задрожали так сильно, что он замедлился и съехал на обочину. — С Жозефиной Ковингтон. Не пять минут назад.
— Дамоне, у меня нет времени на это, хорошо?
— Она старая и развалина, но живая. Она только что рассказала мне...
— Я подумал, что должен тебя предупредить, вот и всё. Мне нужно идти.
— Подожди, это важно. Она рассказала мне о сыне, которого у них был, — мальчике по имени Паркер, который якобы...
— Говорю же, у меня нет времени.
— Послушай меня минуту, я...
— Нет, это ты послушай, — резко бросил Реджи. — Не знаю, с кем, по-твоему, ты разговаривал, но это была не Жозефина Ковингтон. Женщина мертва, понял? Она умерла больше года назад.
— У неё был сын, Реджи, настоящий сын, и я думаю, что Джеймс мог...
— Сказал же — у меня нет времени.
— Послушай, это важно. Я...
— Нет, приятель, ты послушай, — оборвал его Реджи. — Не знаю, с кем ты думаешь, что разговаривал, но это была не Жозефина Ковингтон. Женщина мертва. Ты понял? Больше года как.
— У неё был сын, Реджи, настоящий сын, и я думаю, что Джеймс, возможно...
— У тебя проблемы, Дамоне, слышишь меня? Слезь с выпивки, пока она не сожрала те крохи мозгов, что у тебя остались. Ещё светло, а ты уже никакой. Думаешь, это нормально?
— Я не выпил ничего, кроме кофе.
— Обратись за помощью.
— Ты не понимаешь, я...
— И ради всего святого, съезди с дороги, пока не угробил себя или ещё кого, болван несчастный.
— Чёрт возьми, Редж, просто выслушай меня!
В трубке зашуршало, и на дисплее высветилось:Вызов прерван.
Карло в сердцах бросил телефон на пассажирское сиденье и провёл руками по волосам. Они всё ещё были мокрыми от снега. — Это безумие, — пробормотал он — сердце колотилось.
Мы просто пешки.
Как в игре, подумал Карло. В больной и злобной игре.
— Это должно быть ошибкой, вот и всё, — пробормотал он себе. — Это... должно быть ошибкой.
Решив именно это и доказать, он включил передачу, развернулся и помчался обратно тем же путём.
В весенние и летние сезоны Кэтрин и Джеймс просыпались рано — почти всегда раньше гостей. Однажды особенно влажным утром они сидели на ступеньках, пили кофе и негромко разговаривали, глядя на озеро, чья поверхность была гладкой, как только что натёртый пол, — недвижная и лучезарная под восходящим солнцем.
Хотя оба выросли у океана, для Джеймса понятие плаванья и единения с водой — будь то море, озеро, бассейн или прогулка под дождём — никогда не утрачивало своей притягательности. Кэтрин была хорошей пловчихой, но никогда не наслаждалась водой так, как Джеймс. Со временем он привязался к озеру — явно отдавая ему предпочтение — и редко ездил на пляж. Он казался связанным с озером физически и духовно, тогда как для Кэтрин оно было приятным, но в целом привычным опытом — а потому довольно обыденным. В отличие от Джеймса, Кэтрин по-прежнему предпочитала океан — хотя и она тоже редко успевала туда выбраться.
— Я люблю океан, но никогда не знаешь, что плывёт рядом с тобой в открытой воде, — говорил он не раз. — Думаю, если бы большинство людей осознавало, что таится прямо у них под ногами там, они бы никогда не покидали пляж.
— Тебе не следовало смотреть «Челюсти», — сказала она в шутку.
— Там есть кое-что, чего мы ещё и близко не поняли.
— Вероятно, — согласилась она. — Посмотри, сколько новых видов продолжают обнаруживать в сверхглубоководных слоях. Но самое страшное, с чем, скорее всего, столкнётся пловец на здешних пляжах, — медуза или небольшая акула, и даже это большая редкость.
Джеймс улыбнулся ей так, как делал иногда, — с оттенком интереса и лёгкой снисходительности, последнее раздражало её безмерно. — Во всяком случае, я знаю, что есть в озере. В океане никогда точно не знаешь, что там бродит, Кэтрин, — вот в чём моя мысль.
— Думаю, у нас вполне хорошее представление о том, что водится в здешних водах, — парировала она в столь же снисходительном тоне. — Озеро прекрасно, не спорю, но океан такой величественный и необъятный. Да и какой новоанглийский житель предпочтёт озёра Атлантическому океану?
— Озеро безопаснее.
Солнце только что полностью вышло из-за деревьев на дальнем берегу и посылало лучи мощнее, скользя по гладкой поверхности, как безупречно пущенные «блинчики». — Некоторые участки озера довольно глубоки, — напомнила она. — И там не такая уж и нет жизни.
— Я не об этом. Оно не так легко...
— Управляемо? — подсказала она.
— Озеро просто менее таинственное — вот и всё, что я говорю.
— Но ты любишь таинственное.
На этот раз, посмотрев на неё, он уже не улыбался — вместо улыбки было странное выражение озабоченности. — Не всегда.
Кэтрин поставила кофе и придвинулась ближе к мужу. — Нам стоит как-нибудь съездить на пляж. Мы раньше ездили постоянно, когда встречались.
— Тогда у нас не было этого места. — Джеймс положил ей руку на плечо и поцеловал в лоб. — Теперь здесь есть всё, что нам нужно.
— Помнишь ту ночь, когда нас застала ужасная гроза на дюнах?
Он кивнул. — Ты была в ужасе.
— Ты тоже, — засмеялась она, и та ночь много лет назад прокрутилась в голове. — Такой молнии я никогда не видела. Ты держал меня так крепко и всё повторял, что всё будет хорошо, хотя у меня было отчётливое ощущение, что ты пытался убедить в этом скорее себя, чем меня.
Он взял её за подбородок и поднял голову, пока её глаза не встретились с его. — Ты не представляешь, как я хотел заниматься с тобой любовью той ночью.
— Тогда почему же нет?
— В том, что мы сидели там, обнявшись, было что-то совершенное и чистое, — сказал он. — Как будто мы были двумя невинными детьми — совсем одни там.
— Нам обоим было тогда уже далеко за двадцать.
— Не воспринимай буквально. Ты понимаешь, о чём я. Я не хотел это портить.
— Это бы его не испортило, Джеймс.
— Но это бы его изменило. — Он взял свой кофе и сделал долгий глоток. — И я хотел помнить его именно таким, каким хотел его видеть, каким он и был задуман. Таким, как мы сейчас.
Кэтрин некоторое время гладила его по щеке, потом опустила руку. — Мне всегда нравилось твоё стихотворение об этой ночи.
— «Гром и слёзы», — сказал он.
— Прочитай мне его?
— Господи. Это было просто глупое любовное стихотворение.
— Для меня оно не было глупым. Ну же, прочитай мне его.
— Ты знаешь, что я не люблю...
— Для меня?
Джеймс улыбнулся и покачал головой, будто у него не оставалось иного выбора, — и она подозревала, что так и было. Он помедлил мгновение, устремил взгляд куда-то вдаль, словно вспоминая слова с некой удалённой подсказки, а потом начал.
«Ты помнишь бесконечные дюны, пустынные пляжи и копья молнии, пронзающей небо, раскаты грома, волны, разбивающиеся о берег... дождь... и как мы держали друг друга крепко? Или это лишь размытая глава в книге, которая так и не была дописана? Неважно, пожалуй, — гром и всё прочее. Воспоминания о твоём прикосновении достаточно, каким-то образом!»
— Видишь? Ни капли глупого, — сказала она. — Это прекрасно.
— Ты знаешь, что я не пишу такого уже вечность.
— Это было до того, как твои работы стали такими тёмными и...
— Серьёзными, Кэтрин, это называется серьёзным искусством... или хотя бы моей жалкой попыткой таковым. Любой болван может писать любовные стихи или тексты для поздравительных открыток.
— Ты так редко позволяешь мне читать свои работы в последнее время, что я и не знаю.
Его поведение заметно изменилось. — Они не очень хорошие.
— Уверена, они замечательные. Почему ты так себя изничтожаешь в последнее время?
Джеймс закрыл глаза, но ничего не ответил — как будто ответ был слишком болезненным, чтобы его произнести.
— Иногда ты ведёшь себя так, словно пытаешься оградить меня от своих работ, — сказала она. — Я почти ощущаю, что ты пытаешься уберечь меня от них или что-то вроде того.
— Может быть, так и есть.
— Зачем тебе нужно защищать меня от этого?
Когда он снова предпочёл не отвечать, Кэтрин отставила кофе и потянулась к нему. Он намеренно оставался чуть дальше её вытянутой руки.
Кэтрин убрала руки на колени, и они с Джеймсом молча допивали кофе, вместе и при этом порознь, под нежными ласками утреннего солнца.
Ты уже тогда скрывался от меня, не правда ли, Джеймс? Прятал всех своих демонов, все мысли, страхи и записи — бесконечные заметки и каракули в дневнике, — всё ещё надеясь, что тебе как-нибудь удастся убежать от всего того, что так яростно тебя преследовало.
Но от ночи не убежать, не правда ли, Джеймс? Даже со всеми твоими стихами, молитвами и предполагаемым интеллектуальным превосходством. Никто не может убежать от правды. Даже ты.
Прошлое уснуло, соскользнуло во тьму.
Что-то влажное щекотнуло ей лицо. Серое, размытое сквозь падающие хлопья небо обрело очертания, когда она открыла глаза, оставляя тьму бессознательных воспоминаний в пользу более насущной. По мере того как разум постепенно прояснялся, Кэтрин вспомнила коттедж, маленькую девочку и мужчину — вспомнила, как бежала, падала, кувыркалась в снег, и как всё погасло.
Она не могла сказать, как долго лежала без сознания в снегу, но была промокшей, холодной, и голова кружилась. С большим усилием она поднялась на руки и колени.
Острая боль прострелила плечи. Кашляя и задыхаясь, она заставила себя встать. В образовавшейся в снегу выемке она нашла ружьё и подобрала его.
Оглядевшись, лишь тогда поняла, что упала с края стоянки вниз по небольшой дюне прямо на берег озера.
Здесь было так тихо, так мертвенно тихо. Снег шёл гуще и быстрее, чем прежде, воздух был полон крупных, пухлых хлопьев.
Отдышавшись, она пробралась сквозь глубокий снег и вскарабкалась по пологому откосу обратно на стоянку. Вдали коттеджи стояли запертыми, укрытыми снегом, нетронутыми. Все тёмные.
Она обернулась к озеру.
По замёрзшей поверхности от неё удалялся мужчина. По обе стороны от него шли дети, держа его за руки. Третий ребёнок цеплялся за грудь незнакомца: ноги обхватывали его талию, маленькие руки обвились вокруг шеи, чтобы не упасть. Дети на ногах оглянулись на неё одновременно, но было очевидно, что видеть мог только один из них.
Первую Кэтрин узнала как маленькую девочку.
Второго потребовалось немного дольше опознать сквозь снегопад, но ещё прежде, чем его лицо стало полностью различимым, она знала — это японский мальчик.
Третий ребёнок медленно поднял голову с плеча мужчины. Она никогда его прежде не видела, и всё же ребёнок смотрел на неё так, словно знал её хорошо.
Когда четвёрка продолжила удаляться в бурю, незнакомец наконец тоже оглянулся на неё.
Это был не тот мужчина из коттеджа.
— Джеймс, — прошептала она.
Качели на веранде пустовали, дом был тих, неподвижен и уже покрыт снегом.
Абсурд, — подумал Карло.Идёт метель, конечно же, она ушла в дом. Очевидно, она зашла внутрь.
Он вышел из машины и подошёл к дому. Ни одно из окон не светилось — только тусклые старые занавески, все задёрнуты, и закрытая входная дверь. Свежий слой снега покрывал веранду, скрывая любые следы, которые старуха могла оставить, ковыляя внутрь.
Карло постучал в дверь. При каждом ударе она дребезжала в раме, но даже после многочисленных попыток и нескольких минут никто не ответил.
Она старая, — подумал он.Если она наверху, она, вероятно, даже не слышит стука.
Он попытался заглянуть в ближайшее окно, но занавески были слишком плотными и грязными, чтобы разглядеть хоть что-то за ними.
Карло вернулся к входной двери и постучал снова — на этот раз сильнее. Ответа по-прежнему не было, поэтому он попробовал ручку и к своему удивлению обнаружил, что дверь незаперта.
Он слегка подтолкнул её кончиками пальцев, и дверь распахнулась на несколько дюймов.
Он наклонился ближе. — Миссис Ковингтон! — крикнул он. — Мэм, вы здесь?
Порыв ветра подхватил дверь, открыв её шире.
Карло шагнул внутрь маленького вестибюля. Интерьер дома был таким же изношенным и запущенным, как и снаружи. С его позиции у двери он мог видеть широкую лестницу в нескольких футах перед собой. Слева располагалось продолжение вестибюля и открытый дверной проём, ведущий в другую часть дома, — скорее всего, на кухню. Справа была просторная передняя комната, которая, должно быть, использовалась как гостиная или кабинет, но полы были голыми, и он не видел никакой мебели или признаков того, что здесь кто-то живёт. Судя по всему, в этом доме уже довольно давно никто не живёт.
— Миссис Ковингтон? — позвал он снова; его голос отозвался эхом в вестибюле и вдоль пыльной лестницы, растворившись в тенях у её верхней площадки.
Жозефина Ковингтон. Она умерла.
— Миссис Ковингтон!
Она умерла год с половиной назад.
Карло подошёл к основанию лестницы, поставил ногу на первую ступеньку и вытянул шею, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь за тьмой на площадке второго этажа.
Тени были слишком густыми.
Он отступил от лестницы и, хотя прилагал все усилия, чтобы успокоить нервы, не мог избавиться от внезапно накрывшего его ощущения ужаса.
В пустом доме звуки нарастающей бури усиливались, отдавались эхом в пустых комнатах и под высокими потолками. Каждый удар ледяных крупинок о стекло, каждый порыв зимнего ветра, что мчался через поле и обрушивался на дом, каждый скрип стареющего фундамента были здесь более заметными и гулкими, чем обычно, — более зловещими, чем должны были быть.
Что-то похожее на неразборчивый шёпот сочилось из стен, закружилось вокруг него, а потом так же быстро стихло.
Только ветер, — уверил себя Карло. Но чувство ужаса нарастало и опускалось на него, как тяжёлое одеяло, накинутое на плечи, — давило.
Преодолевая себя, он двинулся к открытому дверному проёму в смежную гостиную. Окна были высокими и узкими, задёрнуты выцветшими занавесками. Пол — старый паркет, должно быть, некогда весьма красивый — и у дальней стены стоял камин с пыльной и пустой полкой над ним.
У левой внутренней стены стоял гроб.
Сердце гулко забилось — Карло пытался осмыслить увиденное. Он был таким маленьким, он... как такая вещь может быть такой маленькой?
Боже мой, — подумал он.Он предназначен для ребёнка.
Маленький гроб был чёрного глянца с вычурными серебряными ручками; крышка откинута, открывая атласное нутро с оборками. Перед ним стоял молитвенный коленопреклонённый стул — словно в ожидании его прихода. В детском гробу было нечто по-своему кощунственное, нечто неестественное и непристойное. Нечто злобное. И всё же вот он стоял — плюя в лицо природе, жуткий алтарь преждевременной смерти, издевающийся над всем справедливым и достойным.
Ужас пробирался глубже, врезался в кость, и Карло вдруг накрыло всепоглощающее ощущение, что кто-то стоит у него за спиной. Он чувствовал их дыхание на затылке.
Он резко обернулся — руки подняты в защитном жесте и сжаты в кулаки.
Ни существа... ни человека...
Карло снова повернулся в сторону гроба, но, не подходя ближе, не мог понять — пуст ли он.
Ветер снова зашептал ему, слова по-прежнему ускользали за пределы понимания.
Желудок скрутился. Он заставил себя сделать глоток слюны, а потом очень медленно пересёк большую комнату, пока не оказался в нескольких футах от гроба. — Господи всемогущий, — сказал он сумрачно, дыхание перехватило у самого горла. — Что, чёрт возьми, это такое?
В маленьком чёрном гробу лежал молодой мальчик в маленьком сером костюме. Поверх сложенных рук была накинута верёвочка с чётками, золотое распятие лежало между переплетёнными пальцами.
Те же чётки, которые Карло видел у Жозефины Ковингтон, когда та молилась на качелях.
Мальчик, явно бальзамированный, больше походил на куклу, чем на человека, но вовсе не разложился. Даже если это и был давно умерший сын Жозефины — Паркер, — тело не могло сохраниться в таком виде спустя столько лет.
Так что же, во имя бога, здесь происходит? Я... не во сне ли это? — задался вопросом Карло.Я сплю?
Дрожь, охватившая его тело, напомнила, что он полностью бодрствует.
Когда Карло сделал шаг назад, ноги соскользнули, но прежде чем он упал, ему удалось восстановить равновесие и добрести до дверного проёма. Он оглянулся.
Пол там, где он стоял, был мокрым. Сначала он решил, что это снег с обуви, но его было слишком много.
Звук капели привлёк его внимание к гробу. Вода медленно, но неуклонно вытекала из-под него, ударяясь о пол и образуя ручеёк, уходивший в небольшую лужицу на той части пола, которую Карло занимал несколько секунд назад.
Что-то скрипнуло сзади. Он выбрался из комнаты в вестибюль как раз вовремя, чтобы увидеть тень, стремительно скользнувшую по верхней части лестницы. Едва уловимые звуки движения разнеслись сверху — как топоток маленьких ножек.
Карло потянулся к телефону на поясе — его не было. Направляясь к входной двери, он вспомнил, как в ярости бросил телефон на пассажирское сиденье в машине, когда Реджи бросил трубку.
Невнятный шёпот снова закружился вокруг него — на этот раз исходя от верхней площадки лестницы.
Выбегая из дома в лихорадочной спешке, он едва не упал, споткнулся о крыльцо и преодолел ступени одним неловким прыжком, который вбросил его в снег.
Колени подогнулись при ударе, но он двигался так быстро, что сумел прямо пробежать вперёд, пока не добрался до машины. Прислонившись к боковой панели, он услышал, как входная дверь с грохотом захлопнулась.
Карло обернулся к дому.
Одно из обращённых к нему окон второго этажа изменилось. Занавески были раздвинуты, и Жозефина Ковингтон, или нечто, выглядевшее как Жозефина Ковингтон, смотрела на него молочными глазами.
Это не реально, то, что он покажет тебе.
Входная дверь открылась с медленным скрипом — и это отвлекло взгляд Карло от окна.
Маленький мальчик в сером костюме стоял на пороге и улыбался ему невинно — бескровная кожа бледна и напудрена, губы тронуты морщинками, стиснуты и неподвижны, зашитые в смерти.
То, что Джеймс покажет тебе, — ничего из этого не реально.
Карло почувствовал, как распадается — словно кто-то просунул руку ему в грудь и медленно вытягивает из него жизнь. Страх достиг такой точки, что он онемел — тело расслабилось и поддалось желанию спать, бежать.
Он лишь гадал, каково это — в момент смерти, когда наконец уступаешь реальности происходящего и уже не борешься и не бежишь, а тихо принимаешь судьбу и всё, что она задумала.
Как само озеро: есть поверхность, и есть то, что скрыто под ней.
Карло осел на землю, почувствовал холодный снег под ногами, пока глаза закрывались.
Но вместо тьмы он увидел образ самого себя — поднимающегося по лестнице в доме, идущего намеренно вверх по старым ступенькам и в тёмный коридор. Он видел, как идёт по нему к двери, видел, как рука тянется и открывает её, чтобы явить запущенную спальню. Он хотел открыть глаза, хотел проснуться, но картины в голове отказывались подчиняться.
Хрупкое и истлевающее тело Жозефины Ковингтон лежало на грязной кровати в том ужасном старом доме — испачканное и разлагающееся под жужжание мух; чётки с золотым распятием снова обёрнуты вокруг её деформированных пальцев. И эти глаза — затуманенные катарактой, видящие лишь тьму прошлого, что всё ещё преследовало её, навечно запечатлённого в памяти и пропущенного через молочную плёнку, покрывавшую остатки зрения, — теперь широко раскрытые, вглядывающиеся в чёрную пустоту, разделяющую этот мир и следующий.
Видения наконец отпустили его, и глаза Карло затрепетали, открылись.
В окне Жозефина Ковингтон начала раскачиваться взад-вперёд — сначала медленно, словно в ритме какой-то далёкой медленной песни, потом всё быстрее и быстрее, пока её тело не превратилось в дрожащее пятно, конвульсивно мечущееся на нечеловеческой скорости.
Вдруг что-то вырвалось из её груди — что-то похожее на кость, белое и блестящее, — брызнув на окно взрывом крови и плоти, которая скрыла её от его взгляда.
Карло с трудом поднялся, скользя по льду и снегу, отчаянно тянулся к дверце машины. Сквозь густой снегопад он всё ещё видел маленького мальчика, наблюдавшего за ним с крыльца. Но невинная улыбка превратилась в демоническую ухмылку.
Ты ничего этого не понимаешь!
С безумным взглядом мёртвых глаз мальчик прыгнул со ступеней и бросился к нему бегом.
Карло упал в машину и захлопнул дверь за собой как раз в тот момент, когда мальчик взлетел в воздух — крошечные бальзамированные руки тянулись к нему.
А потом всё кончилось, поглощённое снегом и унесённое ветром.
Карло обнаружил себя одного — больше не в машине, а стоящего у крыльца дома; его неподвижная фигура была покрыта наметённым снегом. Никого в окнах, никакого мальчика на ступеньках, никакой открытой двери, никаких гробов или призрачного шёпота — только скрип пустых качелей на веранде, покачивающихся на ветру.
Джеймса здесь нет с нами.
Дрожа, Карло медленно попятился.
Мы там, с ним.
Там. На озере. Где прямо сейчас была Кэтрин. Одна.
— Нет, — произнёс он тихо. — Не одна. Ты там тоже. Не правда ли, Джеймс?
Дом умолк, храня свои тайны и укрывая своих призраков. Осталось лишь неотступное предчувствие беды.
Карло бросился к машине.
Она добралась до ступеней террасы и поднялась по ним на чистом адреналине, но Кэтрин уже не бежала. Страх превратился во что-то большее, во что-то столь мощное и всеобъемлющее, что разум отреагировал на него странным спокойствием. Словно внутри неё кто-то щёлкнул выключателем: она функционировала, не думая об этом, тело по-прежнему сотрясалось от ужаса, но двигалось по командам внутреннего автопилота.
Войдя в кабинет, плотно закрыв раздвижные двери и заперев их, она коротко взглянула на озеро. Снег падал гуще, чем когда-либо, хлопья кружились под напором всё более жёсткого ветра. Метель больше не надвигалась. Она была здесь.
Природный инстинкт требовал убраться отсюда как можно дальше, но это было невозможно теперь. Буря позаботилась об этом.
Кэтрин не стала проверять телефоны. Она знала, что они по-прежнему молчат. Вместо этого отложила ружьё и опустилась на пол в сидячее положение — ноги вытянуты перед собой, спина прислонена к стене. — Возьми себя в руки, — произнесла она вслух, ненавидя страх в собственном голосе. — Ну же, Кэтрин, возьми себя в чёртовы руки, это безумие, это... сумасшествие!
Барни, свернувшийся в ближайшем кресле, проснулся лишь теперь. Он устроил показательный зевок и вопросительный взгляд, потом, после продолжительной потяжки, спрыгнул вниз, неспешно подошёл и уселся рядом с ней на пол.
По-прежнему дрожа, Кэтрин потянулась к нему, стащила кота к себе на колени и почувствовала, как его тепло разливается по ней. Одежда промокла насквозь в нескольких местах и была едва влажной в остальных, но затылок был холодным и мокрым — намокшие волосы стекали ледяной водой по шее медленно, но неуклонно. Руки и ноги, в особенности, казались замёрзшими. Она вырвала из-за спинки дивана старый плед и энергично, как могла, вытерла им волосы. Барни недовольно пробурчал, перестроился, а потом устроился поудобнее и замурлыкал у неё на груди.
Кэтрин завернула их обоих в остаток пледа, и постепенно пульс замедлился, а страх начал уступать место рациональному мышлению. Она допускала, что, может быть, просто упала в снег, ударилась головой и каким-то образом грезила весь этот сценарий с мужчиной, маленькой девочкой и всем прочим. Это должно было быть именно так. Это должно было.
Альтернатива была слишком чудовищной, чтобы её рассматривать.
Из своего положения она могла видеть сквозь раздвижные двери мерцающий снег снаружи, но почти ничего более. И всё же озеро было там — вдали, как всегда, — молчаливое и безмолвное. То самое замёрзшее озеро, по которому она видела Джеймса и детей, прежде чем буря поглотила их.
— Нет, — прошептала она. — Это смешно. Мне нужно прекратить это. Этого не может быть — я должна остановиться. Глубокие вдохи и... и освободить разум... просто освободить разум, да, вот именно, освободить разум. Медленно, глубоко дышать. Медленно. Медленно и глубоко.
Под мягкое рокотание мурлыканья Барни у уха Кэтрин закрыла глаза и продолжала дыхательные упражнения, медленно дрейфуя в более спокойное место, более безопасное место.
Так ей только казалось.
Джеймс ждал её, наблюдал из тёмных ландшафтов её разума. В этих воспоминаниях он выглядел усталым и измождённым — таким, каким был в дни незадолго до исчезновения. За последние недели он заметно похудел, и, кроме чёрных мешков под каждым глазом, был смертельно бледен. Это был человек, который давно не спал — который давно не знал покоя, — и последствия стали жестоко очевидны.
Она помнила и себя там — сидящей за кухонным столом, пока он смотрел в раздвижные двери красными глазами, вглядываясь в ночь, словно ночь смотрела в ответ... и, быть может, так и было.
— В последнее время ты много пишешь, — сказала она. Говоря с мужем в эти дни, она всегда была осторожна — его реакция никогда не была предсказуемой. — Я видела, как ты пишешь в дневнике. Ты работаешь над новыми стихами?
Джеймс покачал головой так медленно, что поначалу это было почти незаметно.
— Что же ты тогда пишешь?
— Вещи из головы, — ответил он слабым и хриплым голосом. — Мне нужно их выпускать. Это единственный способ, который я знаю. Ещё с детства я всё записывал. Мысли, сны, истории, стихи — всё написанное, выстуканное на старых пишущих машинках или нацарапанное там и сям на блокнотах и обрывках бумаги, — как будто записав, я как-то от этого освобождался.
— Джеймс, откуда берутся твои стихи?
— Не знаю. А откуда берутся твои мысли?
— Это разные вещи.
— Почему?
— Потому что мысли — это иное, чем то, что ты сам пишешь.
— Ты уверена?
— Конечно уверена. Как ты можешь что-то писать и не...
— Иногда кажется, будто их диктует мне кто-то другой, а я просто записываю. — Он тяжело вздохнул. — И всё же нет никакой отстранённости — ни в самом процессе, ни в работе. Я очень сильно с ней связан, как будто слова исходят из глубин меня самого, — что, полагаю, и происходит. Тем не менее, сверх этого, их происхождение во многом остаётся для меня загадкой.
— Сверх этого? — спросила она. — Что есть сверх глубин твоей собственной души?
— Небеса? — Джеймс пожал плечами. — Ад?
Кэтрин почувствовала внезапный озноб. — Может быть, то, что ты так долго пишешь о тьме и смотришь на вещи с этой точки зрения, наверстало тебя, всё смешалось для тебя?
— Ты имеешь в виду — реальность и фантазия. Да.
— Думаю, твоя работа только усугубляет для тебя это.
— А, — произнёс он, и в его тон просочилась капля юмора — как облако, скользящее мимо луны, — художник и его демоны. Немудрёно, дорогая, но часто точно — концепция художника, встречающегося с собственными художественными проявлениями. Как мы черпаем добро из того, что делаем, так черпаем и зло. В даже самом простом искусстве есть красота, но есть и тёмная сторона. Совсем как в человеческом опыте, не правда ли? Серьёзное искусство всегда в той или иной мере обращается к более тёмным аспектам существования. Как иначе? Нельзя иметь одно без другого, не так ли? Но все мы так или иначе платим за то, что делаем, — не только скромные художники. Все мы.
Кэтрин кивнула. — Но остальные знают, откуда берутся их демоны.
— Полагаю, они все исходят из одного и того же основного места внутри каждого из нас, не считаешь?
— Я уже не так уверена. Слова, истории и стихи, которые ты создаёшь, — темы и мысли внутри них — как они рождаются?
— Говорю же, не знаю, откуда они берутся. Знаю лишь, что они приходят.
— Остановись на время. Если бы ты сосредоточился на чём-то другом, может быть, ты мог бы...
— Кэтрин, — произнёс он мрачно, — нельзя заставить людей быть теми, кем ты хочешь их видеть, не разрушив при этом тех, кто они есть на самом деле.
Может, это было бы не так уж плохо, — подумала она.
— Ты понимаешь это даже сейчас? — спросил Джеймс.
— Я понимаю, что люблю тебя и ты любишь меня. — Эмоция царапнула горло. — Я построила вокруг тебя весь свой мир.
— Знаю, и я тоже. — Джеймс мягко коснулся пальцем стекла раздвижной двери, словно хотел дотронуться до ночи по ту сторону. — Но миры заканчиваются.
Комната постепенно возвращалась в фокус — снег бил в раздвижные двери, скрывая озеро. Барни по-прежнему лежал у неё на груди и медленно поднял голову — наблюдал за снегом вместе с ней. При обычных обстоятельствах он по-прежнему громко мурлыкал у неё на руках, но затих, и кроме воя ветра, налетавшего с озера, была слышна лишь едва уловимая, медленная и ровная ритмика его дыхания. Кот больше не казался напуганным, но и не был полностью спокойным — будто украдкой ожидал, что ещё задумал нарастающий буран, и осознавал: никакая предосторожность не отвратит неизбежного.
Ложь, — подумала Кэтрин. —Вся моя жизнь и мой брак — ложь. Ни детей, почти никаких друзей, гости, приходившие и уходившие и оставшиеся чужими — только Джеймс, я, наш кот и озеро. Наш собственный маленький обособленный мир, в стороне от всех и всего, и я никогда не задавалась вопросом об этом ни единой минуты, пока не стало слишком поздно. Почему ты так часто хотел иметь меня только для себя, Джеймс? Почему ты должен был быть в стороне от такой большей части мира, от людей — кроме как в мимолётном и поверхностном смысле?
Почему ты всегда держал незримую дистанцию от детей, даже от тех, что гостили на озере, кто играл там всё лето? Какое зло ты носил в себе — в своих работах, в своих стихах, в своей душе?
И то и другое — дар и проклятие, — ответил его голос.
Кэтрин покачала головой, изо всех сил пытаясь вытолкнуть из памяти образ Джеймса, сжимающего безжизненное тело японского мальчика.
И то и другое, Кэтрин — ты понимаешь?
Тень скользнула по ступеням — незнакомое и чуждое движение среди размытого снегом раздвижного стекла.
Внутри меня, выплёскивалось из меня. Я не мог остановиться, даже если бы захотел.
Сердце Кэтрин ударилось о грудную клетку, и кишечник скрутило, стреляя болью по всему животу. Она почувствовала, как тело Барни внезапно напряглось, и он выпрыгнул — взлетел в воздух и вылетел из комнаты, стремглав бросившись прочь.
Ты их видишь.
Остановившись в дверях, Барни обернулся, присел низко — светящиеся глаза устремлены на раздвижную дверь. Он зашипел и попятился в следующую комнату.
Ты их видишь, не правда ли?
Кэтрин взглянула на раздвижную дверь, пытаясь подняться.
Что-то снова шевельнулось. Что-то медленное, крадущееся у двери, но достаточно далеко в снежном послеполудне, чтобы оставаться скрытым. Она медленно потянулась к ружью, с трудом сглотнула через пересохшее горло и почувствовала тяжесть оружия в холодных руках. Если бы только она могла удержать его неподвижно, если бы только могла унять эту ужасающую дрожь.
Сквозь море хлопьев что-то размытое проступило, а потом отступило — словно дезориентированное.
И они, Кэтрин... теперь видят тебя тоже.
— Прекрати, — произнесла она вслух. — Пожалуйста, Джеймс. Пожалуйста, прекрати это. Помоги мне.
Ветер усилился, швыряя снег сильнее в стёкла и покрывая раздвижную дверь плёнкой слякотного льда и туманной испарины.
— Джеймс? — Она вытянула шею в надежде на более чёткий обзор.
Что-то задело стекло — провело по нему вниз в медленном скрежете, завизжавшем, как ногти по её позвоночнику. Пальцы. Старые, скрюченные, когтистые пальцы медленно скользили вниз по раздвижной двери, оставляя полосу в слякоти и мимолётный взгляд на то, что было за ней.
Это лицо. Боже мой, — подумала она.Я... я знаю это лицо. Где? Где я его видела?
И тут осенило. Она видела его лишь однажды, много лет назад, но ошибки быть не могло.
— Жозефина?
Она там с тобой сейчас, Джеймс? Она там с тобой и детьми — все вы связаны и переплетены в каком-то извращённом сплетении незрячего безумия и тьмы?
Старуха, навсегда застывшая в агонии, навсегда мёртвая, прижалась лицом к стеклу — рот разинут в беззвучном крике, глаза покрыты скользкой белёсой плёнкой, катаракта поглотила их полностью.
Волна ужаса ударила Кэтрин, как жестокий порыв ветра, и она подогнулась в коленях — комната закружилась и накренилась, когда она потеряла сознание и рухнула на пол.
Ружьё упало рядом и проскользило прочь.
Едва не достать.
Чем дальше Карло забирался вглубь Массачусетса, тем более опасными становились дороги.
Но ему было необходимо добраться до Кэтрин, а это не оставляло иного выбора, кроме как ехать прямо в сердце метели. Он придерживался шоссе, насколько возможно, — потому что на большинстве дорог штата целый флот огромных пескоразбрасывателей и снегоуборщиков с жёлтыми мигающими огнями сражался с ним в бесплодной битве, не успевая за снегопадом.
Он изо всех сил старался сосредоточиться на вождении и удержать машину на дороге, и это отчасти отвлекало его от пережитого в старом доме Ковингтонов. Но страх оставался, путаница и неверие смешивались с непрекращающимся чувством ужаса. Он просто не мог осмыслить то, что произошло, хоть сколько-нибудь связно, и тем не менее прекрасно знал: он не спал, не пил и не терял сознания. Он был совершенно бодрствующим. А кошмары не бывают кошмарами, если ты не спишь. Если они приходят наяву — это что-то другое.
Это реальность.
Но Карло никогда не верил в подобное — в призраков и демонов, предчувствия и явления и всё прочее — и всегда отметал их как вздор, порождённый буйной фантазией.
Теперь он уже не был в этом так уверен. Он знал, что видел и пережил, но, разумеется, всё это должно было быть галлюцинациями какого-то рода. Главный вопрос: откуда они и кто несёт за них ответственность? Мог ли Джеймс каким-то образом общаться с ним, пытаясь влиять на него? И если да — живой он или мёртвый — как вообще возможно нечто подобное? Такими загадками бесконечно терзаются безумцы в безрадостных психиатрических больницах, ожидая очередной дозы лекарств.
И тут он вдруг понял, что именно имела в виду Кэтрин, когда говорила о заразном безумии.
Возможно, безумие, захватившее Джеймса и которого Кэтрин боялась, что оно становится и её реальностью, обратило теперь своё внимание на него. Он был так самодоволен, когда они обсуждали это, — так уверен, что она преувеличивает или видит в вещах то, чего нет, — а теперь то же безумие наступало на пятки ему самому.
Руки Карло так крепко сжимали руль, что начали ныть, а пульс бился в висках, оставляя лёгкое головокружение и усталость. Несмотря на холод, лоб покрывала тонкая плёнка пота, и хотя дрожь, сотрясавшая его с головы до ног ранее, ослабла, мышцы шеи, плеч и рук по-прежнему были напряжены и болели.
Он знал, что в бардачке есть бутылка виски. Всего поллитра, но полная.На всякий случай, — говорил он себе, убирая её туда.На всякий случай, если понадобится.
— Это последнее, что тебе нужно, — произнёс он, моргнув и смахнув каплю пота, не убирая руку с руля надолго. Конечно, после того, что случилось, он понимал: выпивка помогла бы расслабиться, — но дело было не в этом. Он не хотел выпить. Ему былонужно . Боже мой, подумал он.Мне это действительно нужно.
Дрожь вернулась — только на этот раз страх был не единственной причиной.
— Что я с собой сделал? — Он быстро вытер пот с бровей, не убирая надолго руку с руля. Когда с выпивкой всё вышло из-под контроля? Прятать бутылки в машине — когда сталовот так плохо ? — Сосредоточься, просто... просто сосредоточься, и всё будет хорошо, — убеждал он себя, торгуясь с собой. — Тебе это не нужно вот так. Это не так. Ты... не настолько плох, приятель, держись. Позже — едва доберусь до Кэтрин — позволю себе пару хороших глотков. Только сначала доберись туда, бесполезный болван, хоть один раз в жизни сделай правильное.
Задние колёса немного занесло, и машину повело в сторону. Он мягко надавил на тормоз, и машина выровнялась. Он продолжал ехать, напрягая взгляд, высматривая свой съезд сквозь густые хлопья. В таких условиях до Кэтрин было ещё чуть меньше часа — и это при условии, что он вообще туда доберётся. Если шоссе были в таком состоянии, представить непроходимость просёлочных дорог не составляло труда.
Игнорируя мелькавшие перед глазами образы, он схватил с пассажирского сиденья телефон и набрал номер Кэтрин. Как прежде — сообщение о занятых линиях; он попробовал мобильный. Как и в прошлый раз, тот сразу ушёл на голосовую почту. На этот раз он отключился, не оставив сообщения. Ему было необходимо как-то связаться с ней. Голос Жозефины Ковингтон звучал у него в голове — она говорила, что они все в опасности. А мысль о том, что Кэтрин одна и оказалась в ловушке на озере, заставляла его кожу гореть. Ему нужно было вытащить её оттуда, найти способ... Марси! Она была примерно в десяти минутах от озера. Её домашнего номера он наизусть не знал, но помнил, что записал его в телефон — чтобы не забыть — в то время, когда они предпринимали свои злосчастные попытки встречаться. Он нашёл его в справочнике и нажал «Вызов».
Она ответила с обычной степенью эпической жизнерадостности. — Ледовая станция Зебра!
Он никогда так не радовался скрипучему голосу Марси. — Марси, это я, Карло.
— Эй, как дела, сахарок?
— Ты слышала от Кэтрин?
— Я звонила ей ненадолго поболтать, но думаю, линии в той стороне могли лечь. Это понятно при таком снегопаде, боже мой, ты такое когда-нибудь видел? Он просто не останавливается. Не думаю, что он когда-нибудь...
— Марси, слушай. — Сигнал начинал трещать. — Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала для меня, хорошо? Я сейчас в Род-Айленде и...
— Что ты делаешь в Род-Айленде? Прекрасный день для прогулки, дурачок!
— Слушай, у меня есть информация для Кэтрин — информация, которую ей нужно знать. Я сейчас еду к ней, но нахожусь ещё далеко, и она меня беспокоит. Не могу сейчас вдаваться в подробности, но...
— Ты пропадаешь, — сказала она. — Неудивительно в такой буран. Не знаю, как в Род-Айленде, но... ой, ты бы видел, что здесь творится! И это ещё только начало! Я имею в виду, поначалу не так плохо, когда я только встала, но теперь это что-то дикое, это как из фильма. Поэтому я и сказала «Ледовая станция Зебра», когда подняла трубку! — Она расхохоталась, явно довольная собой. — Помнишь тот фильм? Там снимался Рок Хадсон. Он мне всегда нравился. В общем, если у Кэтрин линии лежат, она не должна оставаться там отрезанной от всего. Я даже не могла дозвониться ей на мобильный. Я тебе говорила, что тоже пробовала на мобильный? Не получилось.
Убедившись, что рано или поздно ей придётся остановиться перевести дыхание, он выждал момент, а потом пробился. — Марси, ты можешь съездить к ней и проверить? Ты думаешь, сможешь проехать?
Она ему ответила, но сигнал пропал, и он не смог разобрать ответа.
— Повтори, Марси, я тебя теряю!
— Я говорю, да, могу поехать забрать её, если хочешь! Я только что купила танк! Ты не поверишь, какая огромная машина! Поверь мне, я доберусь куда угодно! Даже в такое дерьмо!
— Я сам сейчас еду туда, — кричал Карло в трубку. — Встретимся там, хорошо?
— Класс, можем все вернуться ко мне и набраться! Я имею в виду, это чёртова метель, что ещё делать? Пошарим в баре, и... ой! У меня есть потрясающие замороженные пиццы, мы...
— Просто поезжай и убедись, что с ней всё хорошо!
Тишина ответила ему, и на секунду он решил, что соединение оборвалось.
— Эй, Карло? — наконец спросила она, тон немного более озабоченный. — Ты звучишь очень напряжённо — всё хорошо?
— Езжай немедленно, а я всё объясню, когда приеду, хорошо? Хорошо? Марси?
Звонок сорвался.
— Держись, Кейт. — Карло сложил телефон. — Я еду.
Слова пришли к ней из тьмы. Кэтрин видела их прежде — они были написаны как стихотворение «Вниз» в сборнике, изданном Джеймсом. Но теперь слова шептались ей на ухо голосом, принадлежавшим только её мужу.
«Я вижу твои мысли... слышу слёзы... ощущаю вкус твоих вздохов... чувствую твой ужас... такой прогорклый и холодный... медленно гниющий... прямо подо мной... тихий шёпот... нечётко танцует в моём сознании... закатившиеся глаза... захлестнутые недоверием... сведённые ноги... щиколотки, замкнутые за моей спиной... поза витринных любовников... выставленных напоказ... запачканных, красных и в шрамах... вечный союз... свидетельство моей крови... тихо сочащейся... вниз».
Когда его голос растворился, следом ушла и большая часть тьмы.
Тело Кэтрин было покрыто испариной. Судя по всему, в какой-то момент она скинула единственную простыню и теперь лежала обнажённой. Джеймс тоже был без одежды — сидел на постели рядом с ней, улыбался и нежно гладил её волосы. Он наклонился, поцеловал её — губы мягкие, тёплые, чуть влажные. Его руки ласкали её бёдра, дыхание скользило по шее, и вот он уже выплывал в фокус над ней — выражение лица одновременно печальное и напряжённое.
Когда он вошёл в неё, руки переместились на её лицо и закрыли ей глаза.
Тьма снова сомкнулась вокруг неё, пока он вталкивался глубже, и в её голове возникла маленькая светловолосая девочка — незрячие глаза медленно мигали. Глаза, которым Джеймс дал жизнь. Даже в тенях его разума, со всем, что тот создал и скрыл, он не хотел, чтобы кто-нибудь, что-нибудь видело его.
Расскажи мне, Кэтрин: как ты думаешь, что снится демонам?
Чуть поодаль от маленькой девочки стоял мальчик, которого она не знала. Но по мере того как он приближался и маленькая девочка растворялась в более глубокой тьме, Кэтрин поняла: это тот же мальчик, которого она видела в руках Джеймса на замёрзшем озере. Очень тревожного вида ребёнок в сером костюме.
— Кто ты? — прошептала она.
Мальчик какое-то время молча наблюдал, а потом тоже растворился во тьме.
— Это я, — ответил за него Джеймс. — И ты — это я.
Он вошёл в неё жёстче, его толчки были злыми и жестокими. Она подняла ноги чуть выше и попыталась сжать колени по бокам его тела в надежде замедлить его, но он был слишком глубоко. — Ты причиняешь мне боль, — задохнулась она. — Джеймс, ты... ты причиняешь мне боль.
Опираясь обеими руками по обе стороны её головы, он толкнулся вверх, пока руки не распрямились. Выгнув спину, он снова и снова ударял в неё, опустив голову и наблюдая, как её грудь вздымается и подпрыгивает с каждым толчком.
Когда всё наконец кончилось, последовало несколько минут замешательства, пока разум Кэтрин делал всё возможное, чтобы переработать происходящее во что-то логичное и связное. Возможности потоком неслись через неё — одна поверх другой.
Этого не происходит. В комнате только ты и Барни. Джеймс мёртв. Не бойся, потому что этого не может быть. Не обращай внимания. Думай о чём-нибудь другом, отвлекись — и всё уйдёт.
Но Кэтрин знала лучше.
Последняя ночь разворачивалась перед мысленным взором, как фильм, — последнюю ночь, когда она видела мужа, Кэтрин помнила столь же отчётливо, как и тогда, больше года назад.
Она нашла Джеймса голым, сидящим перед камином: он вытаскивал вещи из большой картонной коробки и бросал их в огонь. Он сидел пассивно, глядя, как они сгорают, и не говорил ни слова. Большей частью это были различные тетради с незаконченными стихами и рассказами, другие — дневники и небольшие независимые или академические публикации, в которых его работы выходили на протяжении лет. Остальное — его изданные сборники.
— Что, чёрт возьми, ты делаешь?
Он не потрудился обернуться или сделать вид, что скрывает происходящее. Вместо этого продолжал вытаскивать вещи из коробки и небрежно швырял их в огонь.
— Джеймс, остановись, — потребовала она, подходя ближе.
— Оставь меня в покое, Кэтрин.
Она на мгновение остановилась, не зная, что делать. Казалось, единственная вещь, спасённая от огня, — его дневник: он лежал рядом с ним на полу, в стороне от прочего, и было ясно, что он намерен его сохранить. — Зачем ты это делаешь? Это дело всей твоей жизни, которое ты выбрасываешь.
— Ничто из этого не имеет значения, — произнёс он монотонно. — Никогда не имело. Я понимаю это теперь.
— Это неправда.
— Ты не представляешь, что правда, а что нет.
Она присела, но осталась в нескольких футах от него. — Я хочу, чтобы ты остановился. Ты остановишься ради меня? Пожалуйста?
— Почему тебе это важно? Ты и близко не понимаешь ничего из этого.
— Мы найдём тебе помощь, Джеймс. Так продолжаться не может. Я отведу тебя к врачу и...
Он взмахнул рукой — ленивый жест, явно предназначенный её отмахнуться.
— Я люблю тебя, Кэтрин, но, господи, ты бываешь такой тупой иногда.
Она выпрямилась и затянула пояс халата, хотя в этом не было нужды.
— С кем, ты думаешь, разговариваешь? Я твоя жена — как ты смеешь со мной так разговаривать?
— Да. Как я смею?
— Я не намерена продолжать так жить, Джеймс. Тебе нужна помощь. Серьёзная помощь. Каким бы глупым я ни была, я люблю тебя и готова помочь тебе всем, чем могу. Я предлагаю тебе её принять.
— А если это просто невозможно? Что тогда, великая Кэтрин?
В её глазах блеснула сталь. — Тогда иди к чёрту.
Джеймс кивнул, взгляд прикован к огню. — Я не тот, кем ты меня считала, и не то, чем ты меня считала. — Он бросил в огонь ещё одну книжку. — Я даже не тот, кем считал себя сам. Тебе стоит собрать вещи и уйти отсюда, Кэтрин, пока я ещё готов тебя отпустить. Наша совместная жизнь окончена. Она завершена. Я бы отдал всё, чтобы это изменить, но ничто уже не может собрать это снова, потому что ничто никогда не сможет собрать меня снова. Ничто никогда не сделает это вновь реальным.
Её образ исказился сквозь слёзы. Он был прав. Мужчина, которого она знала и любила, ушёл — потерян и заменён этой новой версией. Тот Джеймс, которого она знала, был добрым, мягким и любящим. Не... этим. — Тебе нужна помощь, Джеймс. Есть люди, которые помогут тебе, если ты позволишь.
— Я умею делать вещи.
Кэтрин подошла ближе. — Что ты имеешь в виду? Делать вещи?
— Вещи, которые не могут делать люди. Вещи, которые ты не смогла бы понять, даже если бы я смог тебе объяснить. О чём это говорит тебе?
О том, что ты безумен.
— Всё будет хорошо, — сказала она. — Если только ты...
— Ты не представляешь, как я желаю, чтобы не было необходимости так поступать, моя любовь. Но ничто больше никогда не будет хорошо. — Он достал из коробки журнал карманного формата и швырнул его в камин. — Хотеть, желать, заставлять это быть правдой — недостаточно. Не сейчас. Это распалось, Кэтрин. Я больше не могу. Я... понимаю это теперь. Я не могу это отрицать. Я не могу от этого убежать больше.
— О чём ты говоришь?
— Ты не можешь этого понять, и я за это благодарен — ты должна быть тоже.
— Почему я должна быть благодарна за то, что теряю тебя? Ты мой муж, а я — твоя жена.
Он опустил голову. — Больше нет.
— Я люблю тебя.
— И я тебя люблю, и всегда буду. Но я... я должен завершить это сейчас — нет другого выхода. Это не может длиться вечно, не так, как ты хочешь, но мы будем вместе вечно, Кэтрин, по-другому.
— Ты бы никогда намеренно не причинил мне такую боль, — настаивала она.
Он обернулся от огня, и по взгляду его глаз она больше не могла быть в этом уверена.
— Это моя природа, — произнёс он тихо.
Кэтрин обняла себя от внезапного холода. — Что ты хочешь, чтобы я сделала? Я... я чувствую себя такой чёртовски беспомощной, Джеймс, что... что ты хочешь, чтобы я сделала?
— Беги, — прошептал он. — Беги, Кэтрин. Беги!
Она вспомнила, как бросилась в спальню, заперла дверь и опустилась на кровать. Эмоции захлестнули её, и она тихо проплакала, казалось, очень долго. Она слышала, как Джеймс бормочет за закрытой дверью спальни, но не могла разобрать слов. Даже когда изредка долетало слово-другое, они звучали как на каком-то иностранном языке, которого она никогда не слышала, и он произносил их в странном ритме, напоминавшем... пение... или молитву.
Позже, лёжа в кровати полностью одетой и не в силах заснуть несмотря на поздний час, она слышала, как он ходит по дому, — шаги медленные и непривычно тяжёлые, гулкие, словно он медленно расхаживает туда-сюда. Ожидая чего-то, быть может, или просто пережидая ещё одну ночь темноты. К концу Джеймс спал только днём — он стал слишком боятся темноты, чтобы засыпать.
В конце концов звуки утихли, и в их доме снова воцарилась тишина.
Утром Джеймса не было.
Кэтрин открыла глаза, и воспоминания закружились, ускользая прочь — так из только что погашенных свечей вьётся дымок.
Она услышала звук медленно капающей воды, но никак не могла определить точный источник.
В какой-то момент Барни вернулся. Он был свернувшимся клубком и спал рядом с ней на полу, где она упала в обморок. Она немного повернулась — почувствовала, как кружится голова. Её пальцы провели по шерсти кота. В тот момент ей нужно было держаться за что-то конкретное и реальное. Она осторожно потормошила Барни. Он вздохнул, поднял голову и сонно взглянул на неё.Странно, — подумала она. Кот прежде чувствовал вещи заранее, но теперь...
Её глаза медленно обвели полутёмную комнату.
Ничего не произошло. Пока.
Но ещё прежде, чем она уловила странный запах или поняла, что ровный звук капели доносится изнутри дома, а не снаружи, она знала: они с Барни не одни.
Карло пересёк черту Блиссфул-Пойнта больше получаса назад, но из-за дурных дорог до озера ему было ещё далеко. Он был рад, что его старая машина добралась до сих пор при таких суровых условиях, — её надёжность в лучшие дни была сомнительной. Насколько он мог судить, он приближался к дороге, ведущей к Кэтрин, но мог ориентироваться лишь по случайным ориентирам. Дворники не справлялись с потоком снега, видимость упала до нескольких футов, а неистовый непрекращающийся ветер бил в машину, раскачивая её взад-вперёд и делая управление при скорости чуть выше черепашьей почти невозможным.
Другой машины или грузовика он не видел с тех пор, как съехал с шоссе. Люди и животные попрятались. Все, кажется, — кроме него.
Хотя то, что он пережил в Род-Айленде, продолжало преследовать его, то и дело перебиваемое шёпотом, напоминавшим о бутылке виски в бардачке, — всё свои усилие Карло тратил на то, чтобы пробираться сквозь метель и нарастающий снежный покров. Даже на малой скорости, чем дальше он углублялся в лесистый участок, ведущий к озеру, тем труднее было продолжать движение.
За все годы в этом краю было немало больших снегопадов, и Карло видел многие из них. Но ничего подобного он не видел никогда. Впервые с начала пути голова прояснилась настолько, чтобы осознать, насколько опасным было это предприятие. В такую погоду, в таких местах люди гибнут. Они замерзают насмерть в своих машинах.
Идея выпить становилась всё заманчивее.Просто один быстрый глоток, чтобы унять нервы, — предложил голос в голове.Один — и ты сможешь думать.
Он боролся с желанием даже взглянуть на бардачок и не отрывал взгляд от лобового стекла. Машина застонала, качнулась, а потом рывком пошла вперёд — словно на мгновение выскользнула из передачи. Он мягко нажал на тормоз, потом вернул ногу на газ.
С большим трудом машина продолжала движение, но Карло знал — много ей не осталось.
Сквозь снег мелькнул знакомый придорожный указатель, направлявший туристов к курорту. Небольшая его часть была ещё видна над сугробами, поэтому он повернул и попытался держаться там, где, по его предположению, была скрытая под снегом грунтовая дорога. Он знал, что от его позиции до озера меньше мили, но серьёзно сомневался, что сможет проехать оставшийся путь. Видимость была близка к нулевой, снег становился всё глубже и плотнее.
Через несколько секунд машина остановилась, но Карло оставил двигатель работать и дворники — ходить, пока сквозь белую мглу не стало выступать что-то огромное и тёмное на дороге впереди. Он приник к лобовому стеклу, вглядываясь в бурю в тёмную массу. Расстояние было сложно определить, но, по его прикидкам, она находилась в пятнадцати ярдах. Не притормози его снег вовремя, была бы реальная вероятность врезаться прямо в неё. Его привлекал чёрный цвет и сам по себе крупный размер.
Поглядев на него несколько мгновений, он понял: это должно быть какое-то транспортное средство — большой грузовик или внедорожник. Но что-то такого размера вполне могло продолжать движение — почему же оно стоит посреди дороги?
О, господи, — подумал он.Марси.
Карло открыл дверь, но та упёрлась в сугроб. Он налёг плечом, дверь распахнулась достаточно, чтобы выбраться. Едва он выбрался, морозный порыв ветра хлестнул по лицу ледяными иглами снега — как крошечными иголками.
Ещё не успев отойти от машины, он уже ощутил, как горят лицо и руки, а глаза наполнились слезами.
Ветер был таким постоянным и громким, что он едва слышал собственные мысли, и если бы не снег по колено, тот бы просто сдул его с ног.
Он брёл вперёд к внедорожнику, проваливаясь в снежные сугробы иногда до пояса. Чем глубже проваливался, тем плотнее снег смыкался вокруг него, тем холоднее становилось. Потеряй он равновесие и упади в такой глубокий и плотный снег — шансы самостоятельно встать были бы ничтожны. Он замёрз бы на этой дороге, и его не нашли бы ещё несколько дней.
Двигаясь медленно, но равномерно, он изо всех сил старался не терять из виду внедорожник. В буран такой силы полная дезориентация была не просто возможна — весьма вероятна.
В конце концов он добрался до внедорожника. Двигатель был заглушён, но на вид машина не пострадала. Слой снега на капоте и крыше говорил о том, что она стоит уже какое-то время, но, в отличие от его машины, где снег набился почти до дверей, внедорожник стоял значительно выше и вполне мог бы продолжать ехать. Не было смысла — зачем Марси останавливаться посреди дороги?
Карло барабанил по двери со стороны водителя, сбивая большие куски замёрзшего снега. Нащупав ручку, он потянул, и дверь открылась.
В кабине не было никого, кроме кожаной сумочки на сиденье.
Он забрался на переднее сиденье и закрыл за собой дверь, отгородившись от ветра, снега и холода. Дрожь с головы до ног накрыла его, но быстро прошла. Он яростно растёр руки, пока не отдышался и снова не почувствовал пальцы. Тщательно отряхнул снег с лица.
Ключи были в замке зажигания. Он повернул их, и двигатель завёлся.
Техно-дэнс-музыка грохнула из динамиков — Карло чуть не пробило в крышу.
Он быстро заглушил магнитолу и включил обогреватель. Волна за волной тёплого воздуха накатывала на него, и хотя джинсы по-прежнему были мокрыми и закоревшими от мёрзлого снега, это помогло ослабить холод и успокоить нервы.
Он не сомневался, что это новый внедорожник Марси, но для верности схватил сумочку на сиденье и порылся в ней. Бумажник внутри содержал водительское удостоверение Марси и несколько кредитных карт с её именем.
Но тогда куда же она делась? Она бы не бросила внедорожник просто так.
Что-то заставило её остановиться.
Карло быстро осмотрел машину, но не нашёл ни следов борьбы внутри, ни повреждений снаружи.
Он открыл дверь и встал в дверном проёме, упираясь в верх двери. Все следы, которые Марси могла оставить, выходя из машины, давно занесло. Карло дважды крикнул её имя, но едва слышал себя сквозь вой ветра.
Он вернулся за руль, закрыл дверь и включил дворники. Очистив от снега и льда лицо и глаза, он включил передачу и тронулся вперёд, с трудом, но пробивая глубокий снег. Не переставая смотреть по сторонам в поисках Марси. Если по какой-то неизвестной причине она пошла пешком до озера, он мог только предположить, что она уже добралась туда — или встретится ему по дороге. Хотя сидел выше в внедорожнике, чем в своей машине, видимость была не намного лучше. Но Карло не увидел ни следа ни человека, ни чего-либо ещё; он увеличил скорость и с лёгкостью пробивался через сугробы, уверенный, что через минуту-другую доберётся до озера.
Пока не увидел что-то на дороге.
Ребёнок в зимнем пальто стоял совершенно неподвижно, капюшон надвинут на голову так, что скрывал лицо.
Ребёнок материализовался из снежного моря так стремительно, что Карло мог лишь среагировать инстинктивно — ударил по тормозам и дёрнул руль, что послало внедорожник в занос и потащило в огромные сугробы у обочины.
Взрыв порошкообразного снега окутал его со всех сторон, пока он несся прямо на лес, деревья вырастали и мчались на него сквозь лобовое стекло, как карусель, вышедшая из-под контроля. Карло снова ударил по тормозам и рывком вывернул руль в другую сторону, но было уже слишком поздно.
Ужасный звук удара оглушил его уши, и стремительная тьма обволокла его, поглощая свет в яростном потоке.
Медленный звук капли воды исходил изнутри дома — как и странный запах, носившийся в воздухе. Оба были реальными. Взгляд Кэтрин переместился и нашёл раздвижные двери. Снег по-прежнему хлестал в них, и в редких просветах далёкого и неуклонно темнеющего неба за бесчисленными хлопьями, кружащимися в нём, едва различимый лоскут лунного света напрягал силы, пытаясь привлечь внимание.
Скоро стемнеет. Куда ушёл день?
Капель продолжалась... равномерно... медленно. И странный запах становился всё более острым. Это был землистый аромат, который Кэтрин замечала иногда на берегах озера — преимущественно в самый разгар лета. Обычно незаметный, на воздухе он казался привычным, но внутри — навязчивым и более резким.
— Джеймс? — прошептала она.
Барни встал, потянулся, неспешно направился к ближнему креслу и устроился там. Он свернулся клубком и снова заснул — то ли не подозревая, то ли не беспокоясь о том, что, судя по всему, преследовало сейчас только Кэтрин.
Ты не можешь уйти, Кэтрин.
Ружьё по-прежнему лежало на полу — чуть дальше её вытянутой руки.
По-настоящему никогда и не могла.
Она откинулась набок и вытянула руку, пока не коснулась ружья. Лёгким толчком ноги скользнула ниже, подтягиваясь ближе.
Рука сомкнулась на прикладе.
Потому что некуда уйти.
Медленно она переместила ружьё по полу обратно к себе и вернулась в сидячее положение. Прижав оружие к себе, она держала его обеими руками, позволив стволу лечь у колен.
Никогда не было.
Тело дрожало, во рту пересохло.
И никогда не будет.
Если звук капели и запах были реальными, почему же его голос по-прежнему отзывался у неё в голове, замаскированный под её собственные мысли?
Посмотри правде в глаза, Кэтрин... посмотри правде в глаза.
В полутишине и неверном свете с крепко зажатым ружьём она подчинилась.
Из тьмы проступило видение...
Она уже не в доме — лежит снаружи на заднем газоне, наслаждаясь тем, что казалось ясным и солнечным летним утром. Гостей не было, и всё было тихо.
Даже привычный хор птичьего пения из ближнего леса отсутствовал, погружая округу в жуткую, неестественную тишину. Кэтрин провела рукой по сочной траве, пока солнце омывало её своими лучами — лучи обнаруживали природные рыжие блики в её иначе каштановых волосах. Кроме пары старых джинсовых шорт, она была обнажена; летний загар, покрывавший остальное тело, делал грудь куда более бледной, чем она была на самом деле.
Прежде чем она успела полностью осознать происходящее, звук приближающихся шагов привлёк её внимание. Кэтрин прикрыла грудь ладонями и подняла взгляд, но без солнечных очков могла только щуриться в яркие лучи.
Рука потянулась к ней, частично заслоняя блеск.
Джеймс, слегка размытый солнечным светом у левого плеча, смотрел на неё сверху вниз с улыбкой.
Он тоже был лишь в шортах. Выглядел жизнерадостным, счастливым и здоровым — таким, каким был так давно. По крайней мере, на поверхности это был тот Джеймс, которого она когда-то знала и любила.
— Ты так красива, — произнёс он тихо. — С первой встречи я думал, что ты самая красивая женщина, которую когда-либо видел. И с годами ты становилась ещё красивее. Твоё лицо, твоё тело — иногда они захлёстывали меня до такой степени, что я едва выносил. Мне казалось, я умру, если не...
— Джеймс, я...
— Дай мне руку.
Кэтрин дала руку, и он мягко поднял её на ноги. Свободной рукой она прикрывала себя. — Мне страшно.
— Понимаю, — ответил он.
Всё ещё держа её за руку, Джеймс вёл её через задний двор. Кэтрин следовала за ним, позволяя вести её, но когда они приближались к боковому газону, где на верёвках развешано было бельё, она остановилась. В тот день там висело несколько простыней, лениво колыхавшихся в мягком бризе с озера. Как и весь мир вокруг, Джеймс был слегка размытым — как в объектив с пылью.
Звук здесь тоже был иным — приглушённым и смягчённым.
— Тебе не нужно прикрываться, — сказал он.
Смущённо Кэтрин опустила руку. Они продолжали идти.
— Так долго я жил без страха, что почти забыл, каков он на ощупь, — объяснял Джеймс. — Но это полный круг — как сама жизнь, в общем-то. С молодостью приходит невинность, а с невинностью — страх. В каком-то смысле это естественный элемент детства. Но потом мы взрослеем. Становимся циничными и высокомерными и забываем о страхе. Становимся молодыми взрослыми и ощущаем ложное чувство бессмертия. Страх затихает, становится чем-то, что мы переживаем лишь в самых исключительных ситуациях. Всё, что пугало нас детьми, кажется побеждённым, и мы отметаем это как мелкую глупость, не достойную больше нашего внимания. Помнишь, каково тебе было в конце подросткового возраста и в двадцатые, Кэтрин? Неуязвимой и замечательно живой — так, как уже не чувствуешь никогда... пока не перешагнёшь за тридцать, за сорок — и что-то происходит. Что-то меняется, высокомерие сменяется уязвимостью. Собственная смертность становится уже не концепцией, а неизбежностью. Уязвимость поднимает голову — и становится сильнее и сильнее с каждым прожитым годом. Без предупреждения страх возвращается — и сильнее, чем когда-либо. Теперь он хитрее и коварнее, изощрённее. Хуже всего, понимаешь, что он никуда и не уходил. Он просто спал.
Джеймс и Кэтрин остановились у самого края развешенного белья. Яркое солнце переваливало через дальний край деревьев за домом, окрашивая мир изысканным золотым тоном. Простыни на верёвках танцевали в бризе, двигаясь с жидкостной плавностью и переливаясь, как волны. Хотя Кэтрин видела, как эти старые простыни игриво колышутся на ветру бессчётное количество раз, на этот раз было что-то иное. Она обнаружила, что загипнотизирована их волнистым движением, и вскоре поняла: за ними было что-то большее, чем она сперва заметила.
На этот раз, пока простыни лениво хлопали, они время от времени позволяли заглянуть в то, что было за ними и между ними.
Дети.
Простыни вздымались и качались, открывая их присутствие, а потом так же стремительно скрывали, повторяя это снова и снова, пока бриз продолжал подниматься с озера и нестись к лесу. Маленький японский мальчик, слепая девочка и другие, которых она прежде не видела, с мёртвыми глазами, пронизывавшими её насквозь, стояли, глядя на Кэтрин в молчаливом дозоре, — видны, потом снова поглощены вихрящимися простынями.
Страх поднялся в Кэтрин, и Джеймс, должно быть, это почувствовал — он сжал её руку, успокаивая. — Я с тобой, — произнёс он, словно это должно было утешить её.
Кэтрин смотрела на простыни. Их балет продолжался, но дети исчезли.
— Пойдём со мной к озеру, — сказал Джеймс.
Она освободила руку. — Нет.
— Другого пути нет.
— Кто эти дети, Джеймс? Кто они? Кто мужчина в тёмном пальто? Что... чего они хотят?
— Пойдём со мной к озеру, — повторил он.
— Если пойду с тобой — умру. — Она посмотрела на воду. — Умру в озере.
Джеймс потянулся и мягко взял её лицо в ладони. — Ты не умрёшь, моя любовь.
— Умру, — настаивала она, со слезами на глазах. — Умру, я... я умру!
— Нет. — Он взял её за руку и двинулся к берегу озера.
— Джеймс, не надо. — Кэтрин спотыкалась позади него, тащимая как непослушный ребёнок. — Пожалуйста, Джеймс, не надо.
Вместе они вошли в прохладную воду. Чем дальше Джеймс вёл её и чем глубже становилась вода, тем меньше Кэтрин сопротивлялась. Казалось, в этом почти не было смысла.
Когда вода дошла до пояса, Джеймс остановился и взял её в объятия, прижав её обнажённую грудь к своей. На ощупь он казался странным — тело холодным и жёстким, — и под водой она почувствовала, как он твердеет у неё на бедре. Когда он повёл её глубже, она попыталась вырваться, но его хватка сжалась крепче.
Его лицо коснулось её, пока они дрейфовали в воду выше головы, и Кэтрин вцепилась в него в попытке не утонуть. Он тоже держал её и загребал долгими медленными движениями, которые несли их всё дальше и дальше к центру озера.
— Пожалуйста, — произнесла она, вода ломала её слова. — Я не хочу умирать.
— Всё хорошо, Кэтрин, — прошептал Джеймс. — Мы вечны.
Сначала звук вернулся к нему искажёнными волнами — как хрипящий радиосигнал, пробивающийся сквозь сильные помехи. Хотя Карло не ощущал ни времени, ни пространства, он понял, что слуховые чувства снова функционируют. Прежде за чёрной завесой, упавшей на него, было лишь молчание. Теперь это молчание изменилось — пусть едва, — превратившись из невнятного треска во вполне различимую речь. Он слышал далёкий голос — едва больше чем тихое эхо со дна колодца, — но несомненно человеческий, он был в этом уверен. Карло напрягся в попытке разобрать слова.
— Нам жаль. — Голос был женским и совершенно спокойным. — Ваш звонок не может быть завершён в набранном формате. Из-за сильной метели связь в ряде районов временно прервана. Приносим извинения за неудобства. Наши специалисты работают над устранением проблемы как можно скорее. Если вам нужна дополнительная помощь, оставайтесь на линии или нажмите звёздочку для других вариантов.
Ни зрения, ни других звуков — только тот же бесстрастный женский голос.
Сквозь темноту пришло неожиданное ощущение вкуса — но Карло по-прежнему не осознавал своего физического тела, поэтому вкус казался совершенно независимым от него. Насколько он мог судить, он парил в пространстве, без сознания и погружённый в странное дрёмное состояние.
Может, даже мёртвый, — подумал он. Вкус усилился, вместе с ним пришло осознание рта, зубов, языка и горла. Он заставил язык пошевелиться — и тот послушался, ощущая ещё больше. Металлический и знакомый, субстанция покрывала язык и сочилась по задней стенке горла, как сироп.
Кровь, — слышал он, как говорит сам себе.
Нет, он — он толькоподумал это слово.
Свет вспыхнул перед ним короткими интервалами, создавая эффект стробоскопа, но в считанные секунды интервалы стали длиннее и начали задерживаться — каждая вспышка позволяла зрению чуть больше проясниться.
Он несколько раз быстро моргнул, пытаясь ускорить процесс, но всё оставалось несколько размытым.
Спокойный голос снова отозвался в голове. — Нам жаль. Ваш звонок не может быть завершён в набранном формате. Из-за сильной метели связь в ряде районов временно прервана...
А потом не осталось ничего, кроме медленного ритма его дыхания и необъяснимой тишины.
Тьма вернулась. Он закрыл глаза?
Спустя несколько мгновений разум его начал наполняться новыми мыслями и воспоминаниями. Разрозненные и независимые, они сочились в голову, как капли дождя, прежде чем слиться в цельные фразы и предложения. Карло вспомнил мобильный телефон. Пытался ли он сделать звонок в состоянии полубессознательности? Он задался вопросом, где может быть телефон — он должен быть рядом, — но не имел контекста для этих мыслей, потому что по-прежнему не понимал толком, где находится.
Из тёмной пустоты донёсся щелчок и ещё один голос. — Помощь оператора.
— Оператор? — Его голос теперь, хриплый — как будто нужно прочистить горло.
— Помощь оператора, — произнёс голос настойчивее. — Есть кто-нибудь на линии?
— Оператор, — выдавил Карло, — я...
Я что?
Ещё один щелчок сменился гудком.
Карло заставил глаза открыться. Свет снова прорвался во тьму — крошечными точками, постепенно расширявшимися, впуская всё больше света во тьму.
Цвета и очертания тоже пришли, но, как прежде, всё было расплывчатым. Он последовал за звуком гудка и в конце концов обнаружил мобильный в нескольких футах от себя — раскрытый, лежащий там.
Хотя зрение улучшилось, что-то другое было не так. Не мог точно понять что, но что-то явно было не в порядке. Он устремил взгляд вперёд и с кружащейся головой осознал, что смотрит сквозь какую-то большую раму с гладкой поверхностью и странной конфигурацией чуть дальше за ней.
Всё поле зрения занимала рябь — как снег на экране телевизора.
Ощущение боли внезапно присоединилось к ощущению вкуса: стреляющий спазм прокатился через голову, перерезал висок и ушёл в челюсть. Инстинктивно он попытался поднести руку к голове — и сумел это сделать, но угол был совершенно неверным.
Рука пришла сверху, а не снизу.
Как такое может быть...
Я вишу.
Он вытер глаза той же рукой, почувствовал, как между пальцами скапливается липкая влага.
Зрение прояснилось немного больше. Багровое пятно на руке — и вкус крови стал отчётливее. Карло мигал и щурился, пока размытость не заострилась значительно.
Я... вверх ногами.
Карло понял, что смотрит сквозь выбитое лобовое стекло внедорожника на покрытый снегом асфальт. Конфигурация за ним — ряд деревьев, начинавших лес по ту сторону дороги.
Это была не рябь, которую он видел, — буквальный снег, хлопья, кружившиеся вокруг. Теперь он их чувствовал — вместе с кровью, мокрой на лице.
Разум постепенно приходил в себя. Мысли формировались, а граница между здесь и сейчас и воспоминаниями становилась всё более отчётливой. Голова прояснялась, воспоминания возвращались, водворяя его туда, где он был и как там оказался.
Карло попытался снова пошевелиться, но на этот раз тело отказалось подчиняться. Тьма вернулась, поглощая и затягивая его. Он не боролся с тьмой. Вместо этого выбрал нырнуть в неё, обнимая, чтобы выйти с другой стороны, где свет и ясная мысль освободят его из этой чёрной дыры.
Ему было холодно — так холодно. И вокруг была тишина.
Заключённый в густых чёрных стенах, Карло принял временное убежище, пока перед ним, как лентами, разворачивались воспоминания.
Джеймс. В конечном счёте этот человек, с которым его лучший друг провёл годы, с которым спала и которого держала в объятиях, — был кем-то, кого она почти не знала. Как предполагала ему Кэтрин во время своего последнего визита, насколько хорошо вообще кто-либо знает кого-либо ещё?
Насколько хорошо любой из нас знает даже самого себя?
Тьма казалась теперь текучей — двигалась плавно, медленно. Хотя Карло не видел ничего, кроме бесконечных тёмных волн, он знал: за ними кто-то наблюдает совсем рядом.
Он это чувствовал.
Ещё воспоминания разворачивались перед ним — старые одеяла, вытряхнутые, пыль и мусор, заключённый в них, обнажились.
На дороге был ребёнок.
Он вспомнил, как вывернул руль, чтобы не сбить ребёнка, — вспомнил, как висел вверх ногами и был заперт в внедорожнике, в машине Марси, — кровь стекала по горлу и лицу. И впервые с момента аварии Карло вспомнил страх.
Всплывая из тьмы, он пробился сквозь чёрные пелены и обратно к свету.
Белый. Так много белого.
Из одной крайности в другую, — подумал он.
Внедорожник врезался в дерево, по всей видимости перевернулся и выехал обратно на дорогу, где остановился в глубоком снегу. И теперь Карло висел внутри, голова упёрта в крышу.
Двигайся, — сказал он себе.Двигайся.
Он начал с чего-то простого: пошевелил пальцами. Велел им двигаться, и они послушались. Карло сжал руки в кулаки, потом разжал — повторяя это снова и снова, пока онемение не обратилось в покалывание. В конце концов кровь вернулась в руки.
Убедившись, что в достаточной мере восстановил силы для эффективных манипуляций с телом, он потянулся к раме, некогда державшей лобовое стекло, и осторожно тянул, пока тело не начало скользить вперёд к проёму. Ощущение возвращалось и в нижнюю часть тела — распространялось по ногам и в ступни. Но вместе с ощущением приходила и дальнейшая боль — тупая, пульсирующая по всему телу от головы до ног.
Он сполз и немного упал — тело теперь скрученное и согнутое почти пополам, — но продвинулся достаточно, чтобы голова высовывалась из оконного проёма. Поток снежного воздуха хлестнул по лицу. Карло принял его, позволяя холоду создать большую дистанцию между сознанием и тьмой, поглотившей его ранее. Он жадно глотал свежий воздух, наполняя им лёгкие, потом выкашливал. Грудь жгло, и в рёбрах было странное ощущение жжения; он снова ухватился за раму и полностью вытянул себя наружу.
Он проскользнул наружу и плашмя повалился в снег лицом вниз, но довольно быстро сумел подняться на руки и колени. Шея болела, а голова казалась тяжёлой, как блок бетона, — он позволил ей повиснуть, подбородок почти касался груди, пока он тяжело дышал.
Кровь падала жирными каплями в снег, пятная его, и ужасный звук удара — тот страшно окончательный звук столкновения — стоял в ушах.
Не поднимая головы, он обвёл взглядом место и нашёл лобовое стекло в нескольких футах от перевернувшегося внедорожника — паутинистое, но целое. Оставалось только надеяться, что голова не нанесла всех этих повреждений стеклу, но ощущения говорили именно об этом. Боль пульсировала по черепу, растекаясь вдоль шеи и лопаток, к уже имеющимся ощущениям в остальном теле.
Карло вытер ещё кровь с глаз и поднял голову, попытавшись осмотреться.
Хоть и стоя на руках и коленях, он мог разглядеть большую часть дороги впереди.
Он вглядывался сквозь сильный снег, пока не обрёл фокус, — и увидел коттеджи — просто заметённые снегом глыбы теперь — вдали. Так близко, так близко к Кэтрин.
Но тут движение краем глаза привлекло его внимание — едва заметное движение выше и чуть правее.
Карло заставил себя подняться на колени и нехотя поднял взгляд к засыпанным снегом деревьям. Зрение было по-прежнему далеко от идеального, а густой снегопад делал видимость ещё хуже, но он знал, что видит. Он часто моргал, боролся с тем, что разум говорил ему: этого не может быть — и всё же вот оно.
Ряд маленьких тел в зимних пальто с надвинутыми на голову капюшонами, скрывавшими лица, сидели на ветвях деревьев. Двадцать или больше были рассредоточены по деревьям между его позицией и озером, и хотя глаз их он видеть не мог, понимал по углу наклона их голов: они наблюдают за ним сквозь снегопад.
Он с трудом встал на ноги — колени слабые и дрожащие, глаза широко раскрыты, рот открыт.
Один за другим стражи начали медленно спрыгивать с деревьев.
Карло попытался что-то сказать, но слова застряли в горле — любой звук заглушил ветер.
Как только все маленькие существа достигли земли, они двинулись на него сквозь бурю в молчаливом, методичном и жутко единообразном шаркающем шествии — руки безвольно свисают по бокам, тела совершенно неподвижны.
Вдали что-то тёмное прорвалось сквозь белый пейзаж. На дороге, ожидая и наблюдая, стоял человек в вязаной шапке и длинном тёмном пальто. Хотя различить черты лица на таком расстоянии было невозможно, Карло видел: это мужчина.
Как само озеро: есть поверхность, и есть то, что скрыто под ней.
Мужчина двинулся к нему с той же потусторонней поступью, которой обладали дети, — пробиваясь сквозь глубокий снег с видимым усилием, но тем не менее продвигаясь. Со временем, в отличие от детей, Карло смог разглядеть лицо мужчины. У него были самые чёрные глаза, которые он когда-либо видел, — и когда он заглянул в них, пусть и с расстояния, его встретило чувство пустоты и скорби, большее, чем любое, которое он когда-либо прежде испытывал. Каждый миг печали, неопределённости, сожаления, вины, стыда и страха, пережитых за жизнь, промаршировал сквозь него, создавая сокрушительное ощущение полной безнадёжности и отчаяния. И всё же, даже с рушившимся рассудком, Карло обнаружил, что не способен отвести взгляд.
Дети продолжали шаркать вперёд, а мужчина, по-прежнему чуть позади них, распростёр руки, как огромная летучая мышь — тёмное пальто и чёрные глаза, маяки в белой мгле.
К тому моменту, когда Карло смог обработать увиденное, он понял: то, что разворачивалось перед ним, не было ни фокусами бури, ни галлюцинациями от полученных травм. Как бы он ни знал, что это невозможно, мужчина стоял там — жертва распятия, пригвождённая к невидимому кресту, руки в стороны и голова опущена.
Когда дети продолжили двигаться, подходя всё ближе, голова мужчины резко откинулась, снова явив его лицо.
Оно изменилось.
Крик проложил себе путь — сквозь вой ветра и бесконечную массу снежинок, крик поразительно чистый в своей первобытной тональности. Крик абсолютного ужаса — глубины и масштаба, которые человеческие существа редко способны произвести.
Но лишь когда выводок детей окружил Карло, рыча, как стая диких псов, крошечные руки тянули его и тащили обратно в снег, — лишь тогда он понял, что крик был его собственным.
Кэтрин не помнила, как погружалась в воду — как уходила под поверхность и спирально опускалась в мутные глубины озера. Она помнила лишь парение — руки слегка выше головы, ноги безвольно свешиваются внизу, волосы витают и скользят, как тёмная аура. Вода была прохладной и отрезвляющей — но не ледяной. Она жгла глаза, однако она держала их открытыми и устремлёнными на тусклый свет вдали над головой, боясь потерять его из виду: тогда она никогда не найдёт дорогу к поверхности. Пальцы ног слегка касались дна, пока далёкий солнечный свет, отфильтрованный водой и водными растениями вокруг, окрашивал озеро в странный изумрудный тон.
Теперь можно спать.
Голос её мужа был таким же чётким, как если бы он парил прямо рядом.
Мы все спим, Кэтрин.
Потребность дышать мучила её, и хотя природный импульс к панике присутствовал, она каким-то образом сохраняла спокойствие.
Даже ангелы на небесах и демоны в аду спят.
Его голос уже звучал эхом — менее естественно, но он по-прежнему нигде не был виден. Вместо того чтобы искать его, Кэтрин продолжала смотреть на свет, пробивавший поверхность над ней.
Иногда даже сам Дьявол спит.
До неё дошло стеснение в груди...
Тогда нам нужно бояться, моя любовь, когда Бог спит.
...давящее, расходившееся по груди и плечам...
Потому что тогда Дьявол открывает глаза и просыпается.
...удерживавшее её на весу и не дававшее всплыть к донышку озера.
И тогда он заставляет нас помнить, Кэтрин.
Она задумалась, как это ей всё ещё удаётся задерживать дыхание.
Тогда он заставляет нас видеть всё, что мы так отчаянно хотим и должны забыть.
Годы курения сделали это практически невозможным дольше чем на несколько секунд, и всё же...
Вещи, которые мы хотели бы себе простить... но никогда не прощаем.
Лёгкие начали гореть и ныть, спазм прокатился по животу.
Потому что Дьявол не занимается прощением, Кэтрин.
— Джеймс! — закричала она, голос заглушила вода. Из рта и ноздрей вырвался взрыв пузырей и воздуха. Она наблюдала, как они стремительно несутся к поверхности в странно красивом и грациозном потоке, лишний раз напоминая ей, насколько глубоко озеро.
Но Кэтрин не утонула.
Теперь можно спать.
Солнечный свет изменился — из изумрудного оттенка, сочившегося сквозь воду, к более естественному. Теперь она его чувствовала — он согревал её руки.
Лес... она была в лесу... но не в том, что окружал озеро. Это была незнакомая местность, место, где она никогда не бывала, даже во сне.
У её ног лежал маленький буклет. Она присела, подобрала его и узнала — один из поэтических сборников Джеймса, изданных на протяжении лет. Она открыла его, и на обращённой к ней странице было единственное стихотворение.
ДЫМЯЩИЕСЯ ОСТАТКИ
Скоро я буду там
Я чувствую глубину её силы
Не душит меня, как я боялся прежде
Но тихо зовёт, манит
Так убедительно, как цвет, беззвучно истекающий
Сквозь треснувшие ставни
Открывая умирающее солнце
И реальность природы и человека.
Там шум умолкнет
Весь гнев и бессмысленное насилие
Ненависть, рождённая из невежества и страха
Соскользнёт, как роса с листьев
И я, упав туда
Разобьюсь без боли на бесчисленные осколки
Сольюсь со всем, что некогда делало меня цельным
Впитывая тайны и судьбы в тишине.
Я буду так тих и спокоен
Не в страхе, но в радости
Пока последние вздохи этого мира
Не разлетятся, как чайки, парящие
С грацией и хищной целеустремлённостью
Над баками, полными дымящихся остатков
Того, что некогда было живым.
Бриз пронёсся сквозь деревья, и буклет рассыпался на части — истлел в пепел, унесённый ветром.
Кэтрин последовала за ним — по тропе через лес, — пока не вышла на небольшую поляну. По ту сторону, укрытый в лесу, как оазис, находился небольшой пруд. На дальнем берегу со стара верёвка свисала с одного из более крупных ближних деревьев, вызывая видения мальчиков и девочек, раскачивающихся над прудом, а потом прыгающих в него, — смеющихся и наслаждающихся тёплым летним днём, таким, как тот, в котором теперь оказалась Кэтрин.
Но в этот день пруд был безлюден.
На левом берегу у самого края лежал большой валун. Джеймс сидел на нём, ноги подтянуты к груди, руки обнимают колени, подбородок опёрт на них. Он, казалось, не заметил её, но Кэтрин чувствовала: он знает о её присутствии. Обнажённый, как и она, он выглядел холодным несмотря на тепло солнца, лившегося на них, и всё ещё был влажным после недавнего заплыва. — Я никогда не рассказывал тебе о Паркере.
Кэтрин подошла ближе. — Нет.
— Он был просто мальчиком, — произнёс он тихо. — Но и я тоже.
Она заметила солнце сквозь деревья — как оно проникало сквозь листву и украшало участок леса прямо за Джеймсом в замысловатом узоре теней и света. Здесь ощущался такой покой — так безопасно и безмятежно, это было убежище для грёз и фантазий детства, место невинности и радости. И всё же под этой мирной оболочкой было что-то ещё — ужасное и смертоносное, — скользящее как раз под поверхностью спокойствия. Чужеродное, разрушительное среди красоты, оно было в ней завёрнуто и спрятано, терпеливо поджидая.
— У большинства людей нет понятия, каково быть одному, — произнёс Джеймс, — по-настоящему, истинно, совершенно одному. Им кажется, что есть, но нет.
— Джеймс, где мы?
— Не так плохо, если можно выбирать обстоятельства — когда сам себя изолируешь, если хочешь или необходимо, когда можешь это контролировать. Не так плохо, если знаешь, что у тебя есть любовь, что тебя любят и что это есть твоё убежище в самые тяжёлые времена. Но когда это решают за тебя, когда это те карты, что тебе выпали, так сказать, и нет настоящей любви, чтобы спасти тебя, когда ты — всего лишь ребёнок... — Впервые Джеймс поднял подбородок с колен и взглянул на Кэтрин. — Быть одному и нелюбимым — это то, что никогда не должен чувствовать ребёнок.
— Это то, что никто никогда не должен чувствовать. — Кэтрин встретила его взгляд.
— Да, но в особенности ребёнок, — произнёс он.
— Я знаю, что твоё детство было трудным, Джеймс.
— Правда? — Он снова отвернулся к пруду перед ними.
— Да, и мне жаль. Жаль, что тебе пришлось через это...
— Когда я переехал к Ковингтонам, я думал, что нашёл то, чего у меня никогда не было, — быстро произнёс Джеймс, голос звучал громче. — Настоящую семью, где люди заботятся друг о друге, где мне больше не нужно так одиноко... семью, настоящую, любящую, как у всех. Я на самом деле верил в это некоторое время — так, как иногда дети верят в вещи, в которые не следует верить, в вещи, которые, как они знают, неправда, но выбирают верить всё равно. Потому что когда ты ребёнок, ты думаешь: а вдруг — просто вдруг — если ты веришь достаточно долго и достаточно сильно, желание исполнится. Но это просто ещё одна ложь — как сама жизнь, — и когда мы становимся старше, понимаем: все маленькие сказки, что мы рассказываем себе с тех пор, как стали достаточно взрослыми, чтобы их понимать и воображать, существуют лишь для того, чтобы мы продержались.
— Где мы, Джеймс?
— Когда я впервые переехал к Ковингтонам, у меня был приёмный брат — маленький брат по имени Паркер. Он был прекрасным мальчиком с самыми яркими глазами, которые я когда-либо видел прежде или с тех пор. Эти глаза я вижу каждый раз, когда закрываю свои. Я пытался забыть их со временем, и иногда мне это удавалось. Но они всегда возвращаются. Всегда, Кэтрин. Всегда.
— Что здесь произошло? — спросила она. — Что-то произошло здесь, когда ты был ребёнком?
— Они рассказывают вам столько лжи. — Боль исказила его лицо. — Говорят, что любят тебя так же, как собственного ребёнка, — и ты им веришь, потому что отчаянно в этом нуждаешься. Но это неправда. Это неправда, потому что их собственный ребёнок не может сделать ничего дурного, а ты — ничего правильного. Ты всегда второй сорт, всегда немного не дотягиваешь. Больно, но принимаешь это, потому что больше ничего нет. Стараешься изо всех сил их порадовать, сделать всё возможное, но всегда чуть-чуть не хватает. И потом что-то происходит... что-то плохое... и всё уже никогда не бывает прежним.
Кэтрин медленно закрыла расстояние между ними, пока не смогла дотронуться до его ноги. Кожа была тёплой, живой. — Что здесь произошло? — снова спросила она. — Что было плохим?
— Эта стерва Жозефина, — произнёс он, поворачивая голову так, чтобы прижать щёку к верхней части колен. — Она всегда обвиняла меня, всегда делала так, что я не мог заставить её поверить мне. Я не причинил вреда Паркеру. Я бы никогда не причинил ему вреда — он был моим братом.
— Расскажи мне, что случилось, Джеймс.
— Дьявол проснулся, пока Бог спал. Во мне — он проснулся во мне.
Кэтрин потянулась к нему, желая его обнять и утешить, но он сидел слишком высоко на валуне. Одна рука по-прежнему лежала на его бедре, другой она начала карабкаться сбоку на камень, чтобы сесть рядом с ним.
Пока не увидела то, что плавало в пруду чуть дальше берега.
Молодой мальчик плавал лицом вверх чуть ниже поверхности прозрачной воды — глаза открыты, но ничего не видящие.
Давно мёртвые глаза.
Кэтрин пошатнулась и едва не упала. — Я знаю его, — выдохнула она. — Я видела его раньше — он был на озере с тобой, когда ты переходил лёд с теми детьми. Это маленький мальчик в сером костюме.
Джеймс кивнул, не поднимая головы. — Я не убивал его, Кэтрин, — я никогда его не касался. Я любил его. Жозефина всегда верила, что я его утопил, обвиняла меня, но я... я ничего не сделал. Я вообще ничего не сделал.
— Как он утонул, Джеймс? Расскажи мне, как он утонул.
— Посреди пруда раньше был небольшой деревянный плот, — произнёс он. — Детям не разрешалось плавать здесь без надзора, но так делали все в городе. Сюда приходили только дети. Я часто приводил Паркера, и ничего никогда не случалось... пока однажды не случилось поздним послеполудним. Паркер настаивал на том, чтобы доплыть до плота и обратно. Я не позволил — знал, что ему не хватит сил. Он только-только начал нормально плавать годом раньше. Но я хвастался — плыл туда и обратно, — а он тоже хотел. Я не понимал, как сильно он на меня смотрел, как сильно любил меня тоже.
Кэтрин почувствовала, что ноги дрожат, и медленно опустилась на землю. Голова вдруг закружилась.
— Паркер ослушался меня и поплыл к плоту. Я знал, что до плота он доплывёт, поэтому остался на этом камне и смотрел. Я злился на него за то, что он поплыл туда, хотел домой, было уже поздно, и все ушли. Я злился, поэтому оставался здесь и смотрел на него. Он добрался до плота, залез, и помахал рукой. Он смеялся. — Лицо его дёрнулось в улыбке, но тёмные воспоминания не давали ей удержаться. — Я крикнул ему подождать несколько минут, прежде чем плыть обратно, чтобы отдышаться, но он настаивал, что сможет, и хотел это доказать. Был так уверен, что справится, как большой, как... как я. Он ошибся.
Кэтрин почувствовала, как глаза наполняются слезами. Как муж мог носить это в себе всю жизнь и не рассказать ей? Теперь столь многое из его внутренней муки и боли обретало смысл. — Ты не успел добраться до него вовремя? — спросила она.
— Он не успел даже проплыть половину пути обратно, как начал тонуть. Я видел, что он тонет. Он начал яростно молотить руками над головой и несколько раз кричал, пытался меня позвать, но вода его душила, и он не мог держаться на поверхности.
— Джеймс, ты пытался...
— Я тоже был просто маленьким мальчиком! — воскликнул он, злость поднялась в его голосе, и он отвернул лицо. — Я застыл, я... просто сидел здесь, пока он боролся за жизнь. И, боже мой, как тот мальчик боролся. Я знал, что должен идти в воду за ним, но не мог двинуться. Каждое волокно в моём существе кричало мне, требовало идти к тому мальчику, но я не мог пошевелиться. Не мог пошевелиться. Я просто сидел здесь, тихо и спокойно, и смотрел, как он тонет.
— Боже мой, — прошептала она, слова вырвались раньше, чем она успела их удержать.
— О богах ты ничего не знаешь, — пробормотал он. — Ничего... и всё.
— Я не понимаю.
Когда Джеймс снова повернулся к ней, лицо его было в слезах. — Я побежал домой и рассказал Жозефине и Даррену, что случилось. Когда мы вернулись, он уже плавал мёртвый в пруду. Я знал, что он уже будет мёртв. Ты знаешь, как я это знал, Кэтрин? Потому что он был мёртв, прежде чем я ушёл.
— Ты был просто ребёнком, — сказала она. — Ты растерялся, испугался и растерялся. Так бывает с людьми постоянно. Это не твоя вина. Слышишь? Это не твоя вина, что Паркер утонул.
— Я мог спасти его. Я мог это сделать.
— Нет, ты был в шоке и...
— Я мог спасти его, Кэтрин, — произнёс он, на этот раз твёрдо. — Но я не спас. Я сидел и смотрел, как он умирает.
— Джеймс, послушай меня. Ты был в шоке, ты...
— Я не убивал Паркера, — сказал он, в его тон вернулось жуткое спокойствие. — Я вообще ничего не сделал. Я даже не попытался. И каким-то образом это хуже. Это ещё более зловещее, чем если бы я утопил его сам. С этим нужно было разобраться, как бы больно это ни было и как бы я ни пытался от этого скрыться. Я художник — это то, кем я являюсь, Кэтрин. Это то, кто я есть.
— Ты был просто напуганным маленьким мальчиком.
— Ковингтоны никогда меня не простили, — произнёс он, как будто не услышал. — Особенно Жозефина — она всегда обвиняла меня в том, что обидел её дорогого Паркера, но ни разу не подумала обо мне и о том, что я чувствовал, через что прошёл. Она обращалась со мной ужасно после этого — а Даррен, бесхребетный подлец, шёл у неё на поводу. Они оба ненавидели меня. Они, кажется, никогда не понимали — или, может, понимали, — что мы так или иначе определяемся теми, кого любим, и теми, кто любит нас. Они...
Кэтрин вытерла слёзы и из последних сил пыталась держаться. — Что они сделали, Джеймс? Что они с тобой сделали?
Он медленно соскользнул с валуна на землю и встал на колени у берега пруда, где по-прежнему безвольно плавало маленькое тело Паркера. — Они перестали лгать.
Силы удерживать эмоции у Кэтрин иссякли: образы того хрупкого ребёнка, которым когда-то был Джеймс, — израненного и перепуганного маленького мальчика, поглощённого чувством вины и глубоко травмированного тем, что произошло, — не желали отступать. Её сердце разорвалось надвое за того мальчика — грустного, напуганного, сломленного маленького мальчика.
— Они перестали лгать мне, потому что им было уже всё равно — теперь, когда их настоящий ребёнок умер, — произнёс он. — Но они не понимали, как сильно мне были нужны эти ложь. Они были всем, что у меня было. Без них мне пришлось смотреть правде в глаза. Я снова был одиноким, снова нелюбимым.
— Пока не встретил меня, — произнесла она.
— Да, — зарыдал он, — пока не встретил тебя.
— А японский мальчик? — спросила она мгновение спустя. — Это был ещё один маленький мальчик, которого ты не смог спасти, и это всё вернуло, не так ли?
— Тогда я впервые понял, что на самом деле происходит, — произнёс он, продолжая плакать. — Я понял тогда, что дело было не в Паркере или том маленьком японском мальчике. Дело было во мне.
— Из-за этого ты чувствовал, что не сумел — что, не спасши его, снова не спас Паркера, не так ли? — продолжала Кэтрин.
— Неужели ты до сих пор не понимаешь? — спросил он, стирая слёзы с глаз и лица. — Я мог спасти Паркера. Я могу делать что угодно, что мне захочется — разве ты не видишь? Я выбрал не делать этого.
— Это не было выбором, — сказала она.
— Да, моя любовь, — произнёс Джеймс, медленно поднимаясь, — был.
— Это не реальность, — произнесла она беспомощно.
— Реальность — это восприятие... и перспектива.
Что-то пошевелилось за ним... медленно, украдкой.
Огромная серая змея с чёрными отметинами скользила через верхушку валуна, стекала по его боку на землю, где медленно свилась рядом с ним и затихла. Джеймс присел и провёл рукой по голове существа. Оно, казалось, не возражало.
Кэтрин почувствовала, как по ней пробегает дрожь. Она поджала ноги ближе к телу в попытке ещё больше отдалиться от животного. Со временем Джеймс узнал и понял её боязнь змей — и всегда старался держать территорию у озера по возможности от них свободной. Когда одна спускалась из леса, он возвращал её с обычной нежной заботой.
— Клише, знаю — прости. Но змеи такие чудесно эффективные метафоры зла, не правда ли? Разве что ты сама змея — ведь с их точки зрения это, пожалуй, несправедливая демонизация в большинстве случаев, они просто животные, как и прочие. Видишь? Восприятие, моя любовь, это всё — восприятие и перспектива.
— Ты знаешь, что змеи пугают меня, — произнесла она тихо, словно та могла её слышать.
— Да, знаю. — Джеймс с усмешкой посмотрел на неё, но ничего тёплого или смешного в этом не было. — Страх змей первичен во многих людях — и почему бы нет? Истории о змеях как живых воплощениях зла старше самого Человека. Помнишь Сад Эдемский? Змея была там в самом начале человечества — если верить в такие вещи. Независимо от этого, это одна из наиболее неверно понятых историй. Так мало людей понимают, что история вовсе не о начале. Она о конце. Правда, что в том саду кое-что родилось, — но кое-что там и умерло. Человек таким, каким его изначально задумал Бог, Кэтрин. Всё это — заслуга нашего маленького друга здесь.
Он провёл пальцами по телу змеи. — И что осталось? Человечество, карабкающееся в поисках ответов и создающее столько религий, столько философий на выбор — большинство с достаточной долей правды и здравого смысла, чтобы утешать и контролировать, но ни одна без окончательных ответов. Нет, нам нельзя иметь ответов ни с той, ни с другой стороны, Кэтрин, — тогда не было бы нужды в вере, ненависти или любви, жадности или щедрости, войне или мире, жестокости или доброте. Ни на свету, ни в темноте.
— Что происходит, Джеймс, что...
— Знаешь ли ты, во что верят индусы? — спросил он внезапно.
Кэтрин вспомнила недели до его исчезновения, когда он с головой погрузился в чтение всего, что только мог найти о природе реальности и существования, парапсихологии, различных религиях, философии и странных психических явлениях.
— Их боги и демоны переживают рождение и смерть так же, как и мы, — ответил он прежде, чем она успела. — Они проживают то, что кажется почти полностью человеческими жизнями, переживая те же вещи, что и мы. И всё же они вечны, потому что они не люди, Кэтрин. Они нечто иное, нечто похожее, замаскированное под человека. Все религии содержат часть правды. Это их часть. Это то, что они поняли правильно, — и я живое тому доказательство. Чего я так и не осознал — это то, что мы всегда думаем, что боги и демоны знают, кто они такие. Но, может быть, некоторые из них так же заблуждаются, как и люди, — брошены и ожидают, что разберутся сами, будут пробиваться как все остальные. Может быть, как и люди, они — я — должны искать своё истинное «я» и природу, и если им повезёт, однажды найдут. Найдут правду о том, кто и что они такое.
Я не тот, кем ты меня считала, и не то, чем ты меня считала.
— Может быть, иногда, — добавил он, — как бы они ни пытались от неё скрыться... правда их находит.
Я даже не тот, кем я считал себя сам.
— Ты не бог и не демон, Джеймс, — произнесла она, голос дрожал. — Ты просто испуганный и израненный маленький мальчик.
— Испуганный и израненный маленький мальчик может сделать вот это? — спросил он, обратив ладонь к небу и медленно проведя рукой между ними, указывая на окружающее. — Такой же испуганный и израненный маленький мальчик, как ты?
Я умею делать вещи, которые не могут делать люди. Вещи, которые ты не смогла бы понять, даже если бы я смог тебе объяснить. О чём это говорит тебе?
— И если мы живём, — произнёс Джеймс, — то мы видим сны, Кэтрин. Все мы видим сны.
Расскажи мне, Кэтрин: как ты думаешь, что снится демонам?
— Кто эти дети? — спросила Кэтрин. — Кто с ними мужчина?
Пока Джеймс поднимал змею на плечо и позволял ей медленно обвиться вокруг него, солнечный свет угас, размылся, и пруд с лесом вернулись в глубины озера, откуда пришла Кэтрин.
Она снова была под водой, глядя на свет, пробивавший поверхность над ней.
И тут услышала его ответ. — Дети — мои, — прошептал его голос. — Мужчина — это я... и ты — мой сон.
Вращаясь как волчок и нанося удары в воздух, Карло пошатывался сквозь глубокий снег, пытаясь освободиться от детей. Но когда он раскрутился, споткнулся и упал на дорогу, понял: их нет. Он поднялся и в стремительном повороте лихорадочно осмотрел деревья.
Мужчина в тёмном пальто тоже исчез, оставив после себя лишь холод и порывистый ветер на месте, одновременно прекрасном и смертоносном. Снег продолжал идти — снежинки мелкие и крошечные сейчас, пока клубы дыхания Карло вырывались один за другим.
Скоро наступит ночь. Быстро. В считанные мгновения не останется другого света, кроме луны.
Карло поднёс руки к голове и провёл ими по мокрым волосам. Он замёрзал, голова и тело ныли, он не мог отдышаться. Ужас не желал отпускать — только зарывался глубже. — Что со мной происходит? — спросил он небо, голос хриплый и слабый. Не получив ответа, он двинулся к главному дому, к Кэтрин, ноги каким-то образом несли его, пока расколотый разум силился удержать себя в целости.
Я дойду, — говорил он себе.Продолжай двигаться, почти там.
Среди безумия единственное, что всегда утешало и защищало его, поднялось и захватило передовые позиции. Юмор всегда выручал, и теперь разум лихорадочно рыскал в поисках одного из анекдотов, слышанных за годы, — любого, — но ни одного вспомнить не мог.Я Карло Дамоне, — подумал он.Я душа чёртовой вечеринки. Как свист мимо кладбища — Карло заставил себя следовать этой нити мысли, зная, что в конечном счёте она куда-то приведёт и поможет сосредоточиться. — Мужик заходит в бар, — произнёс он внезапно, задыхаясь, — с... с попугаем на голове. Бармен говорит: «Могу я вам помочь?» — Он споткнулся в снегу и едва не упал, но удержал равновесие. — Попугай отвечает: «Да, снимите этого с моей задницы».
Карло засмеялся, убеждая себя, что это смешно, — самая смешная вещь, которую он когда-либо слышал. Его смех, пустой и тусклый, отозвался эхом в ночи, а потом угас — поглощённый воющим ветром и заменённый тихим, болезненным скулежом.
Потому что лишь когда он взобрался на откос, ведущий к дому, то увидел тело в снегу. И на этот раз это не было кошмарной галлюцинацией.
Лицом вверх в снегу между домиками и главным домом лежало тело, видимой была лишь верхняя его часть. Оно было обращено к дому, который был явно его целью, — но упало в нескольких десятках ярдов от ступеней, ведущих к раздвижным дверям. По первоначальному виду казалось, что человек бежал по глубокому снегу, выдохся, упал на колени, а потом опрокинулся на спину — где и оставался до тех пор, пока не замёрз. Задрапированное в толстый слой льда и снега, одна рука вдоль тела и частично занесена, другая вытянута вперёд и вверх — пальцы тянутся к небу, словно пытались дотянуться до чего-то, что было чуть выше их досягаемости, или, возможно, в попытке что-то отогнать.
Карло узнал накрашенные ногти, аляповатые украшения и наряды, которые носить в такую погоду могла только одна конкретная личность, — и когда до него дошло, колени его подогнулись, и он опустился в снег рядом с ней. Он ещё надеялся, что, может быть, успел, — но надежда была мимолётной. Марси ушла — глаза открыты и по-прежнему наполнены ужасом, который она испытывала в момент смерти, рот широко открыт, как зияющая рана, навсегда замерший в беззвучном крике.
— Сука, — прорычал Карло с остатками сил, что в нём ещё оставались. — Она никому не причиняла вреда — почему ты... как ты мог сделать это с ней?
Потому что потеря — смерть — это часть жизни. Разве нас не учат в это верить?
Он вскочил и нетвёрдо зашагал, оглядывая нарастающую тьму в поисках голоса, что, он был уверен, только что прошептал ему на ухо. Но теперь он был один в снегу — один с тем, что осталось от Марси.
Вдали стоял её внедорожник — разбитый. Любой, кто приедет сюда, увидит эту картину и быстро решит: она была за рулём, разбила машину и потом попыталась добраться до дома Кэтрин в метель — но не дошла и замёрзла в снегу в нескольких шагах от ступеней. Трагическая цепочка событий, безусловно, подумал Карло, но ничего необъяснимого. — Ты всё предусмотрел, не правда ли, Джеймс? Как в одном из твоих чёртовых рассказов или стихотворений — всё по плану, не так ли? — Порыв ветра ударил его и едва не опрокинул обратно в снег. — Посмотрим, сволочь. Если ты тронул хоть волос на голове Кэтрин — клянусь богом, я убью тебя. — Хотя он не мог его видеть, Карло знал: Джеймс там. — Слышишь меня? — закричал он в ночь. — Убью тебя своими руками!
Карло устоял, отвернулся от ветра и посмотрел на дом.
Как и домики, главный дом был тёмным, но он знал: Кэтрин где-то внутри, — и найдёт её там. Он также знал: когда найдёт, она будет не одна. Собравшись с духом, Карло пробирался через снег, снова и снова окликая Кэтрин по пути к ступеням.
* * *
Кэтрин ощущала, как поднимается — медленно, но неуклонно, — движется вверх сквозь воду и к поверхности, к свету. Пока тело всплывало, в более тёмных водах внизу и по бокам она видела многочисленные маленькие фигуры, плывущие вместе с ней. Но эти другие существа не стремились к поверхности, как она. Вместо этого они оставались неподвижными — маленькие тела вяло покачивались, пустые глаза смотрели на неё с безразличием сквозь всё более мутную воду.
Она была в нескольких футах от поверхности, когда стеснение в груди снова стало ощутимым — она снова осознала, что не может дышать. Паника охватила её, но она была уже почти там.
Двигаясь как в замедленной съёмке, Кэтрин потянулась к поверхности обеими руками и забила ногами. Свет становился ярче, вода над ней начинала рябить — потревоженная её скорым появлением.
Когда Кэтрин прорвала поверхность, она жадно глотнула воздуха и тут же закашлялась. Оставаясь на плаву, промокшая, волосы прилипли к лицу, каплями стекая в глаза, она медленно повернулась в воде в поисках берега.
Пока что-то похожее на маленькие руки не сомкнулось на её щиколотках и не дёрнуло её обратно единым резким рывком.
Кэтрин.
Она открыла глаза. Она снова была в доме, лицом к раздвижным дверям, сидя на полу с ружьём на коленях. Всё так же, как было раньше. Барни крепко спал в кресле, и Кэтрин снова слышала странный звук капели и чувствовала тот особый запах. Снег накопился на полпути к раздвижным дверям и по-прежнему бил в них крошечными кристалликами, производившими жуткий тиканье.Как маленькие ногти, стучащие в стекло, — подумала она. По ту сторону она не видела ничего, кроме ночи и кружащегося снега.
Звук капели продолжался — теперь громче.
Вдали — или, может быть, лишь в глубинах её разума — она готова была поклясться, что слышит далёкий голос, зовущий её по имени.
Кэтрин крепче сжала ружьё. Она не могла быть уверена, но ей казалось, что звук и запах доносятся сзади. Голос она не могла локализовать.
Пока тёмная масса не врезалась в раздвижные двери с оглушительным ударом — колотя в стекло с убийственной целью.
Вздрогнув от ужаса, Кэтрин закричала, вскинула ружьё и выстрелила.
С оглушающим грохотом незваный гость был отброшен назад и в сторону — взлетел в воздух и слетел со ступеней в ночь, накрытый ливнем осколков стекла, крови и спящего снега.
Карло не вполне понимал, что произошло. Он знал лишь, что лежит на спине, а живот ощущается, словно по нему въехали небольшой машиной. Боль пронизывала грудь и пах, а на задней стенке горла и во рту ощущался горько-металлический вкус. Первым порывом было закричать и заметаться, подняться, если получится, осмотреть себя и понять, насколько серьёзны травмы. Но ничего из этого не было уже возможным. Разум и сердце бешено колотились, однако тело оставалось неподвижным и тихим; лишь то, что происходило внутри него, двигалось — помимо его воли и без учёта его состояния.
Небо над ним было тёмным, и разглядеть его сквозь океан снежинок было трудно, но на мгновение ему показалось, что он видел луну.
Он попытался вдохнуть, но с каждым новым дыханием приходила острая боль и булькающий, пузырящийся поток крови, выплёскивавшийся откуда-то из глубины. Он вырвался у него изо рта и забрызгал подбородок и лицо, и Карло подумал: а не умер ли он, не захлебнулся ли в собственной крови.
Но он по-прежнему чувствовал снежинки, поперчивавшие его лицо. На ощупь они были хорошими — прохладными и успокоительными.
Карло попытался говорить, но только вытошнил больше крови и желчи.
А потом сквозь тьму пришли лица. Лица детей... или чего-то похожего на детей — созданий близких, но не совсем точных, не совсем совершенных. Они парили вокруг и над ним, склонялись и смотрели на него с любопытством и почти с восхищением.
Это кошмар, — подумал Карло.Всё это — кошмар.
Он вспомнил сон прошлой ночи — видел, как весь сон разворачивается перед ним, словно фильм, проецируемый на огромный экран, и понял: это не было просто кошмаром. Это был тот кошмар.
И как в том сне, он услышал смех Джеймса где-то в ночи.
Вопреки тому, что ты мог бы подумать, ты мне всегда нравился, Карло. Хотел бы я, чтобы был другой выход, какой-нибудь иной конец, но его нет.
— Проснись, — задыхался он, давясь. — Пожалуйста, я... хочу проснуться.
Разве мы все этого не хотим?
Хотя он почти не чувствовал тела, Карло вдруг ощутил движение.
Воспоминания о сне растворились, и он снова видел лица, глядевшие на него сверху. Он попытался увидеть дальше них — вверх, в тёмное, засыпанное снегом небо.
Оно двигалось — проплывало над ним.
Меня тащат, — подумал он.Боже, они тащат меня по снегу.
В скудном лунном свете, сквозь вихрь снежинок, дети беззвучно и медленно тянули Карло назад через глубокий снег, пока не достигли замёрзшей поверхности озера.
По дороге он дважды терял сознание и оба раза думал, что умер.
Когда он почувствовал, как лёд трескается и раскрывается вокруг него, словно неровные челюсти какого-то голодного хищника, — Карло понял, что ему так не повезло.
Один за другим дети нырнули под лёд и исчезли в озере, а потом потянули его за собой своими крошечными руками.
Карло почувствовал, как волна ледяной воды захлестнула его, и в последней попытке закричать почувствовал, как живот и грудь сдавило, когда он захлебнулся очередным взрывом крови.
С руками по бокам, запрокинув голову и окровавленным ртом, всё ещё застывшим в злобе и агонии, тело Карло медленно вращалось — грациозно кружась в проруби, пока не исчезло под водой и под льдом.
Издалека казалось, будто озеро ожило и поглотило его.
Так оно и было.
Никаких сомнений не было: она выстрелила. Не было сомнений и в том, что попала. Призраки не истекают кровью.
И всё же она не могла с уверенностью сказать, во что именно выстрелила несколькими секундами ранее; что-то в глубине её подсказывало: так лучше.Лучше не знать, — шептало оно.Лучше позволить тьме хранить свои тайны в эту холодную, одинокую, снежную ночь.
Выстрел ещё гудел у неё в ушах, а Барни сорвался с места со скоростью, которой Кэтрин в нём не подозревала. Она чувствовала, как ружьё откатилось назад в грудь — словно её оттолкнул кто-то куда крупнее и сильнее, — и тело по-прежнему ныло от отдачи.
Кэтрин не помнила, как выронила ружьё, но, видимо, это произошло — потому что когда она взглянула вниз, оно лежало в нескольких футах от неё на полу. Всё ещё дымило.
То, что осталось от раздвижных дверей, едва защищало от бури снаружи. Нижняя часть стекла по-прежнему стояла, но была сильно треснута. Кровь, снег и стекло были разбросаны по полу, и за ними ночь молча наблюдала сквозь падающий снег. Такой лукаво прекрасный, подумала она, ещё одна ложь в бесконечной череде, составившей её жизнь.
Вернулись звук капели и странный запах.
— Отойди от окна на минуту, — зашептал Джеймс откуда-то за её спиной, — озёрная вода растягивала его речь, выплёскиваясь из лёгких и пузырясь сквозь губы. — Они могут нас видеть.
— Прекрати, Джеймс, — произнесла она, голос был усталым и вялым. — Пожалуйста, прекрати это.
— Думаешь, хоть что-то из этого легко для меня?
— Не знаю. Легко ли?
— Это не всё ложь, Кэтрин, — прохлюпал он. — Любовь реальна. Моя любовь... реальна.
— Это не любовь, Джеймс.
— Но это так. Это высшая любовь, что иногда не оставляет нам иного выбора, кроме как отказаться даже от тех, кого любим.
Ах, художник и его демоны. Немудрёно, дорогая, но часто точно — концепция художника, столкнувшегося с собственными художественными проявлениями.
— Это природа зверя, — сказал он. — Моя природа.
— Персонажи в каком-то безумном спектакле — вот и всё, что мы такое для тебя? — спросила она. — Вот и всё, что я для тебя такое?
Вместо ответа кусок бумаги, занесённый ветром, перелетел через комнату и опустился в пределах её досягаемости. Дрожащими руками она подобрала его. Это была страница, вырванная из одного из поэтических сборников Джеймса, на которой было написано единственное стихотворение.
СКЕЛЕТНЫЕ ОСТАТКИ
Обманутый голодным, ненасытным порывом
Отвлечённый безумным топотом
Дождевых капель, щекочущих карнизы на незримой крыше.
Призываемый к грозам,
Закипающим до точки кипения под кожей
Как нежный хрусталь,
Скрытый в костюмах высокомерия и спешки
Моя броня — бесполезный камуфляж
Бесполезный
Пока всё, что я знаю как нечистое,
Не манит, не обнажает меня до костей.
Нет ничего за туманом,
Кроме иллюзий мысленного взора,
Дешёвых фокусов,
Разыгрываемых на древней пыльной сцене
Демонами, ухмыляющимися лестью:
Мои бледные скелетные остатки вне досягаемости,
Пока рампа не мигает и не гаснет, осыпая мою душу
Искрами и гнилостным сладким зловонием опалённой плоти,
Возвещая начало новой пытки
И конец одной,
Ещё не созревшей.
— Слова, — произнесла она, комкая бумагу и отбрасывая её в сторону с тем немногим, что ещё оставалось у неё сил. — Пустые слова.
— Правда, Кэтрин. Эти слова — правда.
— Это всё восприятие и перспектива, помнишь?
— Ты злишься, потому что думаешь, что я тебя бросил, — произнёс он сквозь то, что звучало как поток воды, льющейся у него изо рта. — Гнев — часть потери, а потеря — часть любви. Это та цена, которую мы за неё платим. Даже дети знают, что у любви есть последствия, Кэтрин.
— Даже твои дети, Джеймс?
— Мои дети — ещё больше, чем другие.
— Это озеро? — спросила она безнадёжно.
— Озеро — лишь метафора, моя любовь. Как и змея — оно существует как средство, как инструмент, но, как я пытался однажды тебе объяснить, людей преследует прошлое, а не места и вещи.
— Почему я должна тебе верить сейчас, когда столь многое из всего прочего оказалось ложью?
— Потому что я говорю тебе правду, — прохлюпал он, — и моя правда — единственная правда, которую ты можешь когда-либо знать.
— А остальные? — спросила она.
— То же самое.
И тут она поняла: она слышит его — по-настоящему слышит. Его голос не был у неё в голове.
Кэтрин закрыла глаза. Она вспомнила, как плавала в озере. Не с Джеймсом — одна, прохладной летней ночью. Луна той ночью была более полной и яркой, чем обычно, давая необычно много света. Она вспомнила, как движется, скользит по воде — плывёт от одного берега к другому и обратно, ощущая живость, свежесть и счастье. Разве не ощущала она счастья?
Да, моя любовь. Именно таким я это помню тоже.
Она вспомнила, как добралась до мостика и подтянулась на нём, и как вода стекала с неё, ручьями сбегая по телу. Прицепившись к краю мостика, она видела за собой огромную луну в иначе тёмном небе — такую совершенную, что казалась нарисованной там.
Вдали она видела дом. Туристический сезон начнётся меньше чем через неделю, но сейчас домики были тёмными и пустыми. В доме Джеймс оставил несколько ламп гореть, и она видела его — сидящего в кресле с книгой на коленях. По спинке кресла лежал Барни, глядя на него с любовью.
Кэтрин отпустила мостик, оттолкнулась, медленно опустилась под поверхность.
Она попыталась вспомнить, что снилось ей той ночью, — но не смогла.
Может, лучше и не вспоминать. Может, лучше было вместо этого помнить, что иногда надежда находится там, где её не ждёшь. Иногда есть даже надежда в неопределённости тихой летней ночи, в завывающих ветрах зимней метели — или даже в психотической тьме чужого кошмара.
Потому что красота есть даже в самом мрачном искусстве.
Кэтрин...
Она открыла глаза
и посмотрела на то, что осталось от раздвижных дверей, — и на тех, кто собрался по другую сторону, глядя на неё мёртвыми поэтическими глазами, потрескавшиеся рты открывались и закрывались, как у голодных птенцов, маленькие пальцы скреблись по и без того треснутому стеклу.
Дети озера. Все. Дети Джеймса.
Она увидит их теперь не только во снах.
Кэтрин закричала бы — если бы думала, что это что-нибудь изменит. Но это уже не имело значения — её некому услышать. Утром их всех не будет — и её вместе с ними, — а среди строений, сугробов и заброшенных домиков останется лишь озеро и незримое безумие.
Переводчик: Павел Тимашков
Данный перевод выполнен в ознакомительных целях и считается "общественным достоянием". не являясь ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять его и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено или отредактировано неверно

----------