Мой (не) бывший свекор. Наследие Дракона

— Я так больше не могу, — мой голос дрогнул, но я заставила себя расправить плечи. — Твои любовницы, слухи при дворе, твои постоянные исчезновения… Я устала закрывать на это глаза. Я устала от твоих гулянок.

Рейнард даже не обернулся. Он стоял у огромного стрельчатого окна, лениво покачивая в руке бокал с рубиновым вином. Закатное солнце играло на его идеальных чертах лица, подчеркивая ту самую хищную драконью красоту, которая когда-то свела меня с ума. А теперь вызывала лишь глухую тошноту.

— Снова эти драмы, — он поморщился, наконец соизволив посмотреть на меня. В его глазах не было ни капли раскаяния, только скука и легкое раздражение. — Я надеялся, что хотя бы сегодня обойдется без слезливой истерики.

Он неспешно подошел к массивному дубовому столу, отставил бокал и, выдвинув ящик, достал плотную папку с гербовой печатью.

— Я, знаешь ли, человек предусмотрительный. Знал, что рано или поздно твое терпение лопнет, и подготовился.

Папка с сухим шелестом скользнула по полированной столешнице и остановилась прямо передо мной.

— Что это? — я сглотнула подступивший к горлу ком, не спеша прикасаться к бумагам.

— Твое новое место жительства, — Рейнард равнодушно пожал плечами, поправляя идеальные манжеты белоснежной рубашки. — Старое поместье моего отца в Северных пустошах. Климат там, конечно, на любителя, зато вокруг ни души. Отец там не появляется уже лет двадцать, так что мешать тебе никто не будет. Уверен, свежий воздух пойдет на пользу твоим расшатанным нервам.

— Ты… ты ссылаешь меня? — выдохнула я, не веря собственным ушам. — Просто вышвыриваешь из жизни, чтобы я не мешала тебе развлекаться?

— Я даю тебе выбор, дорогая, — его губы изогнулись в холодной усмешке. — Ты можешь отказаться. Прямо сейчас мы оформим развод, и ты станешь свободной женщиной.

Мое сердце на мгновение екнуло от надежды, но следующая фраза мужа разбила ее вдребезги:

— Но помни о последствиях. Как только чернила на бумаге о разводе высохнут, твоя семья потеряет мою благосклонность. Ваш титул будет оспорен, долги твоего отца немедленно всплывут наружу. Вы останетесь ни с чем. Выбирай: либо ты покорно едешь в поместье и продолжаешь носить статус моей жены, либо возвращаешься к родителям, чтобы наблюдать, как ваш род катится на самое дно.

Он смотрел на меня сверху вниз, прекрасно зная ответ. Зная, что я не смогу пожертвовать семьей. Зная, что я в ловушке.

Я смотрела в его равнодушные глаза, в которых не осталось ни капли того тепла, что он щедро дарил мне в первый год брака. Слезы жгли горло, но я запретила себе плакать. Не перед ним. Не сейчас. Доставить ему такое удовольствие было бы выше моих сил.

Моя рука медленно потянулась к столу. Пальцы сомкнулись на плотном картоне папки, сжав ее так, что побелели костяшки.

— Хорошо, — мой голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри все сжималось от боли и удушливой обиды. — Я уеду. Но запомни, Рейнард: ты сам растоптал то, что у нас было. И однажды ты пожалеешь о своем решении.

Я развернулась и, не оглядываясь, вышла из кабинета, плотно притворив за собой тяжелую дубовую дверь. Только оказавшись в пустом коридоре, я позволила себе прислониться к холодной стене и сделать судорожный вдох. Все кончено. Теперь я сама по себе.

Путь на Север занял долгий и изматывающий месяц. Чем дальше моя карета уезжала от столицы, тем суровее становился пейзаж. Изящные дворцы и ухоженные сады сменились густыми лесами, а ласковое солнце — промозглым, пробирающим до костей ветром.

Поместье отца Рейнарда встретило меня неприветливо. Это был массивный, мрачный каменный дом, словно вцепившийся в скалистую землю. Крыша в некоторых местах явно требовала ремонта, а витражные окна давно потускнели от времени и непогоды. Первым, что я услышала, ступив на стылую землю внутреннего двора, был хриплый, раскатистый лай. Несколько огромных, лохматых дворовых псов метались за ветхим ограждением псарни — видимо, они оставались единственными настоящими стражами этого забытого всеми места.

Старый управляющий, с нескрываемым изумлением встретивший невестку своего лорда, выделил мне лучшие покои. Но даже там по ночам гуляли сквозняки, а отголоски столичной жизни казались дурным сном.

Уже на третий день пребывания в поместье я поняла, что со мной что-то не так. Сначала я списывала все на тяжелую дорогу, тряску в карете и нервное истощение. Но когда привычный утренний чай вызвал резкий приступ тошноты, а легкое головокружение стало моим постоянным спутником, внутри зародилось пугающее подозрение.

Местный лекарь — сухонький старичок с пронзительным взглядом — подтвердил мои страхи после короткого осмотра.

— Поздравляю, миледи, — он почтительно склонил голову, собирая свой саквояж. — В вас течет новая жизнь. Срок еще совсем небольшой, но драконья искра уже ощущается. Вам нужен абсолютный покой, хорошее питание и никакой растраты его магии. Вынашивание наследника драконов забирает слишком много сил.

Когда за лекарем закрылась дверь, я бессильно осела в кресло, обхватив себя руками. Ребенок. Ребенок от человека, который только что хладнокровно вышвырнул меня из своей жизни.

Внутри ледяной волной поднималась паника. Если Рейнард узнает, он отберет малыша. Для драконов наследник — это собственность рода. А меня просто уничтожат, оставив ни с чем.

Я заставила себя глубоко вздохнуть и осторожно положила ладонь на еще плоский живот.

— Никто не узнает, — прошептала я в тишину пустой комнаты, чувствуя, как страх отступает, сменяясь отчаянной решимостью. — Ты только мой. И я никому не отдам тебя. Ни Рейнарду, ни его семье.

В следующие несколько недель я с головой ушла в заботы о поместье. Это помогало не сойти с ума от страха за будущее и заглушало постоянную слабость. Оказалось, что старый дом нуждался не в хозяйке-аристократке, а в грамотном управленце. Я заставила слуг вычистить заброшенный внутренний двор, строго-настрого запретив использовать ядовитые алхимические порошки от сорняков. Теперь там, на безопасной молодой траве, могли свободно резвиться лохматые псы. Эти огромные, грозные на вид создания оказались невероятно умными, и именно они стали моей главной отдушиной.

Я почти убедила себя, что смогу выстроить здесь свою маленькую, безопасную крепость. Но мой хрупкий покой рухнул в один пасмурный ветреный день.

Я как раз стояла на крыльце, кутаясь в теплую шаль и наблюдая, как рабочие чинят просевшую крышу конюшни, когда небо внезапно потемнело.

Сначала появился звук — низкий, вибрирующий гул, от которого задрожали стекла в старых рамах. А затем на внутренний двор опустилась гигантская крылатая тень. Псы тревожно залаяли, поджимая хвосты.

Огромный черный дракон с глухим стуком приземлился прямо посреди двора, сминая когтями молодую траву. Вспышка темного пламени ослепила на мгновение, а когда зрение вернулось, на месте чудовища стоял высокий, широкоплечий мужчина в дорожном плаще.

Мое сердце пропустило удар и ухнуло куда-то в желудок.

Рейнард.

Паника ледяными когтями сдавила горло. Он узнал? Он пришел забрать ребенка? Я инстинктивно сделала шаг назад, плотнее запахивая шаль на животе.

Мужчина развернулся к крыльцу, и я судорожно выдохнула, цепляясь непослушными пальцами за перила. Нет. Не Рейнард.

Сходство было поразительным — те же хищные, рубленые черты лица, тот же разворот плеч, тот же цвет глаз, напоминающий грозовое небо. Но этот мужчина был старше, крупнее и опаснее. В его волосах серебрилась благородная седина, а во взгляде не было той вечной скуки и капризной надменности, к которой я привыкла за время брака. От него веяло первобытной, тяжелой властью.

Лорд Эмерик. Отец моего мужа. Глава рода.

Он замер, увидев меня на ступенях. Его брови сошлись на переносице, а на лице отразилось искреннее, абсолютное потрясение.

— Аделина? — его глубокий, рокочущий голос пронесся по двору, заставив рабочих на крыше замереть от страха. Он в два широких шага преодолел расстояние до крыльца, возвышаясь надо мной темной скалой. — Что во имя Бездны ты здесь делаешь?

— Живу, милорд, — мой голос предательски дрогнул, но я вздернула подбородок, заставляя себя смотреть ему прямо в глаза.

— Живешь? В этой развалине? — он окинул взглядом облупившийся фасад поместья, и его челюсти сжались так, что желваки заходили ходуном. — Где мой сын? Почему его жена находится в Северных пустошах, пока он…

Лорд Эмерик осекся, и в его глазах вспыхнуло понимание. Мрачное, яростное понимание.

— Этот щенок сослал тебя сюда? — тихо, но так угрожающе произнес он, что воздух вокруг, казалось, стал плотнее. — Отправил свою законную жену на верную гибель в этот склеп?

— Он дал мне выбор, лорд Эмерик, — я криво усмехнулась, чувствуя, как от нервного напряжения начинает кружиться голова. — Либо Северные пустоши, либо развод и разорение моей семьи. Я выбрала первое. И если вы прилетели сюда по своим делам, прошу, не обращайте на меня внимания. Я не доставлю вам неудобств.

Я развернулась, собираясь уйти в дом, чтобы он не заметил моей бледности, но его тяжелая, горячая ладонь внезапно легла мне на плечо.

— Никуда ты не пойдешь, — отрезал свекор тоном, не терпящим возражений. — Собирай вещи. Я забираю тебя в столицу. Мой сын немедленно ответит за этот произвол, и ты вернешься в свой законный дом.

Его ладонь обжигала сквозь плотную ткань шали. Жар чужой, сильной магии, которая привыкла подавлять и требовать подчинения, окатил меня с ног до головы.

— Отпустите! — я резко дернулась, вырывая плечо из его хватки, и отступила еще на шаг.

Головокружение накатило с новой силой, перед глазами поплыли темные пятна, но я до боли впилась ногтями в ладони, заставляя себя удержаться на ногах. Только не упасть. Только не показать слабость. Если он поймет, что я нездорова, если силой утащит в столицу и заставит осмотреть меня своего лекаря… они все узнают.

Страх за ребенка ударил по нервам хлеще ледяного северного ветра. Я живо представила, как Рейнард с брезгливой усмешкой забирает моего малыша, потому что это "собственность рода", а меня саму просто стирают в порошок.

— Я никуда с вами не поеду, милорд! — мой голос сорвался, но я заставила его звенеть от отчаяния и злости, перекрывая шум бушующего ветра. — Вы думаете, я вещь, которую можно перекладывать из одного сундука в другой по прихоти вашей семьи? Ваш сын сделал свой выбор. А я сделала свой!

Лорд Эмерик замер. Его рука, лишившаяся опоры, так и осталась висеть в воздухе. В глазах мелькнуло искреннее замешательство — он явно не привык, чтобы ему смели перечить, тем более женщины.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, Аделина, — его тон стал ниже, рокочущие нотки зазвучали мягче, но от этого не менее угрожающе. — Это не место для леди. Ты замерзнешь здесь зимой или станешь добычей местных разбойников. Мой долг как главы рода исправить эту нелепую ошибку моего сына…

— Ваш долг меня больше не касается! — отрезала я, отступая к спасительной двери дома.

Сердце колотилось как сумасшедшее, отдаваясь в ушах, а тошнота подкатывала к горлу с пугающей скоростью. Нужно было срочно уйти, скрыться в своих покоях, пока он не прочитал по моему лицу истинную причину такой отчаянной упертости.

— Я остаюсь здесь, лорд Эмерик. И если вам так дорога честь семьи, просто улетайте по своим делам и забудьте, что видели меня. Как забыл ваш сын.

Я развернулась и почти бегом скрылась в доме, с грохотом захлопнув за собой тяжелую дубовую дверь. Едва лязгнул засов, силы покинули меня. Я прислонилась спиной к холодному дереву и медленно осела на пол, судорожно глотая ртом воздух. Дрожащие руки сами легли на живот, словно пытаясь защитить его от того, кто остался снаружи.

Шагов на крыльце не последовало. Дракон не стал ломать дверь. Но что-то подсказывало мне, что он не улетит просто так.

Я с трудом заставила себя подняться на ноги, чувствуя, как предательски дрожат колени. Опираясь о шершавую каменную стену, я бросилась вверх по лестнице, в свои покои. Оказавшись внутри, я дважды повернула ключ в замке — глупая, наивная предосторожность против могущественного дракона, но этот звук хотя бы немного успокоил мои расшатанные нервы.

Тяжело дыша, я подошла к витражному окну и, спрятавшись за плотной бархатной портьерой, прижалась горячим лбом к прохладному стеклу.

Внизу, во внутреннем дворе, лорд Эмерик вышагивал взад-вперед по примятой траве. Его движения напоминали повадки запертого в тесной клетке хищника — резкие, полные сдерживаемой ярости и тяжелой грации. Полы его темного дорожного плаща развевались на пронизывающем северном ветру, делая его фигуру еще более угрожающей.

Он злился. Я видела это по тому, как он сжимал кулаки, как хмурился, оглядывая облупившиеся стены старого дома и ветхие крыши пристроек. Наверняка в его голове сейчас не укладывалось, как бесправная невестка посмела бросить ему вызов и захлопнуть дверь прямо перед его носом. Для главы древнего рода, привыкшего к беспрекословному подчинению, это было неслыханным бунтом.

Я затаила дыхание, невольно поглаживая живот, словно уже сейчас могла защитить того, кто был внутри. Уйдет или ворвется в дом, чтобы силой утащить меня в столицу?

«Только бы он не заставил меня вернуться, — билась в висках паническая мысль.— Рейнард уничтожит нас обоих».

Внезапно лорд Эмерик замер. Он медленно повернулся и поднял голову, безошибочно устремив взгляд грозовых глаз прямо на мое окно.

У меня перехватило дыхание. Я инстинктивно отшатнулась глубже в тень, хотя знала, что драконье зрение легко пробивает и пыльное стекло, и полумрак комнаты. В его взгляде не было той презрительной надменности, к которой приучил меня его сын. Там была тяжелая, подавляющая задумчивость и что-то еще, темное и нечитаемое.

А в следующую секунду двор накрыла вспышка непроницаемого черного пламени.

На месте мужчины вновь возвышался исполинский черный дракон с чешуей, поглощающей свет. Он издал короткий, вибрирующий рык, от которого, казалось, жалобно застонали сами камни поместья, мощно оттолкнулся от земли и взмыл в серое, затянутое тучами небо.

Резкий порыв ветра от взмаха огромных крыльев пригнул деревья к земле, подняв в воздух вихрь из сухой травы и пыли. Псарня залилась отчаянным лаем, но шум быстро стих, заглушаемый завыванием ветра.

Я смотрела, как черная точка стремительно растворяется среди свинцовых облаков, и только тогда позволила себе нормально вздохнуть. Спокойствие медленно возвращалось в тело, но вместе с ним приходило и четкое осознание реальности.

Он улетел. Я выиграла эту маленькую битву.

Но где-то глубоко внутри ворочалось липкое, навязчивое предчувствие: лорд Эмерик не из тех мужчин, что отступают перед закрытыми дверями. Это была лишь отсрочка.

Остаток дня прошел как в тумане. Адреналин, бурливший в крови во время разговора со свекром, постепенно схлынул, оставив после себя лишь знобящую пустоту и ноющую усталость в пояснице.

Я приказала служанке принести горячей воды и заварить травяной чай с мятой — лекарь сказал, что это помогает от дурноты. Весь вечер я просидела в кресле у слабо тлеющего камина, кутаясь в плед и прислушиваясь к завываниям ветра в каминной трубе. Каждый раз, когда в коридоре скрипела половица или за окном хлопала сорванная с петель ставня, я вздрагивала, ожидая, что дверь сейчас распахнется, и на пороге снова возникнет огромная фигура лорда Эмерика.

Но ночь прошла спокойно. И следующий день тоже.

Я решила, что лучший способ не сойти с ума от ожидания — это занять каждую минуту своего времени. Поместье давало для этого массу возможностей.

Утром, справившись с очередным приступом тошноты, я спускалась в кабинет управляющего — пыльную комнату, заваленную старыми свитками и амбарными книгами. Оуэн, старый слуга, с уважительным удивлением наблюдал, как я, городская аристократка, скрупулезно свожу дебет с кредитом. А дела были плохи. Денег, которые выделялись на содержание поместья, едва хватало на еду для скудного штата прислуги и прокорм собак. О капитальном ремонте крыши или утеплении стен не могло быть и речи.

— Мы залатаем южное крыло до первых заморозков, миледи, — виновато разводил руками Оуэн, пряча глаза. — Но если зима будет суровой, нам не хватит ни дров, ни припасов.

— Хватит, — твердо ответила я, снимая с пальца тяжелый перстень с сапфиром — свадебный подарок Рейнарда, на который я теперь не могла смотреть без отвращения. — Отправьте кого-нибудь в ближайший город. Продайте это. Накупите зерна, мяса и наймите нормальных плотников. Мы не замерзнем, Оуэн.

Так прошла неделя. Дни складывались в тяжелую, но успокаивающую рутину. Я лично следила за тем, как чинят псарню, училась разбираться в качестве древесины и вечерами, валяясь в кровати без сил, рассказывала своему еще не рожденному малышу о том, как мы обустроим здесь наш дом.

Страх перед возвращением свекра постепенно притупился. Я начала наивно верить, что дракон, столкнувшись с моей упертостью, просто решил не марать руки и забыл о моем существовании, как и обещал его сын.

Эта иллюзия разбилась на восьмое утро.

Я проснулась не от дурноты, а от непривычного шума. Во внутреннем дворе ржали лошади, скрипели тяжелые колеса, раздавались громкие мужские голоса. Псы заливались оглушительным лаем.

Сердце пропустило удар. Я вскочила с кровати, накинула теплый халат и бросилась к окну, ожидая увидеть карету с гербами рода, присланную, чтобы силой увезти меня в столицу.

Но во дворе не было кареты.

Там, сминая многострадальную траву, выстроились три огромные, тяжело груженные телеги. Одна была доверху заполнена отборным лесом, черепицей и инструментами. Вторая — мешками с провизией, бочонками и теплыми тканями.

Около повозок топтался десяток крепких мужчин — явно не разбойников, а профессиональных мастеров-строителей. Ими командовал высокий, хмурый мужчина в добротной одежде, который как раз передавал растерянному Оуэну какую-то бумагу с сургучной печатью.

Я быстро оделась, кое-как заколола волосы и сбежала вниз по лестнице, распахнув входную дверь.

Ветер тут же ударил в лицо, но я не обратила на него внимания.

— Что здесь происходит? — строго спросила я, скрестив руки на груди. — Оуэн, кто эти люди?

Хмурый командир обоза тут же снял шапку и уважительно поклонился.

— Доброго утра, миледи. Мы из гильдии мастеров города Арбен.

— Я никого не нанимала в Арбене, — нахмурилась я, хотя внутри уже начало расползаться странное, щекочущее предчувствие.

— Верно, миледи, — мужчина кашлянул. — Нас наняли в столице. Оплатили работу на полгода вперед, выдали лучшие материалы и приказали прибыть сюда в кратчайшие сроки, чтобы, цитирую, "превратить эту развалину в крепость, достойную леди".

Он кивнул на письмо, которое дрожащими руками держал старый управляющий. Я выхватила пергамент. На плотной бумаге размашистым, хищным почерком, в котором чувствовалась та же непоколебимая властность, что и в его обладателе, было написано всего несколько слов:

"Ты отказалась переезжать в мой дом. Значит, твой дом перестанет быть склепом. Э."

Я смотрела на эти несколько слов, и внутри меня закипала самая настоящая, обжигающая злость. Мои пальцы непроизвольно сжались, сминая дорогой пергамент, ломая сургучную печать.

«Твой дом перестанет быть склепом».

Какой самоуверенный, не терпящий возражений тон! Я ясно представила, как лорд Эмерик писал это в своем кабинете — с тем самым выражением лица, будто он просто решает очередную мелкую проблему.

Я четко сказала ему: мне не нужна его помощь. Я не хочу зависеть от его семьи. Я только-только начала чувствовать твердую почву под ногами, начала брать ответственность за свою жизнь в свои руки, продала свое кольцо, чтобы нанять местных работников... И что он делает? Просто сбрасывает на меня столичных мастеров с оплатой на полгода вперед, как подачку!

— Миледи? — осторожно позвал бригадир, переминаясь с ноги на ногу. — Нам разгружать повозки?

— Нет! — вырвалось у меня резче, чем я планировала.

Десяток строителей удивленно замерли. Оуэн охнул.

— Возвращайтесь туда, откуда приехали, — процедила я, стараясь унять дрожь в голосе. — Я не просила об этой благотворительности. Мой управляющий уже занимается поиском мастеров. И передайте лорду Эмерику, что леди Аделине подачки не нужны.

Бригадир нахмурился, его лицо стало жестким.

— Простите, миледи, но мы не сдвинемся с места, — глухо ответил он. — Контракт подписан, деньги уплачены в гильдию. Если мы вернемся в столицу, не выполнив приказ лорда-дракона, мы лишимся работы, а может, и жизней. Он ясно дал понять, что вернется с проверкой.

Я задохнулась от возмущения. Значит, он все продумал! Связал этих людей контрактом так, что я не смогу их прогнать, не подставив их под удар.

— Миледи, умоляю вас! — Оуэн, забыв о субординации, схватил меня за рукав платья. Его глаза блестели от отчаяния. — Вы ведь видели смету! Вашего кольца хватит только на дрова и латание дыр. А здесь — капитальный ремонт. И провизия! Вы посмотрите на эти бочонки. Мы зиму не переживем, если откажемся.

— Я сама разберусь, Оуэн, — упрямо ответила я, пытаясь высвободить руку.

— Миледи, — голос старого слуги дрогнул. — Вы можете гордиться сколько угодно. Вы молоды. Но зима в пустошах не щадит гордых. Она убивает. Подумайте о... подумайте о нас. Мы служим этому дому верой и правдой. И мы не хотим замерзнуть.

Его слова стали ушатом ледяной воды.

Я обвела взглядом двор. Уставших с дороги строителей, которые не виноваты в играх драконов. Старого Оуэна в потертом сюртуке. Кухарку Марту, которая выглядывала из окна кухни с затаенной надеждой.

А потом моя рука сама собой легла на живот.

Я могу быть упрямой сколько угодно. Но имею ли я право рисковать им? Мой ребенок не должен рождаться в продуваемом всеми ветрами склепе. Он не должен мерзнуть и голодать только потому, что его мать слишком горда, чтобы принять помощь.

Гнев лорда Эмерика — это одно. Но смерть от холода — совсем другое.

Я сделала глубокий вдох, заставляя себя разжать кулаки. Пергамент с посланием свекра упал на землю.

— Разгружайте, — тихо, но твердо сказала я, глядя в глаза бригадиру. — Но учтите: я буду лично контролировать каждый ваш шаг. И если хоть один гвоздь будет вбит криво, вы переделаете все за свой счет.

— Как прикажете, миледи, — бригадир снова поклонился, но в его глазах я заметила тень уважения. Он свистнул своим людям, и двор моментально наполнился криками, скрипом дерева и стуком инструментов.

Я развернулась и пошла к дому. Я проиграла эту битву. Лорд Эмерик заставил меня принять его условия, сыграв на моей совести и заботе о других.

Но я поклялась себе, что это будет последний раз, когда он диктует мне свои правила.

Прошло два месяца. Северная осень вступила в свои права, окрасив пустоши в багровые и золотые тона. Ледяные ветра теперь разбивались о новые, крепкие крыши и толстые стекла окон, а внутри дома пахло горячим хлебом, яблоками и сухими травами.

Поместье ожило. Благодаря столичным мастерам и моему неусыпному контролю, оно действительно превратилось в надежную крепость. Мое тело тоже менялось: тошнота отступила, оставив после себя лишь легкую слабость по утрам, а талия начала округляться. К счастью, прохладная погода позволила мне сменить легкие шелка на платья из плотной шерсти с завышенной талией, под широкими складками которых мой маленький секрет был абсолютно незаметен.

Лорд Эмерик появился без предупреждения. На этот раз обошлось без гигантской драконьей тени и оглушительного рева.

Я как раз стояла у новых конюшен, скармливая ломтики яблока одному из дворовых псов, когда в ворота въехал одинокий всадник на вороном жеребце. Сердце привычно ухнуло вниз, когда я узнала широкие плечи и темные волосы с проседью. Но паники, как в прошлый раз, не было. Это была моя территория. Мой дом, в котором я была полноправной хозяйкой.

Я отряхнула ладони и спокойно пошла ему навстречу.

Эмерик спешился. На нем был простой, но дорогой дорожный костюм, сапоги покрывал толстый слой пыли, а под глазами залегли тени. Он выглядел не всемогущим лордом-драконом, а просто очень уставшим мужчиной, который провел в седле не один день.

Он обвел взглядом вымощенный камнем двор, новые хозяйственные постройки, поприветствовал поклонившегося Оуэна и, наконец, посмотрел на меня. В его глазах не было ни надменности, ни гнева. Только глубокое, искреннее удивление.

— Добро пожаловать в Северные пустоши, милорд, — ровным тоном произнесла я, останавливаясь в паре шагов от него.

— Здравствуй, Аделина, — его низкий голос прозвучал на удивление мягко. Он снова огляделся. — Я ожидал увидеть результаты работы столичных мастеров. Но то, что я вижу — это заслуга хозяйки. Дом выглядит… живым. Впервые на моей памяти.

Это не было снисходительной похвалой. Это было признание равного. И от этого простого, лишенного привычного аристократического яда тона моя защита дала крошечную трещину.

— Благодарю. Мы подготовили для вас гостевые покои, если вы решите задержаться. Оуэн распорядится насчет вашей лошади, — я учтиво кивнула, собираясь уйти, чтобы не оставаться с ним наедине.

Но он не стал отдавать приказы или требовать отчета.

— Вы позволите мне присоединиться к вам за ужином? — тихо спросил он. — Дорога была долгой.

Вечером мы сидели в обновленной малой гостиной. В камине уютно трещали поленья, наполняя комнату теплом. На столе стоял простой, но сытный ужин — запеченное мясо, овощи и свежий хлеб. Рейнард бы скривился от такой «крестьянской» еды, требуя изысканных соусов и редких вин.

Но лорд Эмерик ел с явным удовольствием. Он снял сюртук, оставшись в одной белоснежной рубашке, ворот которой был небрежно расстегнут. Закатанные рукава обнажали сильные предплечья. Я невольно поймала себя на том, что разглядываю его руки. На них виднелись старые, побелевшие шрамы — следы настоящих сражений, а не придворных дуэлей, которыми так гордился его сын.

— Мастера передали мне, что вы лично проверяли каждую балку и каждый счет, — нарушил тишину Эмерик, отпивая горячий чай из кружки.

— Я не привыкла пускать дела на самотек, — я пожала плечами, стараясь не смотреть ему в глаза, потому что свет пламени делал его лицо пугающе притягательным.

— Рейнард всегда ненавидел цифры и ответственность, — вдруг задумчиво произнес свекор, глядя на огонь. В его голосе скользнула тяжелая горечь. — Я слишком многое ему прощал. Думал, что после смерти матери ему нужно больше свободы. А в итоге вырастил эгоиста, который не умеет ценить сокровища, попадающие к нему в руки.

Я замерла. Это было неожиданно откровенно. Драконы никогда не признавали своих ошибок перед чужаками, а тем более перед женщинами.

— Я не сокровище, милорд. Я просто человек, который хочет спокойно жить.

Эмерик перевел взгляд на меня. В полумраке его глаза казались темнее обычного, и в них плескалось что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. Он смотрел на меня не как на сломанную игрушку сына, не как на обузу рода. Он смотрел на женщину, которая смогла выжить и построить свой мир на руинах, которые оставила его семья.

— Вы невероятная женщина, Аделина, — тихо, но с абсолютной уверенностью произнес он.

В комнате повисла густая, звенящая тишина. Стук дождя за окном отошел на задний план. Я должна была возмутиться, напомнить ему о субординации, отпустить едкую шутку... но слова застряли в горле. Впервые за долгое время я чувствовала себя не жертвой обстоятельств, а кем-то значимым и ценным. Рядом с мужчиной, которого еще недавно считала своим злейшим врагом.

Эта фраза, сказанная тихо и без тени притворства, лишила меня сна. До самого рассвета я ворочалась в постели, вспоминая тяжелый, темный взгляд Эмерика и то странное чувство защищенности, которое внезапно накрыло меня в его присутствии.

Следующее утро встретило нас настоящей северной бурей. Небо прорвалось ледяным, хлестким ливнем, а ветер завывал так, что сотрясались новые рамы.

Я спустилась на первый этаж, кутаясь в плотную шаль. Оуэн и несколько слуг суетились в коридоре, пытаясь закрыть тяжелые входные двери, которые распахнуло очередным порывом ветра.

— Миледи! — крикнул Оуэн, перекрывая шум бури. — В конюшне сорвало ставню! Лошади бьются в стойлах от страха, а конюх не может справиться один!

Я, не раздумывая ни секунды, схватила с крючка мужской прорезиненный плащ, оставленный кем-то из строителей, и накинула его поверх платья.

— Я помогу ему!

— Аделина, стойте! — раздался сверху властный голос лорда Эмерика. Он стремительно спускался по лестнице, на ходу натягивая куртку. — Это не женское дело, вас снесет ветром.

— Это мои лошади и мой дом, милорд! — упрямо бросила я и, толкнув неподатливую дверь, шагнула в стену дождя.

Ледяная вода мгновенно ударила в лицо, ослепляя. Ветер рвал тяжелый плащ, путаясь в подоле шерстяного платья. Я с трудом пересекла двор, утопая в грязи, и ворвалась в конюшню. Внутри царил хаос: испуганные животные ржали, вставая на дыбы, а старый конюх тщетно пытался удержать бьющуюся на ветру тяжелую деревянную ставню, чтобы закрепить засов.

Я бросилась к нему, вцепившись в мокрое дерево побелевшими пальцами. Мы потянули вместе, но очередной порыв ветра едва не отшвырнул нас обоих назад.

И тут за моей спиной выросла темная скала.

Большие, горячие ладони легли прямо поверх моих, перехватывая край ставни. Меня обдало запахом терпкого мужского парфюма.

— Отпусти, — приказал Эмерик у самого моего уха. Его голос прозвучал низко, вибрируя какой-то звериной силой.

Я послушно разжала пальцы, тяжело дыша. Эмерик, даже не прибегая к магии, одним мощным рывком притянул непокорную створку к себе и с глухим стуком вогнал тяжелый железный засов на место. В конюшне сразу стало тише. Лошади, почувствовав присутствие сильного дракона, начали успокаиваться.

Я привалилась спиной к деревянной перегородке, пытаясь отдышаться. Мокрые пряди волос облепили лицо, подол плаща был перепачкан грязью.

Эмерик обернулся ко мне. Он был промокшим насквозь. Вода стекала по его лицу, темные волосы прилипли ко лбу, а дорогая куртка была безнадежно испорчена. Я инстинктивно приготовилась к вспышке гнева — Рейнард бы уже кричал на конюха и на меня, проклиная грязь и испорченную одежду.

Но Эмерик молчал. Он смотрел на меня сверху вниз, и его грудь тяжело вздымалась от физического напряжения.

В полумраке конюшни, под шум барабанящего по крыше дождя, расстояние между нами вдруг показалось ничтожно малым. Он сделал медленный шаг ко мне. Поднял руку. Его пальцы, горячие и мозолистые, осторожно, почти невесомо отвели мокрую прядь с моей щеки.

От этого простого прикосновения по моему телу пробежала дрожь, не имеющая ничего общего с холодом.

— Вы упрямы, как тысяча демонов, Аделина, — хрипло произнес он. В его глазах не было злости, только темное, затягивающее как омут пламя. — Вы могли пострадать.

— Я привыкла справляться сама, — мой голос предательски дрогнул. Я смотрела на его губы, осознавая, что стою непозволительно близко, но не могла заставить себя отстраниться.

— Я знаю, — он не убрал руку. Его большой палец едва ощутимо погладил мою скулу. — Но иногда позволять кому-то помочь — это не проявление слабости.

Воздух между нами стал таким плотным, что его, казалось, можно было резать ножом. В этот момент я не видела в нем ни лорда-дракона, ни свекра. Я видела мужчину, который бросился в бурю, чтобы защитить меня. Мужчину, рядом с которым я впервые за долгое время чувствовала себя в безопасности.

Он чуть склонил голову, его взгляд метнулся к моим губам. Я затаила дыхание, чувствуя, как внутри все сжимается от сладкого, пугающего предвкушения.

Но Эмерик был не юнцом, идущим на поводу у инстинктов. Он тяжело сглотнул, усилием воли закрыл глаза и отступил на шаг, разрывая это наваждение.

— Идемте в дом, — его голос снова стал ровным и сдержанным, хотя я видела, чего ему стоил этот контроль. — Вы продрогли, миледи. Вам нужно в тепло.

Обратный путь до крыльца мы преодолели почти вслепую, продираясь сквозь стену дождя. Эмерик шел на полшага позади, властно положив тяжелую ладонь мне на талию. Он не просто поддерживал меня — он физически заслонял меня своим телом от самых яростных порывов ветра, буквально направляя каждый мой шаг.

В холле нас встретили перепуганные слуги. И здесь, в суете и полумраке, я воочию увидела, почему лорда Эмерика боялись и уважали во всей столице. Ему не нужно было повышать голос или кричать, как это делал Рейнард, чтобы добиться повиновения.

— Горячую ванну для леди, немедленно, — жестко, не терпящим возражений тоном бросил он, едва за нами закрылась дверь. Его глубокий баритон мгновенно подавил панику среди прислуги. — Заварите согревающий отвар. И растопите камины в ее покоях и малой гостиной. Живее.

Слуги бросились врассыпную, подчиняясь этой первобытной, спокойной властности.

— Я сама могу отдавать приказы в своем доме, милорд, — попыталась возмутиться я, стуча зубами от холода. Мои пальцы, вцепившиеся в мокрый плащ, дрожали.

Эмерик медленно повернулся ко мне. С его волос капала вода, темная куртка потемнела от влаги, но он выглядел не жалким, а пугающе монументальным.

— Вы стоите в луже, Аделина, и дрожите так, что едва держитесь на ногах, — ровно произнес он, делая ко мне шаг. Его глаза потемнели, в них скользнула жесткая, собственническая нотка. — Идите наверх. Примите ванну. И пока вы не согреетесь, я не желаю слышать ни слова о вашей независимости. Это приказ, миледи.

Я открыла было рот, чтобы выдать колкий ответ, но под его тяжелым, непреклонным взглядом слова застряли в горле. В его властности не было попытки унизить меня или самоутвердиться. Это была концентрированная, абсолютная забота, облеченная в форму приказа. Драконий инстинкт защищать то, что он считает важным.

Молча кивнув, я развернулась и пошла к лестнице, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину до самой верхней ступеньки.

Горячая вода сняла напряжение с мышц, но не смогла унять странную дрожь внутри. Прикосновение его грубых пальцев к моей щеке все еще горело в памяти. Я злилась на себя за эту реакцию, за то, как быстро мое тело откликнулось на близость сильного мужчины. Но еще больше меня пугала та легкость, с которой я готова была подчиниться его приказам.

Тщательно вытершись, я надела одно из своих самых просторных шерстяных платьев цвета темного мха. Плотная ткань надежно скрывала мою уже слегка изменившуюся фигуру, а высокая талия не стесняла живот. Я придирчиво осмотрела себя в зеркало: бледная кожа, убранные в строгую косу волосы. Никаких следов слабости.

Я спустилась в малую гостиную только через час.

Эмерик уже был там. Он успел переодеться в сухую рубашку и темные брюки и теперь сидел в моем любимом кресле у камина. В одной руке он держал стакан с янтарной жидкостью, а его взгляд был устремлен на пляшущее пламя. Когда я вошла, он поднялся — плавное, полное скрытой силы движение.

— Сядьте, Аделина, — он указал на кресло напротив. Это снова прозвучало не как приглашение, а как факт, с которым не спорят.

Я не стала сопротивляться — тянущая боль в пояснице давала о себе знать. Опустившись на мягкие подушки, я притянула к себе чашку с горячим отваром, которую кто-то из слуг заботливо оставил на столике.

Эмерик сел обратно, но теперь его внимание было полностью приковано ко мне. Его взгляд медленно, почти осязаемо скользнул по моему лицу, по шее, скрытой глухим воротом платья, и ниже, задерживаясь на складках ткани. Я инстинктивно напряглась, вцепившись обеими руками в теплую чашку, молясь, чтобы он ничего не заметил.

— Вы поступили безрассудно, бросившись в конюшню, — нарушил он тишину. Его тон был низким, вкрадчивым, но за ним чувствовалась сталь.

— Я должна была защитить лошадей. Конюх не справлялся, а остальные были заняты домом.

— Вы могли погибнуть, — Эмерик чуть подался вперед, поставив свой стакан на стол с такой силой, что стекло звякнуло. В его глазах вспыхнул контролируемый гнев. — Тяжелая дубовая ставня, сорванная ветром, сломала бы вам кости, как сухие ветки. Вы хоть понимаете это?

— Я привыкла брать ответственность за то, что мне принадлежит, лорд Эмерик, — вздернула я подбородок, не желая уступать под его давлением. — Вы сами сказали, что я хозяйка этого места.

— Хозяйка не должна жертвовать собой ради конюшни, — отчеканил он, и его голос наполнился рокочущими, вибрирующими нотками, от которых по моей коже побежали мурашки. — Запомните это, Аделина. Пока я нахожусь на этих землях, вам не нужно бороться со стихией. Вы больше не должны тащить все на себе.

Я сглотнула, не в силах отвести от него взгляд. Властность, с которой он это произнес, обезоруживала. Он словно невидимой стеной отгораживал меня от всего мира, заявляя на меня свои права — не юридические, а первобытные, мужские.

— Почему вам так важно контролировать то, что я делаю? — тихо спросила я, и мой голос прозвучал почти надломленно. — Я не ваша ответственность. Я больше не принадлежу к вашей семье. Ваш сын ясно дал это понять.

Эмерик на мгновение прикрыл глаза, его челюсти сжались. Когда он снова посмотрел на меня, гнев ушел, уступив место чему-то гораздо более глубокому и опасному.

— Мой сын — идиот, который не разглядел алмаз, потому что привык к стекляшкам, — глухо ответил он. — А что касается меня... Вы ошибаетесь, Аделина, если думаете, что я делаю это из-за контракта о браке или долга чести.

Он не договорил, оставив фразу висеть в воздухе, густом от невысказанных слов. Но то, как он смотрел на меня в этот момент, сказало больше любых признаний.

Его слова повисли в густом, напоенном запахом трав и дыма воздухе. Я смотрела в его потемневшие глаза, чувствуя, как сердце сбивается с ритма. В этом признании не было романтической нежности — в нем была тяжелая, неотвратимая правда взрослого мужчины, который знает, чего хочет. И от этого становилось еще страшнее.

Я хотела ответить. Хотела сказать, что мне не нужна его защита, что я справлюсь сама, как справлялась все эти месяцы. Я даже сделала глубокий вдох, чтобы произнести это вслух...

Но слова так и не сорвались с губ.

Вместо этого комната внезапно накренилась. Воздух в легких будто превратился в раскаленный свинец, а низ живота скрутило резкой, тянущей болью — отголоском того безумного напряжения в конюшне и ледяного дождя.

Я судорожно выдохнула, пытаясь ухватиться за подлокотник. Фарфоровая чашка выскользнула из моих ослабевших пальцев и с жалобным звоном разлетелась вдребезги о каменную плиту у камина, расплескав горячий отвар.

— Аделина!

Эмерик оказался рядом быстрее, чем я успела осознать, что падаю. Его движения были неуловимо быстрыми, звериными. Сильные руки подхватили меня, не дав сползти с кресла. Одна его ладонь легла мне на спину, жестко фиксируя, а вторая обхватила ледяные пальцы.

— Тише, дыши, — приказал он, и его баритон, лишенный спокойствия, резанул по ушам. — Оуэн! Лекаря, живо!

— Не надо... лекаря, — прошептала я, чувствуя, как на лбу выступает холодная испарина. Я попыталась отстраниться, но его хватка была железной. — Просто... просто усталость. Отпустите.

— Прекрати упрямиться хотя бы сейчас, — рыкнул он, склоняясь надо мной. Его лицо оказалось в непозволительной близости, черты заострились от тревоги.

Желая привести меня в чувство, Эмерик сделал то, что инстинктивно делает любой сильный маг — он пустил по моим венам крошечный, согревающий импульс своей магии, чтобы стабилизировать мое состояние.

И это стало моей роковой ошибкой.

Его магия, горячая и мощная, скользнула в мое тело — и тут же столкнулась с другой магией. С крошечной, но уже отчетливой искрой драконьей крови, которая пульсировала внутри меня, защищаясь.

Эмерик замер, словно пораженный молнией.

Воздух в гостиной мгновенно стал тяжелым, потрескивающим от напряжения. Я видела, как расширились его зрачки, почти полностью поглотив серую радужку. Его рука, поддерживающая меня за талию, дрогнула и медленно, неумолимо скользнула вперед, на мой живот. Туда, где под плотными складками шерстяной ткани скрывалась неопровержимая правда. Его длинные пальцы легли на округлость, которую я так тщательно прятала, и замерли.

Время остановилось. Только шум бури за окном и бешеный стук моего собственного сердца.

— Что это? — его голос упал до зловещего, вибрирующего шепота, от которого задрожали стекла в окнах. В нем смешались абсолютный шок и зарождающаяся буря.

— Ничего, — я в панике вцепилась в его запястье, пытаясь оттолкнуть его руку, но с таким же успехом могла бы пытаться сдвинуть гранитную скалу. — Уберите руки, милорд!

— Ты носишь ребенка, — это был не вопрос. Констатация факта. Эмерик поднял на меня взгляд, в котором сейчас бушевал настоящий, первобытный шторм. — Ребенка с драконьей кровью.

— Нет! — отчаяние придало мне сил. Я оттолкнула его в грудь, вжимаясь в спинку кресла и инстинктивно закрывая живот руками. Слезы паники обожгли глаза. — Он только мой! Вы не заберете его! Вы не отдадите его Рейнарду, слышите?! Я лучше умру, чем позволю вашему сыну растить моего ребенка!

Я ожидала, что он начнет кричать. Ожидала, что он скажет о правах рода, о том, что наследник принадлежит семье.

Но Эмерик не сделал ничего из этого.

Его лицо исказила такая яростная, темная ненависть, что я невольно вздрогнула. Но эта ненависть была направлена не на меня.

— Этот ублюдок... — процедил он сквозь стиснутые зубы. От его фигуры начала расходиться волна ощутимого, обжигающего жара. — Он вышвырнул тебя в пустоши. В разрушенный дом. Зная...

— Он не знает! — выкрикнула я, перебивая его. — Никто не знает! И вы тоже промолчите, если в вас есть хоть капля чести!

Эмерик тяжело, прерывисто выдохнул, пытаясь взять под контроль рвущегося наружу зверя. Он навис надо мной, опираясь руками о подлокотники моего кресла, заключая меня в клетку из своего тела. В его глазах полыхало собственническое, хищное пламя.

— Честь? — рокочуще переспросил он, глядя мне прямо в глаза. Его голос вибрировал от сдерживаемой мощи. — Мой сын потерял право называться мужчиной и отцом в тот день, когда отправил тебя сюда на верную смерть. Рейнард никогда не узнает об этом ребенке.

Я замерла, не веря своим ушам. Дыхание перехватило.

— Вы... вы не расскажете ему? — недоверчиво прошептала я.

Эмерик медленно поднял руку и властно, но неожиданно бережно стер большим пальцем слезинку, сорвавшуюся с моих ресниц.

— Я не отдам ни тебя, ни этого ребенка Рейнарду, Аделина, — жестко, с пугающей убежденностью произнес он, и каждое его слово впечатывалось в мое сознание. — С этой минуты вы находитесь под моей личной защитой. И если мой сын или кто-либо другой попытается к вам прикоснуться, я лично сожгу его дотла.

Слова лорда Эмерика прозвучали не как пустая клятва, а как нерушимый, высеченный в камне закон. Я смотрела в его глаза, пытаясь найти в них хоть каплю лжи, скрытого мотива или привычной драконьей надменности. Но там была лишь стальная решимость и... облегчение? Словно невидимая стена, стоявшая между нами, наконец рухнула, позволив ему действовать открыто.

Прежде чем я успела что-то сказать, он плавно выпрямился, подхватил меня на руки — так легко, будто я ничего не весила, — и понес вверх по лестнице.

— Я могу идти сама, — слабо возмутилась я, хотя моя голова безвольно упала ему на плечо. От него исходило невероятное, ровное тепло, успокаивающее пульсирующую боль в пояснице.

— Можете. Но не будете, — коротко отозвался он.

Он донес меня до спальни, бережно опустил на кровать и лично проследил, чтобы служанка принесла самые теплые одеяла. В ту ночь Эмерик не ушел. Он сидел в кресле у окна до самого рассвета, охраняя мой сон, как цепной пес. Каждый раз, когда я приоткрывала глаза в полудреме, я видела его темный силуэт. И, к своему собственному удивлению, не чувствовала ни страха, ни возмущения. Только глубокий, давно забытый покой.

Спустя два дня после той бури я с удивлением наблюдала из окна, как Эмерик передает запечатанное сургучом письмо гонцу, и тот спешно покидает внутренний двор, направляясь к тракту. Лорд-дракон не уехал. Он остался в Северных пустошах.

Его властность никуда не исчезла, но теперь я ощущала ее совершенно иначе.

Это началось с мелочей. В тот вечер я засиделась в кабинете управляющего. Цифры в амбарной книге расплывались перед глазами, поясницу нещадно ломило, но я упрямо макала перо в чернильницу, пытаясь свести баланс за месяц.

Дверь открылась без стука. Я даже не вздрогнула, уже привыкнув к его тяжелым, размеренным шагам.

Эмерик молча подошел к столу и встал у меня за спиной. Я хотела сказать, что мне нужно еще минут десять, но не успела. Его большая горячая ладонь легла поверх моей руки, мягко, но непреклонно разжимая мои онемевшие пальцы. Он забрал перо, аккуратно опустил его в чернильницу, а второй рукой с глухим стуком захлопнул тяжелый гроссбух.

— Время отдыха, Аделина, — ровно произнес он.

Я вскинула голову, готовясь возмутиться. — Но я не закончила со счетами за лес... — Лес никуда не убежит до утра. А вы сейчас упадете лицом на эти самые счета.

В его голосе звучала сталь, но когда он подал мне руку, помогая подняться с жесткого стула, его движения были поразительно бережными. Раньше я бы вспылила. Теперь же — лишь устало выдохнула и, проигнорировав протянутую ладонь, сама пошла к выходу. Эмерик не стал настаивать, просто проводил меня в малую гостиную, где уже, как по волшебству, был накрыт стол.

На следующий день за ужином кухарка Марта с гордостью внесла в столовую блюдо с запеченным фазаном. От тяжелого запаха жареного мяса и чеснока мой желудок мгновенно скрутило. Я побледнела, судорожно прижав к губам салфетку, и отвернулась, пытаясь справиться с дурнотой.

Эмерик, сидевший во главе стола, отложил приборы. Его грозовой взгляд метнулся ко мне, затем к блюду.

— Унеси это, — резко приказал он служанке. — Немедленно.

— Но милорд, — растерялась Марта, — это же ваш любимый... — Я сказал, унеси. И открой окна.

Больше жареное мясо на нашем столе не появлялось. Зато на следующий вечер Оуэн внес в столовую корзину с отборными, налитыми соком южными персиками и свежей зеленью. Для Северных пустошей поздней осенью это было немыслимо — портальная доставка стоила баснословных денег. Но Эмерик даже не упомянул об этом. Он просто придвинул ко мне тарелку с легким куриным бульоном и молча наблюдал, как ко мне возвращается цвет лица.

Эта его постоянная, немая опека ломала мои внутренние барьеры надежнее любых клятв.

Как-то вечером мы сидели у камина. За окном завывал ледяной ветер, и по полу гостиной гуляли сквозняки. Я невольно поежилась, потирая предплечья сквозь рукава шерстяного платья.

Не успела я позвать служанку, чтобы попросить шаль, как Эмерик поднялся со своего кресла. Он снял с плеч свой собственный дорожный плед — тяжелый, из темной шерсти — и, подойдя ко мне, опустил его мне на плечи.

Плед был огромным, он почти полностью скрыл меня, укутав коконом чужого, обжигающего тепла. От ткани исходил запах терпкого мужского парфюма. Эмерик наклонился, властным, но заботливым жестом подтыкая края пледа так, чтобы мне нигде не поддувало. Его пальцы на секунду задержались на моих ключицах.

Я замерла, вдыхая его запах. В памяти невольно всплыл Рейнард. Если бы в комнате стало холодно, мой муж устроил бы скандал, отчитал бы прислугу и потребовал бы, чтобы согрелиего . Эмерик же просто решил проблему, отдав мне свое тепло, не требуя взамен ни восхищения, ни даже слов благодарности.

Он выпрямился и вернулся в свое кресло, снова открывая книгу, как ни в чем не бывало. А я сидела, укутанная в его плед, смотрела на его профиль, освещенный огнем камина, и с пугающей ясностью понимала: сопротивляться этому мужчине становится физически невозможно.

Чем дольше лорд Эмерик оставался в Северных пустошах, тем чаще я ловила себя на том, что наблюдаю за ним. И тем чаще в моей голове всплывали невольные сравнения.

Сначала это происходило неосознанно. В первые дни я искала в нем черты Рейнарда специально, чтобы подпитывать свою злость и держать дистанцию. Я видела тот же хищный разлет бровей, ту же линию подбородка, тот же цвет глаз.

Но чем больше времени мы проводили вместе, тем сильнее эта внешняя оболочка трещала по швам, обнажая пропасть между отцом и сыном.

Если Рейнард злился, об этом знал весь замок. Мой бывший муж швырял бокалы, срывал голос на слугах, упиваясь своей властью и безнаказанностью. Его гнев был истеричным, показным. Гнев Эмерика был тихим. Вчера, когда один из столичных плотников попытался сжульничать со сметой на дубовые балки, Эмерик не повысил голоса ни на полтона. Он просто посмотрел на мужчину так, что тот побледнел, вернул разницу до последней медной монеты и сам, без приказа, принялся переделывать работу. В этой тишине было в тысячу раз больше подлинной власти, чем в криках Рейнарда.

Я вспоминала руки своего мужа — ухоженные, с идеальным маникюром. Самым тяжелым, что они держали, была колода карт или бокал эльфийского вина. Рейнард брезговал прикасаться к чему-то грязному. А потом я смотрела на руки Эмерика, покрытые мелкими шрамами, когда он без малейших колебаний помогал конюху расчищать завалы после бури или проверял качество подков в кузне. Для лорда-дракона не существовало "черной работы", если она касалась благополучия его дома.

Рейнард использовал свою магию, чтобы пускать пыль в глаза на балах, создавая искрящиеся иллюзии, чтобы впечатлить очередную фаворитку. Его магия была обжигающей и эгоистичной. Магия Эмерика была похожа на тяжелый, непробиваемый щит. Она не сверкала, она согревала стены этого дома, успокаивала лошадей в грозу и, как я теперь знала, мягко поддерживала жизнь моего ребенка.

— Как? — однажды тихо прошептала я, стоя у окна своей спальни и глядя, как Эмерик во дворе разговаривает с бригадиром.

Северный ветер трепал его поседевшие волосы, он кутался в простой плащ, но при этом выглядел более величественно, чем Рейнард в парадном камзоле, расшитом золотом.

Как у такого мужчины мог вырасти настолько пустой, тщеславный и жестокий сын?

Раньше Эмерик обмолвился, что после смерти жены дал Рейнарду слишком много свободы и прощал ошибки, пытаясь компенсировать отсутствие материнской любви. Но теперь мне казалось, что дело было не только в воспитании. Они были слеплены из разного теста. В Рейнарде не было ни капли той фундаментальной, мужской надежности, которой был пропитан каждый жест его отца.

И чем отчетливее я это понимала, тем страшнее мне становилось от другой мысли. Я больше не видела в Эмерике свекра. Я видела в нем мужчину, которым Рейнард так и не смог стать. И этот мужчина с каждым днем занимал все больше места в моих мыслях, вытесняя оттуда не только прошлые обиды, но и здравый смысл.

Зима в пустошах наступила резко. В один из вечеров температура упала так стремительно, что даже новые рамы не спасали от ледяного дыхания севера.

Я сидела у камина в малой гостиной, пытаясь согреться, но холод шел изнутри. Ребенок сегодня был беспокойным. Он забирал так много сил, что у меня перед глазами плясали темные пятна, а тянущая боль в пояснице мешала даже нормально вдохнуть. Я прикрыла глаза, откинув голову на спинку кресла, и тихонько застонала, обхватив живот руками.

Дверь скрипнула. Я знала, что это он, даже не открывая глаз — по тяжелым, размеренным шагам, по едва уловимому запаху морозной свежести.

Эмерик оказался рядом мгновенно.

— Вам плохо, — это был не вопрос.

Он опустился на одно колено прямо передо мной, прямо на каменный пол, совершенно не заботясь о том, как это выглядит. Его большие руки легли поверх моих ледяных пальцев, сжимавших живот.

— Малыш... он забирает все тепло, — прошептала я, чувствуя, как дрожат губы.

— Пусти, — хрипло попросил Эмерик. Не приказал — именно попросил.

Я послушно разжала руки. Эмерик придвинулся ближе, оказавшись между моих колен, и бережно положил обе ладони на мой живот. Сквозь плотную шерсть платья мгновенно хлынула волна густого, вибрирующего тепла. Его магия была такой густой и надежной, что боль начала отступать уже через несколько секунд. Малыш внутри успокоился, словно узнав эту силу, и тихо замер, убаюканный ею.

Я с облегчением выдохнула и открыла глаза.

Эмерик не смотрел на мой живот. Он смотрел прямо на меня.

Он был так близко, что я могла разглядеть каждую серебристую нить в его темных волосах, каждую морщинку в уголках его глаз. В полумраке гостиной, освещенной только пляшущим пламенем камина, его взгляд казался невыносимо тяжелым, темным и... голодным. Но это был не тот поверхностный, жадный голод, с которым на меня смотрел Рейнард. Это была глубокая, сдерживаемая годами мужская потребность защищать и владеть.

Воздух между нами заискрил. Я забыла, как дышать. Мои руки, лишенные опоры, инстинктивно легли на его широкие плечи — просто чтобы не упасть, хотя я и так сидела.

Мышцы под тканью его рубашки напряглись, словно камень.

— Эмерик... — шепотом сорвалось с моих губ. Это прозвучало не как протест. Это прозвучало как капитуляция.

Его имя стало последней каплей.

Одна его рука медленно, словно давая мне время отстраниться, скользнула с моего живота на талию, притягивая меня чуть ближе к краю кресла. Вторая рука поднялась к моему лицу. Его шершавые, горячие пальцы зарылись в мои волосы на затылке, а большой палец властно очертил линию моей челюсти, заставляя чуть запрокинуть голову.

— Я больше не могу на это смотреть, — глухо, на грани рыка произнес он, глядя на мои приоткрытые губы. — Я не могу смотреть, как ты замерзаешь, и не иметь права тебя согреть.

Он не стал спрашивать разрешения. Но и не набросился на меня с грубостью завоевателя.

Эмерик подался вперед и накрыл мои губы своими.

Это было похоже на столкновение со стихией, но стихией, которая бережет тебя от разрушения. Его поцелуй был властным, уверенным, полным абсолютного контроля. Он целовал меня не как юнец, идущий на поводу у страсти, а как зрелый мужчина, который точно знает, чего хочет, и берет это с непоколебимой уверенностью.

Его губы были горячими, с легким привкусом крепкого чая и чего-то невероятно мужского, правильного. Рейнард целовал жадно, эгоистично, всегда требуя отклика. Поцелуй Эмерика был другим. Он отдавал. Он вливал в меня свое тепло, свою силу, свою нежность, полностью подчиняя себе каждый мой вдох.

От неожиданности я сначала замерла, широко распахнув глаза. Но когда его язык осторожно, но настойчиво провел по моей нижней губе, прося доступа, остатки моего сопротивления рассыпались в прах.

Я закрыла глаза и ответила. Мои пальцы судорожно сжались на его плечах.

Почувствовав мою уступку, Эмерик издал низкий, вибрирующий в груди звук, от которого по моему позвоночнику пробежала сладкая дрожь. Его хватка на моей талии стала крепче. Он углубил поцелуй, забирая мое дыхание, заставляя мир вокруг сузиться до размеров этой комнаты, и жара его тела.

Это длилось и вечность, и всего секунду.

Когда он медленно, нехотя оторвался от моих губ, мы оба тяжело дышали. Эмерик не отстранился. Он прижался лбом к моему лбу, закрыв глаза, и его грудь ходуном ходила от сбившегося пульса. Его пальцы все еще зарывались в мои волосы, удерживая меня так бережно, словно я была величайшей драгоценностью в этом мире.

— Ты сводишь меня с ума, Аделина, — хрипло выдохнул он, обдавая мои губы горячим дыханием. — С того самого дня, как я увидел тебя на этом крыльце, готовую защищать своего ребенка от всего света.

Я молчала, все еще чувствуя вкус его поцелуя, не в силах поверить, что мы только что перешли черту, возврата из-за которой больше не было.

Я не могла пошевелиться. В голове билась паническая мысль о том, что мы совершаем нечто немыслимое, запретное, но мое тело совершенно отказывалось слушать разум. Губы все еще горели от его поцелуя, а по венам, смешиваясь с его магией, разливалось обжигающее, ни с чем не сравнимое чувство защищенности и... желания.

Я медленно открыла глаза. Эмерик смотрел на меня в упор, все так же тяжело дыша, стоя на одном колене.

— Эмерик... — мой голос дрогнул, едва поднявшись выше шепота. — Мы не можем. Это безумие. Вы... Рейнард...

Имя бывшего мужа прозвучало в тишине гостиной как пощечина.

Лицо лорда-дракона мгновенно окаменело. В глазах вспыхнул опасный, хищный огонь, и он мягко, но непреклонно сжал мои плечи, заставляя смотреть только на него.

— Забудь это имя, — жестко, с рычащими нотками произнес он. — Рейнарда здесь нет. Его нет в этом доме, его нет в твоей жизни, и уж тем более его нет между нами.

— Но по закону я все еще... — попыталась возразить я, чувствуя, как от отчаяния наворачиваются слезы.

— Законы пишут люди. А я — дракон, Аделина, — он перебил меня ровным, подавляющим любые сомнения тоном. — И по закону моей крови ты больше не принадлежишь ему. Он сам отказался от тебя, когда сослал сюда. Я не чувствую перед сыном ни вины, ни долга.

Эмерик плавно поднялся на ноги. Его фигура вновь загородила свет камина, отбрасывая на меня длинную тень. Он сделал глубокий вдох, беря под контроль рвущегося наружу зверя. Я видела, как напряглись мышцы на его шее, как сжались кулаки. Ему потребовалась вся его колоссальная выдержка, чтобы отступить на шаг и не продолжить то, что он начал.

— Я не буду извиняться за то, что сделал, — его голос стал тише, но от этого прозвучал еще более весомо. — И я не отступлюсь. Но я не Рейнард, чтобы брать силой то, что мне не принадлежит, или требовать от тебя невозможного сейчас.

Он протянул руку и осторожно, почти невесомо провел тыльной стороной ладони по моей горящей щеке.

— Ты носишь ребенка, Аделина. Тебе нужны покой и силы. Я буду ждать столько, сколько потребуется. До тех пор, пока ты сама не поймешь, что пути назад нет.

С этими словами он развернулся и молча вышел из гостиной, аккуратно притворив за собой тяжелую дверь.

Я осталась одна в полумраке комнаты. Сердце колотилось как безумное. Боль в пояснице полностью исчезла, уступив место тягучему, сладкому теплу, которое Эмерик оставил после себя. Я коснулась пальцами своих губ и закрыла глаза.

Слова лорда-дракона были не угрозой, а обещанием. Он дал мне время, но при этом ясно дал понять: он уже все решил за нас двоих.

Последующие дни стали настоящим испытанием для моих нервов. Эмерик сдержал слово. Он не форсировал события, не пытался уединиться со мной и ни словом не упоминал о поцелуе. Внешне наша жизнь вернулась в привычное русло: он контролировал ремонт, я занималась бумагами, по вечерам мы вместе ужинали.

Но атмосфера в доме неуловимо изменилась.

Воздух между нами теперь постоянно искрил от невысказанного напряжения. Это проявлялось в мелочах, от которых у меня каждый раз замирало сердце.

Когда он передавал мне за столом чашку чая, его пальцы намеренно, пусть и на долю секунды, задерживались на моих. Когда я спускалась по лестнице, он неизменно оказывался рядом, подставляя свой локоть, и его хватка была чуть более собственнической, чем требовали рамки приличия.

А его взгляды...

Раньше Эмерик смотрел на меня с заботой и уважением. Теперь в его глазах читался откровенный, сжигающий голод мужчины, который ждет своего часа. Он мог стоять на другом конце двора, обсуждая с плотниками качество древесины, но стоило мне выйти на крыльцо, как его взгляд безошибочно находил меня, прошивая насквозь. И в этот момент плотники, дом, зима в пустошах — все переставало существовать. Были только его глаза, обещающие мне так много, что у меня перехватывало дыхание.

Моя беременность развивалась. Живот стал большим и тяжелым, я уставала быстрее, и Эмерик, не спрашивая разрешения, каждый вечер садился рядом со мной и делился своей магией. Теперь эти моменты стали нашей тайной близостью. Он клал свои большие руки на мой живот, и каждый раз, когда ребенок внутри довольно толкался навстречу его силе, на губах сурового лорда появлялась мягкая, почти благоговейная улыбка.

В один из таких вечеров я поняла, что больше не могу себя обманывать.

Я сидела в кресле, а Эмерик, привычно опустившись передо мной на одно колено, вливал в меня тепло своей магии. Я смотрела на его склоненную голову, на суровые черты лица, и меня вдруг захлестнула такая пронзительная, острая нежность, что защипало в глазах.

Я поняла, что не просто привыкла к нему. Я больше не представляла своей жизни без этого мужчины, без его грубоватой заботы, без его запаха и без его молчаливой надежности.

Зима близилась к концу, когда прошлое все-таки настигло нас.

Выдался на редкость ясный, солнечный день. Я вышла на крыльцо, чтобы подышать свежим воздухом. Мой живот стал уже совсем большим, каждый шаг давался с трудом, но благодаря постоянной магической поддержке Эмерика я чувствовала себя на удивление хорошо. Сам лорд-дракон в это время находился у ворот, обсуждая с начальником охраны новые заклинания для защитного контура.

Я как раз спустилась на нижнюю ступеньку, когда небо над поместьем озарилось ослепительной, режущей глаза вспышкой багрового пламени.

Воздух разорвал пронзительный рев, от которого дворовые псы в ужасе забились в будки. Порыв горячего, сухого ветра ударил мне в лицо, разметав волосы. Прямо посреди обновленного двора, сминая когтями каменную кладку, приземлился молодой красный дракон.

Очередная вспышка — и на месте ящера появился высокий мужчина в безупречно сшитом дорожном костюме, сбросивший с плеч щегольской плащ.

Рейнард.

Мое сердце на мгновение остановилось, а затем забилось так сильно, что стало больно дышать. Старые рефлексы сработали безотказно: внутри все сжалось от паники. Я инстинктивно обхватила живот обеими руками, делая шаг назад, под защиту козырька крыльца.

Мой бывший муж неторопливо отряхнул невидимую пылинку с рукава и наконец поднял голову. На его лице играла все та же высокомерная, ленивая усмешка. Он явно ожидал увидеть разруху, сгнившие доски и сломленную, рыдающую женщину.

Вместо этого его взгляд наткнулся на новую крепкую крышу, вымощенный двор, сытых лошадей в конюшне... и на меня. В добротном, дорогом платье, с румянцем на щеках.

Его усмешка медленно сползла с лица, уступив место искреннему недоумению, которое тут же сменилось подозрительностью.

— Надо же, — протянул Рейнард, медленно направляясь к крыльцу. Его голос, когда-то казавшийся мне бархатным, теперь резал слух своей фальшью. — А я-то думал, ты тут замерзла насмерть. Смотрю, ты нашла способ устроиться с комфортом. Продала остатки фамильных драгоценностей? Или нашла себе богатенького покровителя среди местных дикарей?

Он подошел ближе, остановившись у подножия лестницы. И тут его взгляд скользнул ниже. На мои руки, защищающим жестом обнимающие большой живот.

Рейнард замер. Его глаза расширились, а затем в них вспыхнул жадный, собственнический блеск.

— Беременна, — выдохнул он, делая шаг на ступеньки. — Ты посмела скрыть это от меня? От рода?

— Не подходи, — мой голос сорвался, но я упрямо вскинула подбородок. Страх отступал, уступая место ледяной ярости. — Этот ребенок не имеет к тебе никакого отношения, Рейнард. Ты сам выкинул нас.

— Закрой рот, Аделина, — процедил он, теряя остатки светского лоска. В его ладони заискрилась багровая магия, готовая подавить волю. — Это мой наследник. Моя кровь. Ты прямо сейчас собираешь вещи, и мы возвращаемся в столицу. Ребенка будут воспитывать няньки при дворе, а ты...

Он не договорил. Он протянул руку, чтобы схватить меня за запястье.

Но его пальцы так и не коснулись моей кожи.

Воздух во дворе внезапно стал таким плотным и тяжелым, что Рейнард поперхнулся собственными словами. Пространство между нами рассекла стена непроницаемого, ревущего черного пламени. Рейнард с криком отшатнулся, инстинктивно закрываясь руками, когда жар опалил его дорогой костюм.

А из черного огня, словно божество разрушения, шагнул Эмерик.

Его лицо было бледным от ледяной, абсолютной ярости. Глаза полностью почернели, превратившись в бездонные провалы, в которых клубилась смерть. От его фигуры исходила такая подавляющая аура власти, что даже мне стало тяжело дышать, хотя его магия, словно разумная, бережно обогнула меня, укрывая надежным щитом.

Рейнард споткнулся и едва не упал, в ужасе глядя на возникшего перед ним мужчину.

— Отец?! — выдохнул он, забыв обо всем на свете. — Что... что ты здесь делаешь?!

— Защищаю то, что принадлежит мне, — голос Эмерика прозвучал тихо, но этот рокочущий шепот ударил по ушам сильнее грома.

Эмерик не стал доставать оружие. Он просто сделал один плавный, хищный шаг вниз по ступеням. Рейнард отшатнулся, бледнея на глазах. Разница между ними была колоссальной: избалованный столичный мальчишка, привыкший пугать прислугу, и матерый, прошедший войны лорд-дракон, готовый убивать.

— Я не понимаю... — Рейнард перевел затравленный взгляд с отца на меня и обратно. — Это моя жена! И мой ребенок! По закону рода...

— Ты смеешь говорить со мной о законах рода? — Эмерик оказался вплотную к сыну. Он не ударил его. Он просто схватил Рейнарда за горло одной рукой и с легкостью, словно тряпичную куклу, приподнял над землей.

Рейнард захрипел, судорожно вцепившись в стальную руку отца, тщетно пытаясь призвать свою магию. Но рядом с мощью Эмерика его жалкие искры гасли, не успев вспыхнуть.

— В тот день, когда ты сослал беременную женщину в этот склеп, надеясь на ее смерть, ты перестал быть драконом, — каждое слово Эмерика впечатывалось в пространство, как приговор. — Ты перестал быть мужчиной. И ты перестал быть моим сыном.

— Отец... пусти... — прохрипел Рейнард, синея.

— Слушай меня внимательно, ублюдок, — Эмерик чуть склонил голову, его голос вибрировал от сдерживаемого желания сломать сыну шею. — Аделина больше не твоя жена. А ребенок, которого она носит — мой наследник. Мой внук. И если ты когда-нибудь, хотя бы в мыслях, посмеешь заявить на них права... Если ты приблизишься к ней ближе, чем на сотню миль... Я не просто убью тебя. Я выжгу твое имя из хроник нашего рода. Ты понял меня?

Рейнард, с ужасом в глазах глядя в черные глаза отца, отчаянно закивал.

Эмерик разжал пальцы, с презрением отшвырнув сына на камни. Рейнард упал, жадно хватая ртом воздух и держась за ушибленное горло. Весь его лоск, вся его спесь исчезли. На земле сидел жалкий, перепуганный мальчишка.

— Вон отсюда, — бросил Эмерик, даже не глядя на него. Он повернулся ко мне спиной, заслоняя меня своим телом. — И молись, чтобы я больше никогда не вспомнил о твоем существовании.

Рейнард не стал ждать, пока отец передумает. Спотыкаясь и путаясь в собственном плаще, он отполз назад, бросил на Эмерика полный животного ужаса взгляд, и, даже не взглянув на меня, обернулся драконом. Взмах багровых крыльев был суетливым, почти паническим. Через мгновение от моего бывшего мужа осталась лишь стремительно удаляющаяся красная точка на небе.

Во дворе повисла звенящая тишина.

Эмерик стоял спиной ко мне. Его широкие плечи тяжело вздымались, руки все еще были сжаты в кулаки. Черное пламя его магии медленно угасало, втягиваясь обратно под кожу, но в воздухе все еще остро пахло жженым камнем. Он выглядел как воплощение самой смерти, только что пощадившей свою жертву.

И тут мои колени предательски подогнулись.

Адреналин, державший меня на ногах последние минуты, резко схлынул. Его место заняла знобящая, парализующая слабость и леденящее осознание того, что могло бы произойти, не окажись Эмерика рядом. Рейнард бы просто забрал моего ребенка. Слезы, которые я так отчаянно и гордо сдерживала все это время, прорвали плотину. Из груди вырвался тихий, надломленный всхлип.

Этот едва слышный звук подействовал на грозного лорда-дракона мгновенно.

Эмерик резко обернулся. Вся его первобытная, темная ярость испарилась за долю секунды, уступив место пронзительной, отчаянной тревоге. Он шагнул ко мне, протягивая руки.

Я не стала думать о приличиях, о гордости или о том, что на нас могут смотреть слуги. Я просто бросилась к нему.

Эмерик поймал меня, не дав упасть. Его мощные руки сомкнулись вокруг моей спины, прижимая к широкой, каменной груди так крепко, словно он пытался спрятать меня от всего мира, но при этом невероятно бережно, оберегая живот. Я уткнулась лицом в его рубашку, пахнущую ветром, дымом и чем-то неуловимо родным, и разрыдалась в голос, судорожно комкая ткань на его плечах.

Вся боль, весь страх и одиночество последних месяцев выходили со слезами.

— Тише... тише, моя смелая девочка, — хрипло, срывающимся шепотом заговорил Эмерик.

Он зарылся лицом в мои волосы, судорожно вдыхая мой запах. Его большая горячая ладонь гладила меня по спине, вверх и вниз, делясь своим бесконечным теплом, а вторая рука надежно обнимала за талию.

— Он ушел, Аделина. Все кончено, — рокотал он у самого моего уха, и вибрация его голоса успокаивала лучше любого лекарства. — Ни он, ни кто-либо другой больше никогда не посмеет вас обидеть. Я клянусь тебе своей кровью. Вы мои. Я вас никому не отдам.

Я плакала, вжимаясь в него все сильнее, и с каждой пролитой слезой чувствовала, как с души спадает тяжелая, ледяная корка. Я дома. В объятиях мужчины, который только что доказал, что его любовь — это не пустые слова и не красивые ухаживания. Его любовь — это абсолютная защита.

Когда мои рыдания наконец стихли, сменившись прерывистыми вздохами, Эмерик не разжал объятий. Он чуть отстранился, только чтобы заглянуть мне в лицо. Его пальцы бережно стерли влагу с моих щек. Глаза смотрели с такой пронзительной нежностью, от которой замирало сердце.

— Пойдем в дом, — тихо сказал он, целуя меня в макушку. — Тебе и малышу нужно успокоиться. А потом нам предстоит серьезный разговор. О нашем будущем.

Он без труда подхватил меня на руки, и я, спрятав лицо на его груди, впервые в жизни позволила себе быть слабой, потому что знала: этот мужчина мою слабость никогда не предаст.

Оставшиеся месяцы ожидания пролетели как один долгий, невероятно спокойный сон. Северные пустоши за окном сменили гнев на милость, укрывшись пушистым снегом, а затем и первыми весенними цветами. И каждый мой день был наполнен Эмериком. Его незримым, но абсолютным присутствием, его теплом и его сдерживаемой, глубокой нежностью.

Наш сын решил появиться на свет на исходе весны, когда ночи были еще холодными, а дни уже дышали теплом.

Рождение дракона — это испытание на пределе человеческих сил. Магия, бушующая в крови малыша, требовала колоссального выхода энергии, сжигая мои собственные ресурсы.

Когда начались схватки, Эмерик нарушил все древние аристократические традиции. Он безжалостно выставил за дверь половину суетящихся служанок, оставив только повитуху и лекаря, и наотрез отказался выходить из спальни.

— Лорд-дракон не должен видеть... — попыталась пискнуть повитуха, но осеклась под его ледяным взглядом.

— Мое место рядом с моей женой, — отрезал Эмерик тоном, не терпящим возражений.

Он снял камзол, закатал рукава белоснежной рубашки и сел на край кровати, прямо позади меня, став моей главной опорой.

Боль накатывала волнами, скручивая тело, выбивая из легких весь воздух. В какой-то момент мне показалось, что я просто не выдержу, что разорвусь на части от этой первобытной мощи. Я вскрикнула, запрокидывая голову, слезы градом катились по щекам.

— Я здесь, моя храбрая девочка. Я держу тебя. Дыши, — рокочущий, бархатный голос Эмерика звучал у самого моего уха.

Его сильные руки обхватили меня, поддерживая. Одной рукой он крепко сжимал мои ледяные, дрожащие пальцы, а другой — непрерывно гладил меня. Он отводил прилипшие от пота волосы со лба, стирал слезы с моих щек, мягко касался напряженных плеч, и каждое его прикосновение было пропитано концентрированной, чистой любовью.

Но главное — это была его магия.

Эмерик не просто находился рядом. Он буквально делился со мной своей жизнью. Его сила — густая, горячая, как жидкое золото — непрерывным, мощным потоком лилась в мое измученное тело. Она не подавляла боль, но давала мне ресурс, чтобы с ней справиться. Каждый раз, когда мой внутренний резерв иссякал и я была готова провалиться в спасительное беспамятство, магия Эмерика подхватывала меня, согревая, успокаивая взбунтовавшуюся драконью искру малыша.

— Ты самая сильная женщина из всех, кого я знал, — шептал он, покрывая короткими, горячими поцелуями мой висок. — Давай, родная. Еще немного. Я отдаю тебе все, бери. Только не сдавайся.

Его вера в меня и эта пульсирующая по венам чужая, но ставшая такой родной магия сделали невозможное. Я стиснула его руку так, что хрустнули суставы, сделала последний, отчаянный рывок...

И спальню огласил громкий, требовательный крик.

Боль отступила так же резко, как и нахлынула, оставив после себя звенящую пустоту и невероятную легкость. Я обессиленно откинулась на грудь Эмерика, тяжело дыша.

— Мальчик, миледи. Здоровый, сильный мальчик! — радостно возвестила повитуха, быстро обтирая кричащего младенца.

Я почувствовала, как крупно вздрогнул Эмерик. Его грудь тяжело вздымалась. Он не отпустил меня, наоборот, прижал к себе еще бережнее, зарывшись лицом в мои влажные волосы. Я услышала его прерывистый, неровный выдох. Могущественный лорд-дракон, не раз смотревший в лицо смерти, сейчас дрожал от переполнявших его эмоций.

Повитуха, завернув малыша в теплые пеленки, подошла к нам и осторожно положила этот крошечный сверток мне на руки.

Он затих, едва оказавшись на моей груди. Крошечное личико, смешной пушок на голове и глаза... Он приоткрыл их на мгновение. Они были не карими, как у меня, и не багровыми, как у Рейнарда. В них уже сейчас угадывался тот самый насыщенный, грозовой оттенок — цвет глаз мужчины, который сейчас обнимал нас обоих.

Я подняла голову. Эмерик смотрел на ребенка так, словно перед ним было величайшее сокровище всех миров. В его глазах стояли слезы, которых он даже не думал стесняться.

Он осторожно, словно боясь сломать, протянул свой большой палец с загрубевшей кожей, и малыш тут же крепко ухватился за него крошечным кулачком.

— Здравствуй, дракончик, — хрипло, сорвавшимся голосом прошептал Эмерик. Затем он перевел взгляд на меня. В этом взгляде была целая вселенная. — Спасибо тебе, Аделина. Моя жизнь... моя душа. Спасибо.

Он наклонился и поцеловал меня — невероятно нежно, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность, всю свою любовь и обещание защищать нас до последнего вздоха. И, глядя на нашего сына, мирно сопящего на моих руках, я точно знала: наша семья началась именно здесь.

Сыну исполнился год, когда я окончательно поняла, что больше не могу притворяться, будто меня устраивает наша жизнь в ее нынешнем виде.

За этот год Эмерик стал для малыша самым лучшим, самым преданным отцом. Он стал полноправным хозяином поместья, моей опорой и моей защитой. Мы спали в соседних покоях, вместе завтракали, гуляли по обновленному саду, он целовал меня в висок перед сном... Мы были семьей во всем, кроме одного.

Эмерик держал свое слово с пугающей, железной драконьей выдержкой. Он дал мне время на восстановление, окружил заботой и ни разу, ни единым жестом не позволил себе перейти ту незримую черту, которую сам же и установил в тот вечер у камина.

Но я давно была готова. И сегодня решила, что его благородству пора положить конец.

Был поздний вечер. Наш мальчик мирно спал в своей кроватке в детской, а мы сидели в малой гостиной. Эмерик читал какие-то отчеты, сидя в кресле, а я устроилась на диване, наблюдая за тем, как блики огня играют на его суровом профиле.

— Эмерик, — негромко позвала я, отставляя в сторону чашку с травяным чаем.

Он тут же отложил бумаги и поднял на меня внимательный взгляд.

— Да, родная? Тебе холодно?

— Нет, — я улыбнулась, чувствуя, как внутри начинает трепетать горячее, предвкушающее волнение. — Я просто думала о детской. Мы так сильно ее расширили во время ремонта. Мне кажется, нашему сыну там слишком одиноко.

Эмерик чуть нахмурился, не совсем понимая, к чему я клоню.

— Мы можем перенести туда больше игрушек. Или нанять еще одну няню, чтобы она...

— Я не о няне, Эмерик, — мягко перебила я, глядя ему прямо в глаза. Мой пульс участился. — Я о том, что детская слишком большая для одного ребенка. Я была бы не против подарить ему сестру. Или еще одного брата.

В гостиной повисла такая звенящая, плотная тишина, что стало слышно, как осыпается пепел в камине.

Эмерик замер. Абсолютно, пугающе неподвижно, словно превратился в каменную статую. Только его зрачки мгновенно расширились, почти полностью поглотив серую радужку, превращая глаза в бездонные черные омуты.

— Что ты сказала? — его голос упал до хриплого, вибрирующего рыка.

Я грациозно поднялась с дивана. Колени немного дрожали, но я заставила себя сделать несколько шагов, оказавшись прямо перед ним.

— Я сказала, что хочу еще одного ребенка. От тебя.

Эмерик смотрел на меня снизу вверх. Я видела, как тяжело вздымается его грудь, как ходят желваки на скулах. Ему потребовалась секунда, чтобы осознать весь смысл моих слов. Ведь чтобы завести ребенка... нужно было наконец нарушить то целомудрие, в котором мы жили весь этот год.

— Аделина... — он шумно выдохнул, и в этом звуке было столько сдерживаемой муки, что у меня сжалось сердце. — Ты хоть понимаешь, чего просишь? Я год спал за стеной, сходя с ума от твоего запаха. Я дал слово, что не притронусь к тебе, пока ты сама...

— Я сама, — я протянула руки и зарылась пальцами в его густые, чуть тронутые сединой волосы, мягко потянув на себя. — Я ждала этого слишком долго. Хватит быть благородным лордом, Эмерик. Будь моим мужем.

Его контроль, который он выстраивал день за днем, рухнул в одно мгновение.

Эмерик поднялся с кресла одним слитным, хищным движением, сметая все на своем пути. Его большие руки обхватили меня за талию, прижимая к горячему, твердому телу так крепко, что из легких выбило воздух.

Он не стал больше тратить время на слова. Его губы обрушились на мои — жадно, властно, с оголодавшей яростью мужчины, которому наконец-то разрешили взять то, что принадлежит ему по праву. Это был поцелуй, в котором смешались годы ожидания, драконья собственническая страсть и бесконечная любовь.

Я тихо застонала, отвечая ему со всей пылкостью, на которую была способна. Мои руки скользнули по его широким плечам, притягивая еще ближе. Я чувствовала, как под тонкой тканью рубашки напряглись мышцы, как твердый, уже полный возбуждения член упирается мне в живот.

Эмерик издал низкий, грудной рык. Он подхватил меня на руки, даже не прерывая поцелуя, и крупными, быстрыми шагами понес вон из гостиной, вверх по лестнице, прямиком в мою спальню. Он толкнул дверь плечом, внес меня в комнату, освещенную лишь мягким светом магических светильников, и опустил на широкую постель.

Воздух в спальне мгновенно наполнился запахом горячего мужского тела.

— Если ты передумаешь, скажи сейчас, — тяжело дыша, произнес он. Его черные глаза лихорадочно блестели, когда он навис надо мной, упираясь руками в матрас по обе стороны от моего лица. — Потому что через секунду я уже не смогу остановиться.

— Не останавливайся, — прошептала я, потянувшись к пуговицам его рубашки. — Возьми меня. Наконец-то.

Мой ответ стал для него зеленым светом.

Одежда летела на пол, не имея больше никакого значения. Эмерик сорвал с себя рубашку одним резким движением, обнажая широкую грудь, покрытую старыми шрамами и редкими темными волосками. Я провела ладонями по его горячей коже, чувствуя, как под пальцами перекатываются литые мышцы. Он наклонился и одним рывком стянул с меня ночную рубашку, оставляя совершенно голой.

Когда его горячие, мозолистые ладони впервые коснулись моей обнаженной кожи, меня пробила крупная дрожь. Контраст между его огромной, пугающей силой и той невероятной бережностью, с которой он ко мне прикасался, сводил с ума.

Он целовал меня так, словно возносил молитву. Его губы скользили по моей шее, по ключицам, спускаясь ниже. Он задержался на груди — обхватил губами один сосок, жадно пососал, провел языком по твердому кончику, а второй мял и пощипывал пальцами. Я выгнулась дугой, вцепившись ему в волосы, и тихо застонала.

— Такие чувствительные... — хрипло пробормотал он, переходя ко второй груди. — Я мечтал об этом целый год. Мечтал, как буду ласкать тебя, как ты будешь стонать под моими руками...

Его ладонь скользнула ниже, по животу, все еще хранящему едва заметные следы беременности, которые он целовал с особым благоговением. Затем пальцы коснулись внутренней стороны бедер и медленно, мучительно медленно раздвинули их.

— Эмерик... — выдохнула я, когда его большой палец провел по уже влажным складкам.

Он застонал, чувствуя, насколько я готова.

— Такая готовая... только для меня. — Он провел пальцем вдоль складок и осторожно проник внутрь одним, потом двумя пальцами. Я сжалась вокруг них, бедра сами собой подались навстречу. Он начал медленно двигать пальцами, растягивая, готовя, а большим пальцем круговыми движениями ласкал клитор.

Я уже задыхалась, когда он вдруг опустился ниже и прижался ртом прямо к самому центру. Горячий язык прошелся по набухшим складкам, вобрал клитор в рот и начал сосать с такой голодной, сосредоточенной жадностью, что у меня закатились глаза. Он работал языком и пальцами одновременно — глубоко, ритмично, не давая ни секунды передышки. Яркие вспышки удовольствия уже начинали собираться внизу живота.

— Я сейчас... — всхлипнула я.

— Хочу чувствовать, как ты дрожишь, — приказал он хрипло, не отрываясь от меня.

Его слова и движения языка толкнули меня за край. Оргазм накрыл резко, жгуче. Я вскрикнула, бедра задрожали, и я кончила, сжимаясь вокруг его пальцев. Эмерик не остановился — продолжал ласкать, пока судороги не стихли.

Он избавился от остатков одежды, и я впервые увидела его полностью, без прикрас. Крупный, сотканный из литых мышц и первобытной мужской силы, он совершенно не скрывал степени своего желания. От одного взгляда на него перехватывало дыхание, а по телу прокатывалась горячая волна. Он был внушительным — пугающим и невероятно притягательным одновременно, как и все в нем.

Эмерик лег между моих разведенных ног, уперся руками по обе стороны от головы и посмотрел мне прямо в глаза.

— Смотри на меня, — тихо приказал он. — Хочу видеть твое лицо, когда войду в тебя.

Я кивнула, не в силах произнести ни слова. Он приставил головку к входу, медленно провел ею вверх-вниз и начал входить. Сантиметр за сантиметром. Я чувствовала, как он растягивает меня, заполняет до предела. Это было плотно, почти до боли, но так правильно, так нужно.

Когда он вошел полностью, мы оба замерли. Я дышала часто и поверхностно, привыкая к ощущению полноты. Наши магии сплелись в неразрывный узел. Яркая вспышка драконьего пламени пронеслась по моим венам, сжигая остатки прошлых страхов и сомнений.

— Моя... — хрипел Эмерик, начиная медленно двигаться.

Он двигался мощно, задавая свой, властный ритм, но при этом ни на секунду не спускал глаз с моего лица, читая каждую эмоцию, ловя каждый мой рваный вдох. Каждый толчок был глубоким, контролируемым, но я чувствовала, как под этой выдержкой бурлит дикая, драконья сила. Комната наполнилась нашими сбившимися дыханиями, влажными звуками тел, шепотом имен и тихими стонами.

Я обхватила его ногами, притягивая глубже. Он ускорился, начал вбиваться жестче, и каждый удар бедер выбивал из меня короткий всхлип. Его рука скользнула между нами, пальцы нашли клитор и стали растирать в том же ритме.

— Еще, — простонала я. — Глубже... сильнее...

Эмерик рыкнул и подчинился. Он поднял мои бедра, почти складывая меня пополам, и вошел под таким углом, что каждый толчок бил прямо в самую чувствительную точку. Я уже не могла сдерживаться — стонала громко, цеплялась ногтями за его спину, оставляя красные следы.

Жар внутри нарастал, стягиваясь в тугую спираль. Второй оргазм накрыл меня внезапно и жестко. Я вскрикнула его имя, сжалась вокруг него пульсирующими волнами, и это стало последней каплей.

Эмерик толкнулся еще несколько раз — глубоко, резко — и с низким, протяжным рыком кончил. Я чувствовала, как его член пульсирует. Его магия вспыхнула золотисто-багровым светом, который на мгновение осветил всю спальню.

Он рухнул рядом, тут же притягивая меня к себе на грудь и плотно укутывая нас обоих одеялом. Его сердце бешено колотилось под моей щекой. Он гладил меня по спутанным волосам, покрывая долгими, успокаивающими поцелуями мою макушку.

— Я люблю тебя, — тихо, но с такой пронзительной искренностью произнес лорд-дракон, крепче обнимая меня. — И если ты хочешь дочь... я клянусь, мы не будем вылезать из этой постели, пока она у нас не появится.

Я счастливо рассмеялась, прижимаясь губами к его горячей, влажной от пота коже. Впервые за всю свою жизнь я знала абсолютно точно: я на своем месте, в правильных руках, и впереди у нас целая вечность.

Эмерик чуть отодвинулся, чтобы посмотреть мне в глаза, и я увидела, что его взгляд все еще темный, все еще голодный.

— Отдыхай, — прошептал он, проводя большим пальцем по моей нижней губе. — Потому что через час я возьму тебя снова. И потом еще. И еще. Пока ты не забудешь, каково это — спать в соседней комнате.

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри уже снова начинает тлеть желание.

— Обещаешь?

Он наклонился и поцеловал меня глубоко, медленно, с обещанием долгой, жаркой ночи.

— Клянусь.