Горец. Разрывной Книга 1
Ульяна  Соболева

Лиза — тихая студентка, которая никогда не привлекала к себе внимания. Книги, учёба, размеренная жизнь в тени. Она и представить не могла, что один взгляд изменит всё.
Имран Джамалов — чемпион ММА, которого боятся даже в клетке. Жестокий, безжалостный, привыкший брать то, что хочет. А он захотел её.
Прямо посреди боя. При тысячах зрителей. Он спрыгнул с ринга, перекинул её через плечо и унёс, как военный трофей.

От автора:

====================

Глава 1

Глава 1 Я не хотела сюда идти. Совсем не хотела. Но Лерка настояла, как всегда. Моя лучшая подруга с детства умела уговаривать так, что сопротивляться было бесполезно. — Лиз, ну хватит уже сидеть дома! — ныла она, перебирая мою одежду в поисках чего-то "подходящего". — Когда ты в последний раз выходила куда-то, кроме библиотеки? — На прошлой неделе была в кафе с тобой, — слабо возразила я. — Это не считается! — Лерка победоносно выудила из шкафа чёрную блузку. — Надевай это. И джинсы потемнее. Мы идём смотреть на настоящих мужиков. В её мире, где главным критерием мужественности была способность размазать противника по рингу, бойцы были почти богами. Для неё вечер в спортзале, заполненном воплями толпы и запахом крови, был идеальным свиданием с жизнью. А для меня — просто шум, грязь и что-то очень чужое. — Лер, я правда не готова к такому... — Готова-не готова! — она уже натягивала на себя облегающее красное платье. — Там будет Имран Джамалов! Ты хоть представляешь, кто это? Честно говоря, не очень. Я слышала это имя мельком — по телевизору, в новостях спорта, которые я обычно пропускала. Но судя по тому, как загорелись глаза Лерки, это был кто-то важный в мире, который мне был абсолютно незнаком. Через час мы уже сидели в душном спортивном комплексе. Зал пах мужиками, дешёвыми духами, потом, фанатизмом и пролитой адреналином злостью. Толпа гудела так, что подрагивали сиденья под нами. Лерка каким-то чудом достала билеты на третий ряд — почти у самого ринга. Я сидела в самом углу, в тёмном свитере с высоким горлом и джинсах, сжавшись в комок. Слишком скромная, слишком чужая среди этого буйства красок и криков. Девочки рядом визжали от каждого удара, пили пиво из пластиковых стаканчиков, не переставая снимать сторис для инстаграма. Лерка тоже была в своей стихии — она знала имена всех бойцов, их рекорды, слабые места. Болтала без умолку, показывая мне фотографии в телефоне. А я молчала. Я просто ждала, когда всё закончится, и мы сможем поехать домой. Прошло три боя. Кровь, рёв толпы, победители и побеждённые. Я начала привыкать к ритму, почти расслабилась, когда объявили главное событие вечера. Именно в эту секунду началась беда. Он вышел. Сначала я не поняла, почему вокруг стало... иначе. Как будто тишина пробежала по залу прежде, чем ударил оглушительный рев. Даже воздух изменился — стал плотнее, напряжённее, наэлектризованнее. Он шёл в сторону ринга — высокий, очень высокий, широкоплечий, спокойный. И это спокойствие было страшнее любой агрессии. На нём не было ничего лишнего: чёрные шорты, белые бинты на руках, перчатки ещё в руках тренера. А лицо... лицо словно вырезали из тёмного мрамора. Резкие скулы, сильная челюсть, нос с едва заметной горбинкой — след старых боёв. Тёмные волосы коротко острижены, почти наголо по бокам. Это был он. Имран Джамалов . — Боже мой, — прошептала Лерка, вцепившись в моё плечо. — Он же ещё красивее, чем на фото... Теперь я понимала, что она имела в виду. Имран был не просто красивым — он был магнетически притягательным. Каждое его движение говорило о силе, уверенности, опасности. Он шёл, не глядя на толпу, не реагируя на крики его имени. Шёл, будто знал, что это не шоу, не представление для публики. Это была его работа. Серьёзная, смертельно серьёзная работа. Я не могла оторвать от него глаз. Его кожа была смуглой, загорелой, с шрамами на плечах и предплечьях — историями прошлых битв. Мышцы перекатывались под кожей с каждым шагом, не раздутые, как у качков, а функциональные, живые. Татуировка на левом плече — что-то на арабском, наверное, имя или молитва. Он пришёл не развлекать. Он пришёл побеждать. Я почувствовала, как мои руки сжались на подлокотниках кресла. Сердце застучало быстрее. Я не знала, почему мне вдруг стало страшно и жарко одновременно. Он был далеко. Я — никто для него, случайная зрительница. И всё же его появление разрезало воздух, как нож. — Смотри, как он двигается, — шептала Лерка. — Как хищник. Я бы отдала всё, чтобы он посмотрел на меня... Имран забрался в ринг одним плавным движением. Даже в этом простом действии была какая-то первобытная грация. Его противник — рыжий здоровяк с татуировками — уже ждал, переминаясь с ноги на ногу, настраиваясь на бой. А Имран просто стоял. Спокойно. Смертельно спокойно. Когда ему надели перчатки, его лицо не изменилось. Когда рефери объяснял правила, он не слушал — наверное, знал их наизусть. Его светлые глаза — удивительно светлые для такого смуглого лица — смотрели сквозь противника. Не на него, а сквозь. Как будто тот уже был побеждён. Бой начался. Первый раунд — техника, напряжение, раскрутка. Имран двигался как танцор — лёгкие шаги, уклоны, точные удары. Каждое движение было выверено, экономно. Никакой показухи, никаких лишних движений. Рыжий пытался прижать его к канатам, но Имран ускользал, как тень. Второй раунд стал кровавой мясорубкой. Имран переключился. Я увидела момент, когда в его глазах что-то изменилось. Из спокойного, почти равнодушного бойца он превратился в машину для уничтожения. Он не дрался — он ломал . Удар в печень заставил противника согнуться пополам. Апперкот в челюсть — и рыжий покачнулся. Ещё один удар, точный, как выстрел снайпера. Противник упал. Поднялся, держась за канаты. Имран подождал — не добивать же лежачего. Но когда рыжий снова принял стойку, продолжил методично его разбирать. Удар в корпус. Ещё один. Хук слева. Рыжий закатил глаза и рухнул, как подрубленное дерево. Толпа орала от восторга. Лерка подпрыгивала на месте, крича что-то неразборчивое. А я сжалась ещё сильнее. Мне было плохо. Очень плохо. Это была не борьба, не спорт. Это было... уничтожение. Хладнокровное, профессиональное уничтожение. Имран даже не праздновал победу. Он просто стоял над поверженным противником, тяжело дыша, пот стекал по его груди и спине. В свете прожекторов его кожа блестела, как у древнего воина после битвы. Мускулы на животе чётко прорисовывались при каждом вдохе. Он был прекрасен и страшен одновременно. А потом… Он поднял глаза. В этом гудящем аду, среди тысячи лиц, среди вспышек телефонов и воплей толпы — он посмотрел прямо на меня. Я застыла. Не моргнула. Не дышала. Не могла даже пошевелиться. Его взгляд был... не просто взглядом. Это был выбор. Он смотрел на меня так, как смотрят не на человека в толпе, а на что-то конкретное, что собираются забрать. В его светлых глазах не было усталости от боя, не было торжества победы. Было что-то гораздо более опасное — интерес. Острый, хищный интерес. Время остановилось. Зал продолжал орать, но я слышала только стук собственного сердца. Имран стоял в центре ринга, не сводя с меня глаз, и я чувствовала себя мышкой перед коброй. — Лиз? — Лерка дёрнула меня за рукав. — Лиз, ты что? Я опустила глаза. Поздно. Он уже двигался. Сначала я не поняла, что происходит. Имран сбросил перчатки прямо на пол ринга. Перешагнул через канаты. Спрыгнул на пол зала одним лёгким движением. Люди начали расступаться перед ним, не понимая, что происходит. Зал начал гудеть громче, но как-то напряжённо, тревожно. Как будто никто не знал — это часть шоу? Или он сорвался? Что-то пошло не так? Он шёл ко мне. Медленно, уверенно, будто у него есть всё время мира. Люди расступались перед ним, словно море перед Моисеем. На его лице не было эмоций. Только концентрация. Только цель. — Что он делает? — прошептала Лерка. — Куда он идёт? Я знала куда. И мне стало страшно по-настоящему. Я встала на дрожащих ногах. Попыталась сделать шаг в сторону, к проходу. Не успела. Он был уже рядом. Он подошёл вплотную. Так близко, что я почувствовала жар его тела, запах его кожи: пот, кровь, какие-то восточные специи, чистая мужская агрессия. Он возвышался надо мной — я едва доставала ему до плеча. Его грудь поднималась и опускалась после боя, капли пота блестели на ключицах. Он смотрел сверху вниз. Его светлые глаза были холодными, почти ледяными, и в них не было сочувствия. Ни капли. Только решимость. — Не бойся, — сказал он тихо, голосом с лёгким акцентом. И закинул меня себе на плечо, как мешок. Я вскрикнула, когда мои ноги оторвались от земли. Мир перевернулся. Меня несли. Его плечо впивалось мне в живот, рука крепко держала мои ноги. Я видела пол, мелькающие лица, чьи-то ноги. Слышала возмущённые крики. — Эй! Что за херня?! — Отпусти девчонку! — Охрана! Где охрана?! Лерка кричала моё имя, пытаясь прорваться через толпу. Но Имран шёл сквозь людей, как ледокол сквозь льды. Никто не решался его остановить. Кто остановит разъярённого зверя голыми руками? Он не ответил ни на один крик. Только сжал мою ногу крепче, удерживая меня. И шагнул за кулисы, туда, где заканчивалось шоу и начиналась реальность. Глава 2 Он поставил меня на ноги резко, как ставят мебель. Без церемоний, без нежности. Мои ноги подкосились, и я едва удержалась от падения, хватаясь за стену. Голова кружилась от перевёрнутого мира, от крови, хлынувшей к вискам. Захлопнул за собой дверь. Тяжёлую, массивную, обитую тёмным кожзамом. Звук получился глухой, окончательный. Как крышка гроба. Я услышала металлический лязг — он повернул ключ. Дважды. И сунул ключ в карман шорт. Я стояла, не дыша. Спина прижалась к холодной стене раздевалки. Пахло здесь мужчинами — потом, дезодорантом, кожей, тестостероном. Чужим, агрессивным миром, где не было места таким, как я. Помещение оказалось больше, чем я думала. Ряды металлических шкафчиков, скамейки, зеркала в полный рост. В углу — массажный стол, на нём валялись бинты и полотенца. Единственный источник света — неоновая лампа под потолком, моргала, как больная. — Ты... ты с ума сошёл! — вырвалось у меня, когда я смогла вдохнуть. Голос звучал чужим, дрожащим. — Отпусти меня! Сейчас же! — Возможно, — спокойно сказал он, оборачиваясь ко мне. — Но ты красивая, когда злишься. В полутьме раздевалки он казался ещё больше, ещё опаснее. Тени подчёркивали каждый мускул его торса, каждый шрам на коже. Свет падал на его лицо так, что глаза превращались в тёмные провалы. Дьявол. Настоящий дьявол в человеческом обличье. Я ударила его кулаком в грудь. Со всей силы, на какую была способна. Мой кулак встретился со стеной мышц — твёрдых, как камень. Он не шелохнулся. Как будто не почувствовал. Даже не моргнул. Боль пронзила мои костяшки. Словно я ударила по железу. Тогда я снова — и снова — изо всех сил. В грудь, в плечи, куда попало. Металась, как зверёк в клетке. Била, царапала, пыталась причинить ему хоть какую-то боль. Но он стоял неподвижно, позволяя мне выплеснуть ярость на его несокрушимое тело. — Пусти меня! — кричала я сквозь слёзы. — Пусти! Мне нужно домой! Он поймал мои руки. Одной рукой. Легко, почти небрежно. Зажал мои запястья, как сталью. Его пальцы обхватили обе мои руки целиком — настолько они были большими. Я попыталась вырваться, но было бесполезно. Он держал крепче, чем наручники. Второй рукой провёл по моему лицу. Медленно, изучающе. Пальцы — грубые, обожжённые тренировками, пахнущие железом и кровью. Мозоли на костяшках царапали мою кожу. Но прикосновение было... неожиданно нежным. — Такая маленькая, — пробормотал он, проводя большим пальцем по моей щеке. — Хрупкая. Как птичка. — Не трогай меня! — прошипела я, пытаясь отдернуть голову. Он не обратил внимания на мои слова. Его ладонь легла мне на щёку, почти ласково. Почти. Но в этой ласке была угроза. — У тебя были другие? — спросил он внезапно. Голос стал жёстче. — Что? — я задохнулась от неожиданности. — Я спрашиваю, тебя кто-то трогал до меня? — он наклонился ближе. Его дыхание обожгло мою кожу. — Мужчины. Руки. Губы. Я замерла. От его близости, от вопроса, от того, как он на меня смотрел. Его пальцы уже скользили по моему горлу — не давили, не душили, но чувствовались, как ошейник. Как метка собственности. — Это... это не твоё дело, — выдавила я. — Моё, — просто сказал он. — Теперь всё, что касается тебя — моё дело. Я не ответила. Не могла. В горле пересохло. Его пальцы продолжали скользить по моей шее, по ключицам, останавливаясь у края свитера. Изучали меня, как вещь, которую собираются купить. — Это неважно, — продолжил он после паузы. — Кто бы ни был до меня — забудь. Теперь ты моя. Простые слова. Сказанные спокойно, как констатация факта. Как "сегодня понедельник" или "на улице дождь". И от этого спокойствия мне стало по-настоящему страшно. Он толкнул меня — не больно, но резко. Как толкают дверь. Я упала на скамейку за спиной, дыхание вырвалось от неожиданности. Металл оказался холодным даже через джинсы. Попыталась встать, но он уже стоял передо мной, загораживая весь мир. Я смотрела на него снизу вверх и впервые по-настоящему оценила его размеры. Он был огромен. Не просто высокий — именно огромный. Широкие плечи заслоняли свет, грудь вздымалась от тяжёлого дыхания после боя. Одни мышцы, никакого жира. Перевязанные руки — белые бинты уже пропитались кровью. Синяк расползался по левому ребру тёмным пятном. Шрам на плече — старый, глубокий, как след от ножа. Он выглядел как зверь, который не скрывает, что убивал. И будет убивать. — Знаешь, что самое интересное? — сказал он, не сводя с меня глаз. — Из всех этих кричащих дур в зале ты была единственная, кто молчал. Он подошёл ещё ближе. Встал над мной так, что мне пришлось задрать голову, чтобы видеть его лицо. Тень от его фигуры накрыла меня целиком. — Почему молчала? — спросил он. — Почему не кричала моё имя, как остальные? Я хотела вскочить, убежать, но он положил ладонь на моё плечо. Не давил. Просто положил. Но я не смогла пошевелиться. Вес его руки был как якорь. — Потому что ты другая, — ответил он сам себе. — Потому что ты не из их мира. Ты чистая. — Не трогай меня, — повторила я чуть громче. Он наклонился. Медленно, как хищник, который не торопится с добычей. Его губы оказались рядом с моим ухом. Я почувствовала жар его дыхания, запах его кожи — мускусный, мужской, опасный. — Я тебя почувствовал ещё тогда, когда бил того парня, — прошептал он. Голос был низким, хриплым. — Чувствовал, как ты дышишь. Как твоё сердце колотится. Как ты боишься... и хочешь одновременно. Я дрожала. Мелко, как осиновый лист. Не могла контролировать своё тело. Он был слишком близко, слишком большой, слишком реальный. Его присутствие заполняло всё пространство, не оставляя места для воздуха. — Ты врёшь, — выдавила я. – не хочу! Ты омерзительное животное! — Я никогда не вру, — ответил он. — Зачем? Правда всегда интереснее. Он отстранился, посмотрел мне в глаза. И я увидела в его взгляде то, от чего кровь застыла в жилах. Уверенность. Абсолютную, непоколебимую уверенность в том, что он прав. Что я действительно этого хочу. Что мой страх — всего лишь маскировка для чего-то более тёмного. — Знаешь, что я ещё почувствовал? — продолжил он, не отводя взгляда. — Что ты одинокая. Что тебя никто не ждёт дома. Что ты сама не знаешь, чего хочешь. Каждое слово било точно в цель. Я зажмурилась, пытаясь спрятаться от его пронзительного взгляда. — А я знаю, — добавил он тише. — Чего ты хочешь. Я смотрела на него — на этого человека, который перевернул мою жизнь за одну минуту — и поняла самое страшное. Он не остановится . Что бы я ни говорила, что бы ни делала — он уже решил. И его решения не обсуждаются. И самое страшное — я не закричала. Не позвала на помощь. Не стала биться о дверь. Потому что уже знала, что никто не спасёт. ________ Глава 3 Он молчал всю дорогу. Абсолютно. Даже когда охрана — два здоровенных парня в чёрных костюмах — отгородила нас от камер журналистов и фанатов. Даже когда мы сели в машину — тонированный чёрный внедорожник, пахнущий новой кожей и деньгами. Даже когда шофёр повернул голову, и я увидела его лицо. Он не удивился. Совсем. Просто кивнул Имрану, завёл двигатель и поехал. Всё было привычно. Отработано. Как будто он уже не в первый раз так кого-то забирал. Как будто это — нормально. Сколько девушек было до меня? Сколько он так увозил из спортзалов, клубов, ресторанов? Просто брал и увозил, как вещь? Мысль обожгла, как кислота. Имран сидел рядом со мной на заднем сиденье, занимая три четверти пространства. Его плечо касалось моего — случайно или нарочно, я не знала. Но этот контакт жёг сквозь ткань свитера. Он держал меня за запястье. Не сильно, без синяков. Но так, что я не могла ни дёрнуться, ни дышать без его ведома. Как будто сама кровь в венах текла по его разрешению. Я смотрела в окно. Вечерний город проплывал мимо — огни, люди, обычная жизнь. Моя жизнь, от которой я стремительно удалялась. За стеклом был мир, где можно было кричать о помощи и тебя услышат. Здесь, в этой машине, я была в его власти. Полностью. — Куда мы едем? — прошептала я. Первые слова за полчаса. Голос прозвучал хрипло, незнакомо. Он даже не посмотрел на меня. Только чуть сжал пальцы на моём запястье. — Домой, — сказал коротко. — К тебе домой? — К нам домой. Эти слова ударили, как пощёчина. Нас. Будто мы пара. Будто я согласилась. Будто у меня есть выбор. — У меня есть своя квартира, — сказала я тише. — Меня ждут. Хватятся. Он усмехнулся. Впервые за весь вечер на его лице появилось что-то похожее на эмоцию. Презрение. — Кто? — спросил он. — Подружка, которая притащила тебя на бои? Та, что кричала твоё имя, пока охрана её выводила? Лерка. Боже, Лерка. Она видела, как он меня уносил. Наверное, пыталась помочь. Наверное, звонила в полицию. Но что могла сделать одна девочка против целой машины, которая, очевидно, работала на него? — Она вызовет полицию, — сказала я с вызовом. — И что им скажет? — он повернулся ко мне, и в полутьме машины его глаза блеснули холодно. — Что чемпион ММА увёз её подружку? Добровольно? — Не добровольно! — Докажи. Одно слово. Сказанное спокойно, почти лениво. И я поняла — он прав. Что я скажу? Что он схватил меня в спортзале? При всех? И что, никто не заступился? Охрана помогала ему? Люди расступались? Кто поверит в такую историю? Машина свернула в подземный гараж — дорогой, охраняемый. Шлагбаум поднялся автоматически. Камеры проследили наш путь. Всё под контролем. Всё продумано. Мы поднялись по частному лифту — зеркальному, с мягким светом и тихой музыкой. Классика. Бах или Вивальди. Имран приложил палец к датчику. Биометрический замок. Даже ключей не нужно. Стеклянные двери распахнулись бесшумно, и я вошла в его логово — против воли, но уже без сопротивления. Ноги несли меня вперёд сами. Просто шла. Просто… шла за волком. Квартира была огромной. Пентхаус на последнем этаже, окна от пола до потолка, вид на весь город. Внутри было тихо, почти мертво. Белые стены, чёрный мрамор, стекло, золотые акценты. Мебель — дорогая, минималистичная, без души. Как в журнале для богатых. Пахло здесь кожей, табаком и чем-то острым — может быть, его одеколоном. Мужским запахом власти и денег. Он вошёл за мной, захлопнул дверь. Звук получился глухой, окончательный. Щёлкнул замок — электронный, конечно. Тишина стала тяжёлой. Давящей. Как перед грозой. Я оглядывалась, пытаясь найти другие выходы. Балкон — но мы на тридцатом этаже. Лестница — но ведёт наверх, в мансарду. Окна не открываются, я видела — стеклопакеты. Я была в ловушке. Красивой, дорогой, но ловушке. — Впечатляет? — спросил он, скидывая куртку. Под ней была чёрная футболка, обтягивающая торс. Мышцы играли под тканью при каждом движении. Я сделала шаг назад, к окну. Города под ногами не было видно — только огни, как звёзды в перевёрнутом небе. Он стоял напротив. Тихий. Хищный. Изучал меня, как добычу. — Ты боишься? — спросил он, расстёгивая часы. Дорогие, золотые, с массивным браслетом. Я молчала. Не доверяла своему голосу. — И правильно, — сказал он, кладя часы на стеклянный столик. Он подошёл. Медленно, без суеты. Каждый шаг отдавался в моей груди ударом сердца. Остановился в шаге от меня — так близко, что я чувствовала тепло его тела. Его пальцы скользнули под мой подбородок, приподняли моё лицо. Заставили смотреть ему в глаза. Его взгляд был... другим. Не тем, каким смотрят на лицо. Ниже. Туда, где начинаются страх и стыд. Туда, где живут секреты. — Красивая, — сказал он тихо. — Очень красивая. И напуганная. Мне нравится. — Пусти меня, — прошептала я. — Я никому не скажу. Забуду обо всём. — Поздно, — ответил он просто. — Слишком поздно. Он обошёл меня кругом. Медленно. Оценивающе. Я стояла неподвижно, боясь пошевелиться. Чувствовала его взгляд на себе — как прикосновение. — Сними одежду, — сказал он, остановившись передо мной. — Нет, — выдохнула я. — Тогда я сниму, — его голос стал тише, опаснее. — Но если я сорву с тебя хоть одну пуговицу — ты пожалеешь. В его тоне не было угрозы. Было обещание. Холодное, точное обещание. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. — Ты... чудовище, — прошептала я. — Уже поздно это осознавать, — ответил он равнодушно. Мои руки дрожали, когда я потянулась к краю свитера. Каждое движение давалось с трудом, как в кошмарном сне. Я тянула время, надеясь на чудо. На звонок в дверь. На землетрясение. На что угодно. Чуда не случилось. Я стянула свитер через голову. Волосы растрепались, прилипли к лицу от статического электричества. Под свитером был тонкий белый лифчик — обычный, хлопковый, без кружева. Я купила его в массмаркете, не думая, что кто-то будет его видеть. Он смотрел молча. Не с вожделением, не с похотью. С холодной, безэмоциональной властностью. Как смотрят на товар. Как оценивают покупку. — Дальше, — сказал он. Слёзы жгли глаза, но я не дала им пролиться. Не дам ему этого удовольствия. Не сейчас. Я расстегнула джинсы дрожащими пальцами. Молния показалась оглушительно громкой в тишине квартиры. _______ Я дрожала, пока снимала свитер. Руки не слушались. Под ним был тонкий белый лифчик, обычный, без кружева. Он смотрел молча. Не с вожделением. С холодной, безэмоциональной властностью, как будто проверял товар. Он подошёл. Резко. Рывком стянул. Я охнула. Он ухватил меня за волосы. Поднёс к своему лицу. — У тебя кожа как молоко. Ты сама пахнешь молоком. Чистотой. Но это не спасёт тебя. Он толкнул меня назад. Я отлетела на кровать. Широкая, тёмная, шелковая. Он расстегнул ремень. Медленно. Тихо. Я снова попыталась подняться. — Не смей, — рыкнул он. И встал между моими ногами. Я попыталась закрыться руками. Он схватил их. Выкрутил. Одна рука — к подушке. Вторая — за спину. Он уложил меня лицом в боковой матрас. Я чувствовала его колено между своими бедрами. Он всё контролировал. Я уже даже не пыталась бороться — не потому что сдалась. А потому что тело перестало слушаться. — Произнеси своё имя, — сказал он. — Что? — Имя. — Лиза. — Запомни, как ты его сказала. Это была последняя минута, когда ты его произнесла как свободный человек. Он вошёл резко. Без предупреждения. Без нежности. Я вскрикнула — не от боли, от шока. Это было жестоко. Животно. Слишком реально. Не как в кино. Не как в книгах. Это было как удар в живот изнутри. Он вжимался в меня, удерживая мои запястья. Не позволял шевелиться. Дышал мне в затылок. Шептал: — Теперь ты моя. До конца. Хоть умри. Я чувствовала, как он двигается. Глубоко. Ритмично. Слишком мощно. Тело предавало меня. Внутри всё сжималось, рвалось, но уже не протестовало. Он был везде. Внутри, снаружи, в воздухе. Я не знала, где я заканчиваюсь, и где начинается он. Я не знала, кто я. Я просто плакала. И чувствовала, как его дыхание стало хриплым. Он замер. Застыл. И выдохнул мне на ухо: — Расслабься... и боль уйдет. Прими меня. Я не ответила. — Не нравлюсь? Значит, будет ещё раз. Пока не запомнишь, что я твой единственный выбор. Он вышел из меня. Перевернул меня на спину. Лицом вверх. Глаза в глаза. Его лицо было близко. Его рука — на моём горле. — Смотри на меня, когда я трахаю тебя. Он вошёл снова. Медленнее. Глубже. Я задыхалась. Он не отпускал мою шею. Он не бил. Но он метил. Я была в плену. Когда всё кончилось, он не встал. Просто лёг рядом. Смотрел в потолок. Молчал. А я лежала. Голая. Опустошённая. — Я домой хочу..., — тихо всхлипнула. — Твой дом теперь рядом со мной. — У меня есть жених! Резко развернулся ко мне и впечатал в подушку за горло. — У тебя теперь есть Я! Никаких гребаных женихов, поняла? И что это за жених такой...целку твою не взял. Я молчала, а он смотрел на мое лицо, а потом жестко поцеловал. — Все. Забудь что было раньше. Моя теперь. Нравится не нравится. Привыкнешь! Встал с постели член даже в спокойном виде ужасающе огромен перепачкан кровью. Моей. Я даже думать не хочу, что сейчас происходит внизу там...у меня. С моим влагалищем. Как он все растянул, порвал. Там болит, щиплет...В ванной потекла вода, а я уткнулась в подушку и заплакала. Вот так бывает меняется жизнь в одну секунду кто-то ее ломает. И у тебя больше не остается выбора. Данный текст был приобретен на портале (№76713149 19.11.2025). – новая эра литературы Глава 4 Я не помню, как встала. Сознание включилось рывком, как старый телевизор — сначала точка света, потом вся картина разом. Его спальня. Огромная кровать с чёрными простынями. Панорамные окна, через которые лился холодный утренний свет. Простыни скомканы, пахнут им и моим страхом. Тело болело — не только между ног, везде. Словно меня переехал грузовик. Или сломали и небрежно собрали обратно. Имрана рядом не было. Кровать остыла с его стороны — ушёл давно. На тумбочке стакан воды и записка на дорогой бумаге. Аккуратный почерк: “Завтрак заказан. Одежда в шкафу. Жди меня”. Как распоряжение. Как приказ хозяина слуге. Я не помню, как накинула на себя его рубашку — белую, дорогую, пропахшую его одеколоном. Она висела на спинке кресла, будто ждала меня. Рукава длинные — руки терялись в них. Как в объятиях, которых я не просила. Мне не хватало воздуха. Стены давили. Спальня была роскошной — мраморные столешницы, зеркала в золотых рамах, ковёр толщиной в палец. Но богатство не скрывало того, что это была клетка. Золотая, но клетка. Я слышала только собственное дыхание — частое, рваное. И где-то внизу — звуки: кто-то готовил завтрак, тихо играла музыка. Его дом просыпался. А я была здесь. В его постели. В его рубашке. Помеченная им. Я не помню, как босиком пробежала по толстому ковру к двери. Мраморный пол в коридоре резал подошвы. Спускалась по лестнице, цепляясь за перила. Внизу услышала голоса — он говорил с кем-то по телефону. Деловито. Спокойно. Как будто прошлой ночью ничего не было. Дверь была не заперта. Неужели он настолько уверен, что я никуда не убегу? Или просто знал — бежать некуда. Тридцать этажей вниз. Он найдёт. Всегда найдёт. Но я толкнула тяжёлую дверь и выбежала в коридор. Лифт спускался бесконечно долго. Тридцать этажей казались вечностью. В зеркальных стенах отражалась растрёпанная девушка в мужской рубашке — чужая, незнакомая. Я неслась через холл элитного дома, мимо сонного консьержа, пока не оказалась на улице. Асфальт под босыми ногами, ветер, который пробирал до костей сквозь тонкую рубашку, реальность, которая возвращалась по кусочкам. Я жива. Я выбралась. Пока. Руки дрожали — не от холода. От всего. От воспоминаний, которые лезли в голову против воли. Его руки. Его голос. То, как он смотрел, когда брал то, что хотел. Как шептал в ночной тишине слова, от которых хотелось сгореть. Губы были в крови — я прикусила их ночью. Или он. Я не хотела помнить. Автобус был пустой. Серый. Вонючий. Пахло дешёвым табаком и человеческим потом. Контраст с его домом — разительный. Там всё дорого, красиво, идеально. Здесь — жизнь. Обычная, грязная, настоящая. Пожилой водитель бросил на меня взгляд — девушка в мужской рубашке, босая, растрёпанная — но промолчал. Вжавшись в кресло, как будто могла слиться с тканью, исчезнуть, стать тенью. За окном мелькали серые дома, серые люди, серое небо. Всё казалось нереальным. Как будто я смотрю кино про чужую жизнь. В груди болело. Не сердце — душа. Если она ещё была. Между ног — тоже. Не столько от боли, сколько от знания, что я не кричала. Не сопротивлялась до конца. В какой-то момент тело предало разум. Подчинилось. Он разорвал меня — и я позволила. В голове крутились обрывки: его квартира на тридцатом этаже, его рука на моём горле, тишина элитного дома. Как он говорил охраннику “не беспокоить до утра”. Его голос, как металл, проходящий по хребту. «Ты теперь часть меня». Я не его часть. Я — жертва. Я хотела быть целой. Я хотела любить Сергея. Автобус остановился у моего дома. Обычная панельная многоэтажка. Обшарпанная, с облупившейся краской. После его пентхауса выглядела как трущобы. Но здесь был дом. Была моя жизнь, которую я, возможно, уже потеряла навсегда. Ключа в почтовом ящике не оказалось. Я поднялась по знакомой лестнице. Пахло котами и старой краской. Привычно. По-домашнему. Двеь заперта. Я постучалась. Когда дверь наконец открылась, я увидела Серёжу. В джинсах и помятой рубашке, с растрёпанными волосами. Видно было — не спал всю ночь. Телефон лежал на диване разряженный — наверное, названивал мне часами. Когда увидел меня, подскочил сразу ко мне. — Лиза? Господи, где ты была? Я весь город обзвонил! Почему ты… ты в крови? Кровь. Я забыла про кровь. На губах, на руках — там, где ногти впились в кожу. На воротнике его рубашки. Свидетельства того, что со мной делали. Я прошла мимо. На ватных ногах. Коридор к спальне показался бесконечным. Моя квартира — крошечная, студия, но уютная. Была уютной. Теперь и здесь я чувствовала себя чужой. Он поднялся с дивана. Говорил что-то. Голос встревоженный, любящий. Слова не доходили — в ушах звенело. Он подходил ближе. Хотел обнять, прижать, успокоить. Так делал всегда, когда мне было плохо. Я отшатнулась. — Не трогай меня. Он замер. Руки повисли в воздухе. На лице — непонимание. Боль. Страх. — Лиза, что произошло? Ты исчезла вчера вечером! Не отвечала на звонки! Что произошло? Меня увезли в его дом. Сломали. Научили бояться и хотеть одновременно. Показали, что я не такая сильная, как думала. Что можно взять любого человека и переделать под себя. Я не ответила. Я прошла в ванную, закрыла дверь, села на холодный кафель и выла. Без звука. Просто открытым ртом. Как раненое животное, которое не знает, как просить помощи. Слёзы не шли. Была только дрожь. Внутри — пусто. Не хотелось даже умереть. Хотелось выключиться. Как свет. Исчезнуть без следа, чтобы никто не помнил, что я была. Он стучал в дверь. — Лиза, открой, ты пугаешь меня. Ты можешь хотя бы сказать, где ты была? В больнице? У тебя что-то случилось? Где я была. В аду. В его пентхаусе на тридцатом этаже, где боль превращается в наслаждение, а наслаждение — в стыд. В руках человека, который умеет ломать души, не оставляя синяков. Я открыла. Он стоял с полотенцем в руках, которое принёс из моего шкафа. Растерянный. Испуганный. Готовый помочь, но не знающий как. Я взяла полотенце из его рук. Помылась. Горячей водой. Сдирала кожу мочалкой, пока не заболело. Мыло не помогало. Его запах — дорогой парфюм, кожа, мужская сила — впитался слишком глубоко. Я не чувствовала ни воды, ни боли, только желание исчезнуть. Смыть с себя не грязь — память. Его прикосновения. Его поцелуи. То, как тело отвечало против воли. Когда вышла — он заварил мне чай. Нашёл на кухне мою кружку, обычную, белую. Добавил сахар — забыл, что я не люблю сладкое. Нервничал. Руки тряслись, когда подавал мне чашку. — Я позвоню в полицию, — сказал он. — Ты была… тебя кто-то забрал? Лиза, скажи хоть что-нибудь! Полиция. Объяснения. Вопросы. Что я делала в его доме? Почему пошла с незнакомцем? Медосмотр. Суд. Огласка. И что в итоге? Имран богат, влиятелен. У него адвокаты. А у меня только слово против слова. Я молчала. — Лиза, ты была… он… причинил тебе боль? Боль. Какое простое слово для того, что произошло. Он не просто причинил боль — он переписал меня заново. Показал части себя, которые я не знала. Тёмные. Постыдные. Я посмотрела на Серёжу и не узнала. Слишком чистый. Слишком правильный. Слишком хороший для такой, как я теперь. Я вся из грязи. Из боли. Из вины, которую не могла объяснить. Я уже не та, которую он любил. Та девочка умерла вчера, в спальне с чёрными простынями, под чужими руками. Я не могла сказать ни “да”, ни “нет”. Я просто смотрела. И он понял. В его глазах отразился мой ужас. Моя боль. Моя беспомощность. Он опустил телефон. — Хорошо. Всё хорошо. Я останусь с тобой. Но ничего не было хорошо. И он был слишком далеко, хотя сидел рядом. Он попытался взять мою руку, я вздрогнула. Рефлекс. Тело помнило чужие прикосновения лучше разума. — Я не могу, Серёжа. Пожалуйста, просто… не надо касаться. Он кивнул. Понимающе. Терпеливо. Отодвинулся на край дивана. И мы сидели молча. Чай остывал. Время не шло — застыло, как я. Я смотрела в окно и видела не двор. А его. Имрана. Его глаза — тёмные, хищные. Его дыхание на моей коже. Его губы на моей шее. То, как он шептал мне слова, от которых хотелось умереть и жить одновременно. Вечером Сергей ушёл. Обещал вернуться завтра. Принести продуктов. Посидеть рядом, если я захочу. Он не понимал, что происходит, но готов был ждать. Ночью я проснулась от крика. Своего. Кошмар? Или воспоминание? Грань стёрлась. Я была одна в квартире, но чувствовала его присутствие. Имрана. Словно он был здесь, в темноте, и смотрел, как я ломаюсь. Утром Сергей пришёл снова. Принёс кофе и круассаны из булочной напротив. Осторожно. Не садясь слишком близко. Я не ела. Просто смотрела на еду, которая казалась несъедобной. Я не могла сказать ему правду. Не могла признаться, что мне снился тот, кто сломал меня, и во сне я не плакала. Я хотела. И это было отвратительно. Я не простила себя. Я не поняла себя. Но внутри всё уже было заражено. Имран впитался, как яд. И не выходил. Не хотел выходить. Он изменил меня. В своём пентхаусе, между чёрными простынями и панорамными окнами. Сделал частью себя, как и обещал. Глава 5 Он не звонил. Не писал. Не пытался «восстановить связь». Он просто нашёл меня. Без лишних слов, без драм. Без предварительных угроз. Ад не предупреждает — он врывается. Прошло четыре дня с тех пор, как я сбежала из его пентхауса. Четыре дня, когда я думала, что свободна. Что могу начать заново. Сергей не отходил от меня ни на шаг — приносил еду, лекарства, сидел рядом, когда меня трясло от кошмаров. Он не понимал, что со мной произошло, но чувствовал — что-то сломалось. Что-то изменилось навсегда. Мы сидели на кухне, пили чай. Сергей рассказывал о работе, пытался вернуть нормальность в нашу жизнь. Я слушала вполуха, смотрела в окно. За стеклом был обычный двор, обычные люди. Всё так же, как раньше. Но я знала — это временно. Он найдёт меня. Обязательно найдёт. И тогда я почувствовала его раньше, чем он вошёл. Сначала — хриплый, будто прокуренный голос на лестничной площадке. Мужчина говорил с кем-то по телефону. Низкий, командный тон. Потом — шаги. Ровные, медленные. Каждый — как удар по ребру. Тяжёлый, размеренный. Я застыла с чашкой в руке. Чай плеснулся, обжёг запястье, но я не шелохнулась. Моё тело знало этот звук. Моя кожа помнила этого человека. Лицо Сергея вытянулось — он тоже услышал. Звук был такой... будто во дворе притормозил танк. — Лиза? — он посмотрел на меня. — Ты бледная как полотно. Что случилось? Я не могла ответить. Горло сжалось. В ушах зазвенело. Шаги становились ближе. Каждый звук отдавался в груди, как колокольный звон. Он поднимался. К нам. За мной. Один удар в дверь. Сухой. Без повтора. Без злобного стука кулаком. Как приказ. Как печать на приговоре. — Не открывай, — прошептала я. Голос предательски дрожал. — Сергей, не открывай. Пожалуйста. Сергей уже встал. Я увидела, как он сжал кулак, сделал глубокий вдох. Собрался с духом. Храбрый. Наивный. Мой хороший мальчик, который думал, что может защитить меня от монстра. Он подошёл к двери, заглянул в глазок. — Кто там? Молчание. — Открывай! Или твою дверь на хрен вынесут! Сергей открыл. Дурак. И он вошёл. Имран. В чёрном, как ночь, пальто из кашемира, с едва заметной щетиной, с лицом, которое ничего не говорило. Ни гнева. Ни удовлетворения. Ни сожаления. Только холод. Вечный. Как будто человек, стоящий в дверях, когда-то продал душу за власть — и получил свою цену. Его светлые глаза нашли меня сразу, будто он видел сквозь стены. Он был ещё красивее, чем в моих кошмарах. Высокий, широкоплечий, с этой животной грацией, которая не оставляла равнодушными. Даже сейчас, даже в ужасе, я чувствовала, как что-то внутри откликается на его присутствие. — Ты что, совсем охренел?! — сорвался Сергей, преграждая путь. Руки дрожали, но он держался. Встал между мной и Имраном, как щит. — Как ты вообще посмел прийти сюда? Это частная собственность! Имран посмотрел на него, как на предмет мебели, мешающий пройти. В его взгляде не было даже раздражения — только холодное безразличие. — Убери его, — бросил он кому-то за спиной. Из-за его плеча шагнул охранник. Лысый, как дверь. Горы мышц и ноль эмоций. Дорогой костюм не скрывал того, что этот человек может убить голыми руками. Сергей не успел даже сделать шаг, как его отшвырнули вбок. Мягко, но уверенно. Без драки. Просто — поставили на место. — Ты что себе позволяешь?! — Сергей поднялся, потирая ушибленное плечо. — Это ее квартира! Я сейчас вызову полицию! Имран прошёл внутрь, как хозяин. Осмотрел нашу маленькую кухню — дешёвую мебель, облупившиеся обои, старый холодильник. За ним тянулся запах кожаной обивки, дорогого табака и чего-то металлического. Как от оружия. Его присутствие заполняло пространство, делало квартиру ещё меньше, ещё жалче. — Звони, — сказал он, доставая телефон из кармана. — Вот номер дежурной части. Мне не впервой платить за свои удовольствия. Он говорил спокойно, как о погоде. Но в его словах была такая уверенность, что Сергей невольно отступил. — Лиза ничья не собственность, — сказал Сергей тише, но твёрдо. — И я не позволю тебе к ней даже прикоснуться. Имран остановился. Внимательно посмотрел на Сергея, будто впервые его заметил. Взял его за подбородок. Осторожно. Почти ласково. Поднял взгляд Сергея вверх, как взрослый поднимает лицо ребёнка. — Ты думаешь, ты — её спаситель? — голос был мягким, почти нежным. И от этого ещё страшнее. — Ты думаешь, что сможешь противостоять мне, пацан? Он посмотрел на меня. На то, как я стояла в углу, в старом халате, со вздрагивающими плечами и пустыми глазами. Я не могла сделать шаг. Не могла сказать «нет». Не могла сказать «да». Могла только стоять и смотреть, как мой мир рушится снова. — Она моя, — продолжил Имран, не отпуская подбородок Сергея. — И ты не поймёшь, что это значит. Потому что ты — слабый. Слишком мягкий, слишком вежливый, слишком правильный. А в ней — тьма. Такая же, как во мне. Ты просто не видишь. Сергей дёрнулся, освобождаясь от захвата. — Её никто не будет забирать силой! — голос сорвался на крик. — Я не позволю! Имран усмехнулся. Первая эмоция за всё время. Холодная, презрительная. — Да? Тогда пусть скажет сама. Пусть выберет. Он подошёл ко мне. Медленно, как хищник к добыче. Достаточно близко, чтобы я почувствовала тепло его тела. Чтобы запах его кожи снова ударил в ноздри. Уверенный, мужественный, как у зверя после боя. Мои ноги подкосились. Я схватилась за стену, чтобы не упасть. — Лиза, — произнёс он моё имя, как молитву. Как проклятие. — Скажи этому мальчику. Ты свободна? Я хотела. Хотела кричать, хотела разбить себе голову об стену, лишь бы слова пошли. «Да! Я свободна! Уходи! Оставь меня в покое!» Но ничего не вышло. Я молчала. Губы не слушались. Тело предательски отдало контроль. Я стояла, как привязанная к нему невидимой верёвкой, и не могла вырваться. Он увидел мой ответ в глазах. Увидел и улыбнулся. Имран наклонился. Его губы почти касались уха. Я чувствовала его дыхание на коже, и это пробуждало воспоминания, которые я пыталась похоронить. — Я заберу тебя, — прошептал он. — Уведу на цепи. Хоть в кандалах. Я дал тебе шанс побыть свободной — ты сбежала. Это была твоя ошибка. Больше шансов не будет. Он выпрямился и повернулся к Сергею. На лице снова появилось выражение вежливого интереса. — Знаешь, что я предлагаю? Игру. По твоим правилам. Сергей нахмурился, не понимая. — Что? — Ты же шахматист, да? — Имран кивнул на полку с книгами, где стояли учебники по шахматной теории. — Умный. Думаешь наперёд. Строишь комбинации. Так вот — давай сыграем. Он достал из внутреннего кармана пальто маленькую чёрную коробку, положил на стол. Внутри — дорожные шахматы. Деревянные. Ручная работа. Фигуры — кроваво-красные и чёрные, словно вырезанные из костей. — Одна партия. Один шанс. Если ты победишь — я ухожу. Навсегда. Даю слово. Если проиграешь — она уходит со мной. Без слов. Без истерик. Сергей посмотрел на доску, потом на меня. Я видела, как в его голове работают мысли. Он был хорошим шахматистом — не гроссмейстер, но твёрдый кандидат в мастера. Участвовал в турнирах, выигрывал призы. — Она не вещь, — сказал он медленно. — Не трофей в игре. — Тогда откажись, — пожал плечами Имран. — Откажись и смотри, как я её заберу силой. Прямо сейчас. А так — у тебя хотя бы иллюзия выбора. Тишина звенела. Я слышала тиканье часов на стене, гул холодильника, собственное учащённое дыхание. — Это бред, — прошептала я. — Сергей, не надо. Просто вызови полицию. Сергей молчал. Смотрел в глаза Имрану, изучал его лицо. Искал обман, ложь, слабость. И не находил ничего, кроме ледяной уверенности. — Ты же не собираешься честно играть, — сказал он наконец. — А я и не говорил про честность, — усмехнулся Имран. — Я сказал — по твоим правилам. Это твоя игра. Твоя доска. Твои фигуры, если хочешь. Я просто сяду напротив. Он снял пальто, повесил на спинку стула. Под ним была белая рубашка, подчёркивающая широкие плечи. Закатал рукава, обнажив предплечья, покрытые шрамами и татуировками. — Хорошо, — сказал Сергей наконец. — Играем. Но если ты... — Никаких "если", — перебил Имран. — Только игра. Только результат. Я не верила происходящему. Я смотрела, как мужчины садятся за наш маленький кухонный стол. Один — холодный, безэмоциональный, как робот. Другой — дрожащий, с пульсирующей жилкой на шее. Но решивший бороться за меня единственным способом, который знал. Сергей расставил фигуры быстро, привычно. Имран смотрел на доску с лёгким интересом, как на детскую игрушку. — Красными начинаешь ты, — сказал Сергей. — Конечно, — кивнул Имран. — Я всегда хожу первым. Он взял королевскую пешку и передвинул на два поля вперёд. Классический ход. Сергей ответил тем же. Началась партия. Первые ходы были стандартными. Развитие фигур, борьба за центр. Сергей играл осторожно, обдумывая каждый ход. Имран двигал фигуры быстро, не задумываясь, но каждый его ход был точным, продуманным. Я не помню правил. Я не помню, кто первым съел пешку, кто потерял коня. Я помню, как Сергей начал дышать чаще. Как пальцы у него стали дрожать при каждом ходе. Как Имран двигал фигуры, почти не глядя на доску, только на меня. Всё время — только на меня. — Ты думаешь, он спасёт тебя? — прошептал он во время одного из ходов Сергея. — Посмотри на него. Он уже проиграл. Потому что внутри тебя уже живу я. — Заткнись, — процедил Сергей, передвигая слона. — Играй молча. — Почему молча? — удивился Имран. — Разговор не запрещён правилами. Или ты боишься правды? Он взял красного коня и срубил черную пешку. — Какой правды? — Сергей старался сосредоточиться на доске, но я видела — слова Имрана его задевают. — Что она думает обо мне каждую ночь, — Имран говорил тихо, почти нежно. — Что её тело помнит, как я его ломал. Что она тебе не давала, а ты и не настаивал. Свадьбы что ли ждал? Правильный какой! — Хватит! — я не выдержала. — Хватит! — Скажи ему правду, — Имран повернулся ко мне. — Скажи, что ты чувствуешь, когда видишь меня. Давай, не стесняйся! Я молчала. Не могла признаться даже себе в том, что происходило в моём теле при виде его. Это был не страх — это была память. Тёмная, болезненная память о том, как он меня сломал. Партия продолжалась. Сергей терял фигуры одну за другой. Его план рассыпался, позиция становилась безнадёжной. Имран играл не просто хорошо — он играл идеально. Каждый ход был ударом, каждая комбинация — приговором. — Ферзь на d5, — объявил Имран. — Шах. Сергей уставился на доску. Его король был заперт, пути к отступлению отрезаны. Через два хода — мат. — Я... — начал он и осёкся. — Ты проиграл, — мягко сказал Имран. — Честно проиграл. Теперь выполни условие. Через двадцать минут Сергей понял, что всё кончено. Он не сдался. Он просто замер, глядя на доску. Как будто понял, что проиграл не партию — жизнь. Имран встал, не дожидаясь формального окончания. — Спасибо за игру, мальчик. Ты играешь неплохо. Для любителя. Он подошёл ко мне. Взял за запястье. Мягко. Почти нежно. Но с такой силой, что если бы я дёрнулась — кости треснули бы. Я посмотрела на Сергея. Он сидел, опустив голову, уставившись на доску с расставленными фигурами. — Я не хочу, — прошептала я. — Я ненавижу тебя. Имран склонился к моему уху. — А ты попробуй перестать думать обо мне, — прошептал он. — Попробуй забыть, как я тебя брал. Как ты лежала подо мной. Вот тогда и поговорим о свободе. Он взял с вешалки мою куртку, накинул мне на плечи. — Я в одном халате! — В моем доме переоденешься. Прощайся, — сказал он. Я обернулась к Сергею. — Прости меня, — прошептала я. Он не поднял головы. Имран вывел меня из квартиры. Как будто ничего не случилось. Я шла за ним по лестнице, как призрак. Как повешенная. Ни слова. Ни слезы. Только внутри всё пульсировало одной мыслью: он победил. И не за шахматной доской. Он победил меня ещё в ту первую ночь, когда взял силой то, что я не давала. А сегодня просто забрал то, что считал своим Глава 6 Я не помню, как мы доехали. Словно тело ехало отдельно от меня. Диссоциация — так это называют психологи. Когда разум защищается от реальности, отключаясь от происходящего. Пульс — как сирена. В ушах шум. Я сидела рядом с ним в машине, с руками, застывшими на коленях, с горлом, сжавшимся в точку. Машина была другой — не тот джип, на котором он увозил меня в первый раз. Серебристый седан с кожаным салоном, пахнущим деньгами и властью. Тонированные стёкла отрезали меня от внешнего мира. Снаружи была жизнь, движение, люди. Здесь — только я и мой кошмар, ставший реальностью. Он молчал всю дорогу. Даже не смотрел на меня. Сидел расслабленно, одной рукой держась за руль, другая лежала на подлокотнике. Профиль резкий, как у римского императора. За окном мелькали знакомые районы города, потом незнакомые. Мы ехали в элитную часть — туда, где живут те, для кого законы пишутся, а не исполняются. Дороги становились шире, дома — выше и дороже. Камеры на каждом углу. Охрана. Закрытые территории. — Куда ты меня везёшь? — прошептала я первые слова за полчаса. Он даже не посмотрел. — В то место откуда ты не сбежишь. Квартира - это так. Для шалав. — Я не хочу. У меня свой дом! Я не хочу к вам...к тебе! Это похищение человека! — Не у тебя. У неё. Та девочка, которая жила в той квартире, умерла. Ты — другая. И, да, я тебя похитил. У нас это обычное дело. Мы можем выкрасть девушку, которую хотим. А я захотел тебя. Я тебя вскрыл и никто другой трахать тебя не будет, ясно? Слова ударили, как пощёчина. Я хотела возразить, но поняла — он прав. Я уже не была той Лизой, которая читала книги и мечтала о простой жизни с Сергеем. Та девочка действительно умерла в его постели. Мы свернули в ворота частного посёлка. Охранник в будке кивнул водителю — видимо, узнал машину. Шлагбаум поднялся бесшумно. Дороги внутри были идеально чистыми, без единой выбоины. Газоны подстрижены с геометрической точностью. Фонари уже горели, хотя ещё не стемнело. Дом был не особняком — крепостью. Высокий, мрачный, из тёмного кирпича. Железные ворота с острыми пиками. Всё закрыто, всё охраняемо. Камеры на каждом столбе, датчики движения в кустах. Место, откуда не сбегают. Машина остановилась у центрального входа. Он вышел первым, обошёл машину, открыл мою дверь. Джентльмен. Словно мы приехали на свидание, а не на экзекуцию. — Выходи, — сказал он мягко. Я не шевелилась. Последний момент свободы. Последняя секунда, когда я ещё не полностью в его власти. — Лиза, — голос стал жёстче. — Не заставляй меня повторять. Я вышла. Ноги подкашивались, но я держалась. Холодный воздух ударил в лицо, принёс запах осени и чужой земли. Входная дверь открылась, когда мы подошли. Изнутри шагнул мужчина в костюме — не охранник, скорее дворецкий. Пожилой, с седыми волосами и внимательными глазами. — Добро пожаловать домой, господин, — сказал он Имрану, затем посмотрел на меня. Никакого удивления. Никаких вопросов. Словно приводить испуганных девушек было в порядке вещей. Внутри — тёмные стены, натуральный камень, высокие потолки. Ковры, пахнущие Востоком — шафраном, кардамоном, чем-то древним и дорогим. Мебель из чёрного дерева, картины в золочёных рамах. Чужое, чуждое, как другая планета. Дом, где живёт король теневого мира. Лестница была мраморной, широкой. Каждая ступенька отдавалась эхом в пустом пространстве. Он шёл рядом, не касаясь, но я чувствовала его присутствие, как жар от костра. — Красиво, — сказал он, заметив мой взгляд. — Покупал у обанкротившегося олигарха. Тот строил для семьи, но семья его оставила. Теперь здесь живу я. Мы поднялись на второй этаж. Он вёл меня по коридору этого дома-музея. Тихо. Ни слова. Каблуки дворецкого цокали где-то внизу, потом стихли. Я не спрашивала, куда мы идём. Мне уже всё было ясно. Мы вошли в комнату. Просторную, с окнами от пола до потолка, с видом на освещённый сад. С кроватью, огромной как танковая площадка. Простыни чёрные, словно для траура. Освещение — тёплое, приглушённое, исходящее от скрытых в стенах светильников. Как в роскошном логове зверя. Не спальня. Логово . У стены стоял старинный комод, на нём — серебряные рамки с фотографиями. Я не могла разглядеть лица на снимках, но чувствовала — это была другая жизнь. До меня. Имран встал у двери. Закрыл на щелчок. Замок был современный, электронный. Без ключа изнутри не открыть. Звук получился тихий, но финальный. Как звучит крышка гроба. — Давай, раздевайся. Я люблю когда все снимают сами. Я повернулась к нему. В полутьме комнаты он казался ещё больше, ещё опаснее. Тени подчёркивали скулы, углубляли взгляд. — Что? Он смотрел на меня, не моргая. В его глазах не было спешки. Только холодная решимость. — Всё. Снимай тряпки свои. Ты пришла сюда не в гости. — Я не... — голос срывался. — Я не хочу. Ты не можешь вот так со мной! Тебе приятно, что тебя не хотят? — Ты моя. Я тебя выиграл, помнишь? И мне насрать хочешь ты или нет. Захочешь. — Ты не можешь просто... — я споткнулась о воздух, о собственные слова. — Я не хочу этого! И ваша игра не о чем! Я человек! У нас нет рабства ты не имеешь права. Тебя за это посадят. Он расхохотался так оскорбительно, гадко. Так что мне захотелось его ударить сволочь. — Я не спрашиваю твоего желания. А насчет посадят? Да менты подо мной ходят. Ты все еще веришь в мощь правосудия? Он сделал шаг в мою сторону. Потом второй. Остановился в метре от меня. Я дышала как загнанная лошадь. Кислорода не хватало. В груди всё сжималось. Хотелось кричать. Рвать кожу ногтями. Плевать ему в лицо. Но я стояла. Замерла, как кролик перед удавом. Он поднял руку. Не для удара — просто поднял. Провёл пальцами по моему горлу. Медленно, изучающе. От ключицы вверх, к подбородку. Прикосновение было мягким, но в нём чувствовалась сила. Достаточная, чтобы сломать шею одним движением. — Страх — хорошая основа для отношений, — сказал он задумчиво. — Лучше, чем ложная нежность. Я не играю в романтику. Не говорю красивых слов. Я просто беру то, что мне хочется. — Ты дьявол, ты монстр, животное, — прошептала я. — Животное? Он подался вперёд, наклонился к моему уху. Дыхание обожгло кожу. — Я не буду тебя трахать сегодня, — прошептал он. — Не потому что ты просишь. Не потому что жалею тебя. Потому что я так решил. Потому что хочу, чтобы ты думала об этом всю ночь. Я вздрогнула. Всё тело сжалось в комок. Он слышал, как бешено колотится сердце. Чувствовал мой ужас. И наслаждался им. — Но я запомню, как ты дышишь, когда боишься, — продолжил он, не отстраняясь. — Как дрожат твои плечи. Как напрягается каждая мышца. Я выучу тебя наизусть. Каждую родинку, каждый вздох. Ты моя, Лиза. И чем быстрее ты это поймешь тем лучше для тебя. Он отстранился. Посмотрел на меня, как на экспонат в музее. Нет, не экспонат — добычу, которая ещё не поняла, что поймана окончательно. — Ты будешь спать здесь. В моей постели. Без одежды. Под моим взглядом, — голос был ровным, деловым. — Привыкай. Это твоя новая жизнь. Я могу быть добрым, если ты послушна. Но мне несложно стать зверем, как ты сказала. Он прошёл к креслу у окна — массивному, кожаному, с высокой спинкой. Сел. Откинулся назад. Развалился легко, лениво, как султан в гареме. И посмотрел на меня выжидающе. — Ну? — одно слово, но в нём была вся его власть. Я стояла неподвижно. Руки висели вдоль тела. Во рту пересохло. — Имран... — начала я. Он махнул рукой, отметая мои слова. — Время разговоров прошло. Теперь всё иначе. Одежда — на пол. Волосы — распусти. Глаза — на меня. Или хочешь, чтобы я подошёл и снял сам? В последних словах прозвучала угроза. Не громкая, не злобная. Просто констатация факта — он сделает это в любом случае. Но если сам — будет больно. Я дрожала. Губы не слушались. Пыталась что-то сказать, но слова не шли. Он смотрел на меня, не торопясь. С наслаждением. Как охотник, который знает, что его добыча уже в капкане и некуда бежать. Руки предательски потянулись к пуговицам блузки. Пальцы дрожали так, что еле попадали в петли. Каждое движение давалось с трудом. Каждая секунда была пыткой. Блузка упала на пол. Потом юбка. Я стояла в белом бельё — простом, хлопковом. Не сексуальном. Он смотрел молча, изучал меня, как товар на рынке. — Всё, — сказал он мягко. — Я хочу видеть ту, которую взял. Я прошептала, последняя попытка: — Ты сказал, что не... — Я сказал, что не войду в тебя. Сегодня. А смотреть — это моё право. Ты моя собственность. И я имею право осматривать то, что мне принадлежит. Кстати хочешь правду? Я не умею играть в шахматы... — Что? — Что слышала. Я не умею играть в шахматы, а твой жених очень любит деньги. Знаешь сколько я ему заплатил за тебя? Три тысячи долларов. Я бы дал больше, но он не просил. Ему и этого хватило, а еще твою квартиру впридачу. — Так что забудь о своем благородном Сереже! Он продажная тварь. А не трахал тебя потому что конченый слабак. Ты говорила "нет", а он и поджимал свой стручок и дрочил в туалете. Нет...нетнетнет. Сережа не мон так. Он лжет! Он все лжет, чтоб сделать мне больно! Или...правда продал. Ведь он чемпион. Его не могли так просто обыграть...Боже, какая же я дура! — Снимай одежду, Лиза. Я хочу видеть тебя голой! Слёзы жгли глаза. Унижение выжигало изнутри. Но я понимала — выбора нет. Он возьмёт силой, если я не сделаю сама. А сопротивление только усилит его удовольствие. Я расстегнула лифчик дрожащими пальцами. Сняла трусы. Стояла перед ним обнажённая. Грудь дрожала от рыданий, которые я сдерживала. Спина была прямой — последние остатки гордости. Лицо — каменное, мёртвое. Он молчал. Минуту. Вторую. Просто смотрел. Запоминал. Изучал каждую линию моего тела, каждую деталь. Потом медленно встал. Подошёл ко мне. Взял за подбородок двумя пальцами. Поднял моё лицо так, чтобы я смотрела ему в глаза. — Ненавидь меня, — сказал он тихо. — Это правильно. Но когда ты будешь кончать подо мной — а ты будешь — запомни этот момент. Запомни, с чего всё началось. Он наклонился. Губы почти касались моих. — С того, как ты дрожала. Голая. В моей спальне. Зная, что теперь принадлежишь мне. Он развернулся и пошёл к двери. Остановился у порога. — Ложись в постель. Укройся, если холодно. Но помни — завтра утром я вернусь. Дверь закрылась. Замок щёлкнул. Я осталась одна. Голая. В его кровати. В его доме. В его власти. С его словами, въевшимися в кожу, как клеймо. И ненавистью...к Сереже. К предателю. Глава 7 Я проснулась от того, что меня выворачивало изнутри. Не тошнота. Не боль. Что-то хуже — осознание того, что седьмой день подряд я открываю глаза в чужой постели, в чужом доме, в чужой жизни. Что моё тело привыкает к египетскому хлопку простыней, а разум медленно сходит с ума от идеальной тишины. В доме Имрана даже воздух казался купленным — отфильтрованным, очищенным, лишённым запаха жизни. Я лежала и слушала, как во мне что-то ломается — по кусочкам, методично, как разбивают дорогую посуду. Человек умирает не тогда, когда перестаёт дышать. Человек умирает тогда, когда перестаёт быть собой. Семь дней. Семь проклятых дней я была куклой в его кукольном доме. Он не трогал меня — даже пальцем. Не приходил по ночам, не повторял тот кошмар из раздевалки. Просто держал. Как коллекционер держит редкую бабочку — под стеклом, чтобы не улетела. Но бабочка под стеклом не живёт. Она существует. Сегодня я поняла: либо я останусь существовать здесь до самой смерти, превращаясь в живой манекен, либо... Либо умру сейчас. Быстро. Честно. Собой. Мысль пришла не как откровение — она вызревала во мне всю неделю, как гной в ране. Каждый завтрак на серебряном подносе, каждое платье в шкафу, каждый взгляд невидимой прислуги убивал кусочек той девочки, которой я была. Лизы, которая мечтала о простой жизни с Сергеем, о детях, о старости в обнимку. Эта девочка истекала кровью внутри меня. А взамен рождалось нечто пустое, красивое и мёртвое. Лучше сгореть, чем гнить. Лучше разбиться, чем треснуть. Я встала с кровати — огромной, как танцплощадка, мягкой, как объятие убийцы. Всё здесь было создано для удовольствия. Кроме меня. Я была создана для боли. Босиком, в тонкой ночнушке, которую кто-то подложил мне вместо старой пижамы, прошла к окну. Третий этаж. Высоко, но не смертельно. Можно остаться калекой и зависеть от него ещё больше. Нет, нужно что-то надёжнее. В ванной — мраморной гробнице размером с мою бывшую квартиру — я нашла его бритву. Не женскую игрушку с защитными полосками. Настоящую. Опасную. Мужскую. Взяла в руки. Металл обжёг холодом. Пальцы дрожали, но не от страха. От предвкушения. Наконец-то — выбор. Мой выбор. Смерть — единственная вещь в мире, которую нельзя купить, украсть или отнять силой. Её можно только подарить себе. Села на край ванны — чёрной, глубокой, как колодец. Одно движение. Один честный поступок за всю неделю. Боль была... освобождающей. Настоящей. Моей. Кровь потекла — медленно, но упорно. Красная, тёплая, честная. — Что за нахуй ты творишь?! Голос разорвал тишину, как взрыв. Я подняла голову. В дверях стоял Имран — босой, в домашних штанах, с растрёпанными волосами и лицом, искажённым яростью. За долю секунды он преодолел расстояние между нами. Выхватил бритву, швырнул её в раковину так, что брызги полетели в стороны. Схватил моё запястье, зажал рану ладонью. — Ты охуела? — рычал он, но голос дрожал. Не от злости. От чего-то более тёмного. — Врача! Сейчас же! — Пусть, — прошептала я. — Пусть вытечет. Он замер. Посмотрел на меня так, будто видел не человека, а призрака. — Ты хочешь сдохнуть? — голос стал тише, но от этого страшнее. — Хочу перестать быть твоей игрушкой. — Ты не игрушка. — Пальцы сжали сильнее. Кровь перестала течь, но боль стала острее. — А кто? Молчание. Только тиканье дорогих часов на его руке и мой участившийся пульс. — Моя, — сказал он наконец. — Просто моя. — Это одно и то же. — Нет. — Он поднял меня на руки — резко, грубо, как мешок. — Игрушки ломают и выбрасывают. Тебя я не выброшу никогда. Одержимость — это любовь, которая забыла, что такое отпускать. Понёс в спальню. Бросил на кровать не слишком нежно. Достал из тумбочки аптечку — профессиональную, будто готовился к войне. — Почему именно я? — спросила я, глядя, как он обрабатывает рану. Руки у него тряслись. Еле заметно, но тряслись. — Потому что ты не как все. — Антисептик жёг, я зашипела. — Потому что я хочу и могу. Я не привык себе отказывать. — И что? — А то. — Он начал бинтовать запястье. — В мире полно шлюх, которые готовы раздвинуть ноги за мои деньги. И пусто от тех, кто заставляет меня чувствовать себя мужчиной, а не банкоматом. Мужчины всегда хотят завоевать то, что не даётся. Это не любовь — это охотничий инстинкт. — Это больно, — я имела в виду не рану. — Вытерпишь. — Он закончил с повязкой, сел на край кровати. — Я не умею жалеть. — Тогда отпусти. — Не хочу. — Почему? Он встал, прошёлся по комнате. Кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Потому что я — ебаный эгоист! — взорвался он. — Потому что мне насрать на твою боль, если ты рядом! Потому что лучше ты будешь страдать со мной, чем счастлива с кем-то другим! Слова ударили, как пощёчины. Честные, жестокие, без прикрас. — Понимаешь? — Он повернулся ко мне. Лицо искажено, глаза горят. — Я не благородный рыцарь! Я не спасу тебя от дракона — я и есть дракон! И я сожру всех, кто попытается тебя у меня отнять! Честность — самое жестокое оружие. Она убивает не тело — иллюзии. — Я тебя не отпущу. — Он сел обратно, взял моё лицо в ладони. — Если не можешь быть моей добровольно — будешь принудительно. Если не можешь любить — будешь ненавидеть. Но будешь. Рядом. Всегда. Его пальцы были горячими, немного шершавыми. В глазах плескалось что-то тёмное — не злость, не ярость. Отчаяние. — Это не любовь, — сказала я. — Знаю. — Он провёл большим пальцем по моей щеке. — Это хуже. Это зависимость. Но я уже не могу без дозы. Любовь лечит. Одержимость калечит. Но и то, и другое меняет навсегда. — А если я снова попробую? — Что? — Убить себя. Что-то мелькнуло в его глазах. Боль? Страх? — Попробуй. — Голос стал ледяным. — Я привяжу тебя к этой кровати. Буду кормить через трубку. Буду держать в коме, пока не надоешь. А потом разбужу и начну всё сначала. Я смотрела на него — на этого человека, который говорил страшные вещи обыденным тоном. И понимала: он не блефует. — Ты больной. — Да. И ты — моя болезнь. — Он наклонился, поцеловал моё запястье поверх повязки. — Единственная, которую я не хочу лечить. В мире есть два типа мужчин: те, кто отпускает, и те, кто держит. Вторые живут дольше, но умирают каждый день. Он встал. Дошёл до двери. Остановился, не оборачиваясь. — Завтрак через полчаса. Будешь есть сама или мне тебя кормить? — Сама. — Умница. — В голосе послышалось облегчение. — И больше никаких фокусов с бритвами. Иначе я все острые предметы в доме уберу нахуй. Даже ножи для стейка заменю на пластиковые. — Понятно. — Увидимся внизу. Дверь закрылась. Я осталась одна с забинтованной рукой и пониманием: игра изменилась. Он больше не делал вид, что это любовь. Он прямо сказал — это собственничество, эгоизм, желание владеть. И странное дело — от этой честности стало легче дышать. Правда освобождает. Даже если это правда о неволе. За завтраком мы сидели молча. Он читал новости, я механически жевала круассан. Рука ныла, но это была хорошая боль — напоминание о том, что я ещё жива. — Есть вопросы? — спросил он, не поднимая глаз от планшета. — Один. — Слушаю. — Сколько ты меня продержишь? Он отложил планшет. Посмотрел прямо на меня. — Пока не надоешь. — А если не надоем? — Тогда до смерти. Своей или твоей. Некоторые обещания звучат как приговор. — Ты псих. — Да. — Он встал, подошёл к окну. — Отбитый наглухо. За окном был сад — идеальный, как всё в этом доме. Но между ветвями проглядывало небо. Настоящее, живое, свободное. — Я всё равно попробую сбежать, — сказала я. — Знаю. — Это больная игра. — Да. — Он повернулся ко мне. — Но я всегда буду выигрывать, овечка. Иногда клетка — единственное место, где хищник и жертва могут сосуществовать, не уничтожив друг друга. Я встала из-за стола. Подошла к нему. Мы стояли близко — так близко, что я чувствовала запах его кожи, тепло его тела, биение его сердца. Вблизи он не такой грозный, даже красивый. Но он срашный, жестокий и сумасшедший, а я всегда боялась сумасшедших. — Что теперь? — прошептала я. Он отстранился. Направился к выходу. — Куда ты? — На тренировку. Мне нужно кого-нибудь избить, иначе я сорвусь на тебе. — А если я убегу? Он остановился у двери. Обернулся. На лице — улыбка хищника. — Попробуй. Мне нравится охота. Только не вынуждай меня выпустить на тебя голодных псов. И ушёл. Я осталась одна. С забинтованным запястьем, с горьким привкусом правды во рту и с пониманием: он не врёт. Он действительно дракон. И я в его пещере. Но драконы, как известно, иногда засыпают. А я научусь быть тихой. Глава 8 Я знал, что она в душе. Слышал, как вода шумит за стеной уже полчаса. Представлял, как она стоит под струями — голая, мокрая, пытающаяся смыть с себя меня. Хуевая затея. Я въелся в неё глубже, чем кровь в кожу. Сидел в кабинете, делал вид, что читаю отчёты. На самом деле считал минуты до того момента, когда не выдержу и пойду к ней. Как наркоман считает часы до следующей дозы. Желание — единственная болезнь, которая лечится только тем, что её вызывает. Восемь дней. Восемь ебучих дней она жила под моей крышей, ела мою еду, спала в моей постели. И я не касался её. Ни разу. После той ночи в раздевалке — ни одного прикосновения. Не из благородства. Из страха. Потому что знал: если прикоснусь снова — не остановлюсь. Разорву её в клочья. Сожру живьём. И от моей маленькой овечки останется только память. Но блядь, как же хотелось. Хотелось так, что ломило кости. Выворачивало кишки наизнанку. Пересыхало во рту до корок. Я просыпался с её именем на губах и засыпал с её запахом в носу. Мастурбировал, представляя её тело под своими руками, и кончал так жёстко, что видел звёзды. Мужчина становится животным не тогда, когда убивает. А тогда, когда хочет. Звук воды стих. Я встал из-за стола. Ноги несли сами — к лестнице, по коридору, к двери ванной. Остановился, прислушался. Тишина. Она вытиралась. Или одевалась. Или просто стояла перед зеркалом, ненавидя отражение. Повернул ручку. Заперто не было — я запретил ей запираться. В моём доме нет мест, куда бы я не мог войти. Она стояла спиной ко мне. Голая. Мокрые волосы стекали по спине тёмными струйками. Кожа розовела от горячей воды. В руках полотенце, которым она медленно вытирала ноги. Я замер в дверях. Смотрел. Жрал глазами каждую линию, каждый изгиб. Моя. Ебать, моя. Она почувствовала. Обернулась. Полотенце прижала к груди — бесполезно, я уже всё видел. В глазах страх, смешанный с чем-то ещё. Предвкушением? Или я себе льстил? — Что ты здесь делаешь? — голос дрожал. — Смотрю на то, что мне принадлежит. — Я не... — Заткнись. — Вошёл внутрь, закрыл дверь. — Ты моя с той секунды, как я увидел тебя в зале. И я имею право смотреть. Право собственности не записывают в документах. Его вырезают на сердце. Она попятилась к стене. Полотенце скользнуло вниз, обнажив грудь. Маленькую, идеальную, с розовыми сосками, которые твердели от страха или от холода. — Не подходи. — Или что? — Сделал шаг. Ещё один. — Закричишь? Кому? Здесь только мы. — Я... — Ты что? Убежишь? Куда? — Ещё шаг. Она уже прижалась спиной к кафелю. — Ты в ловушке, овечка. И ловушка — это я. Подошёл вплотную. Она дрожала — всем телом, как осиновый лист. Запах её кожи ударил в ноздри — чистый, женский, с примесью страха. Наркотик. Чистый наркотик. — Знаешь, что я думаю? — Положил ладони на стену по обе стороны от её головы. Заперта между руками. — Ты ждёшь, когда я сорвусь. — Нет. — Да. — Наклонился к её уху. — Ты хочешь, чтобы я снова взял тебя. Потому что тогда можно будет ненавидеть меня честно. Иногда мы провоцируем то, чего боимся больше всего. Потому что страх знакомее, чем неизвестность. — Ты больной... — Да. И ты — моя болезнь. — Провёл носом по её шее. Кожа пахла мылом и чем-то сладким. — Единственная, которая заставляет меня чувствовать себя живым. Она дёрнулась, попыталась уклониться. Я поймал её лицо ладонью, заставил смотреть в глаза. — Ты думаешь, мне легко? Видеть тебя каждый день и не трогать? Слышать, как ты дышишь за стеной, и не войти? Я схожу с ума, блядь. — Тогда отпусти меня. — Не могу. — Большой палец провёл по её губам. Мягким, тёплым, дрожащим. — Я же говорил — болен. А больные не отказываются от лекарства. Одержимость — это любовь без тормозов. Она не знает слова "достаточно". Наклонился ближе. Губы почти касались её шеи. — Хочешь знать, что я с тобой делаю по ночам? В своих мечтах? — Нет. — Беру. Снова и снова. До тех пор, пока ты не перестанешь сопротивляться. Пока не начнёшь просить ещё. Она зажмурилась. По щекам потекли слёзы — солёные, горячие. — Не плачь. — Слизнул слезу языком. — Слёзы меня заводят. — Пожалуйста... — Что "пожалуйста"? — Рука скользнула вниз, по её горлу, к груди. — Пожалуйста, не останавливайся? Или пожалуйста, продолжай? Коснулся соска. Она вскрикнула, выгнулась. Тело предавало её — отзывалось на прикосновения помимо воли. — Вот видишь? — Прошептал в ухо. — Твоё тело помнит меня. Знает, кому принадлежит. Тело не умеет врать. Оно может только подчиняться или сопротивляться. Третьего не дано. Вторая рука легла на её талию. Кожа была гладкой, тёплой от душа. Под пальцами чувствовался пульс — частый, сбивчивый. — Имран... — Голос сорвался. — Да? — Не надо. — Почему? — Развернул её лицом к стене. Прижался сзади — всем телом, всей грудью к её спине. Она почувствовала, как я возбуждён. Как хочу её. — Ты же знаешь, что это неизбежно. Руки скользили по её телу — медленно, изучающе. Запоминая каждую родинку, каждый изгиб. Она дрожала, но не сопротивлялась. Понимала: бесполезно. — Я мог бы взять тебя прямо сейчас, — прошептал, целуя её плечо. — Здесь. У стены. И ты ничего не смогла бы сделать. — Знаю. — Но не буду. — Отстранился. — Знаешь почему? Она обернулась. В глазах — удивление, смешанное с облегчением. — Потому что хочу, чтобы ты сама попросила. — Никогда. — Посмотрим. — Улыбнулся. — У меня есть время. У тебя — нет. Время — лучший союзник терпеливого хищника. Рано или поздно жертва устаёт бежать. Вышел из ванной. Оставил её стоять у стены — голую, дрожащую, сломленную. В коридоре прислонился к стене, закрыл глаза. Член стоял колом. Руки тряслись от нереализованного желания. Всё внутри кричало: вернись, возьми её, сделай своей окончательно. Но нет. Не сейчас. Потому что знал: настоящая победа не в том, чтобы сломать тело. А в том, чтобы сломать волю. Насилие завоёвывает тело. Терпение завоёвывает душу. Вечером она спустилась к ужину. Оделась в чёрное платье — строгое, закрытое, как траур по собственной невинности. Волосы собрала в хвост. Макияжа нет — лицо бледное, глаза красные от слёз. Красивая. Ебать, красивая даже в своем дурацком горе. — Как дела? — спросил, разливая вино. Дорогое, красное, как кровь. — Отлично. — Голос ровный, мёртвый. — Живу в золотой клетке с психопатом. Просто замечательно. — Психопат — это тот, кто не чувствует эмоций. — Поставил бокал перед ней. — А я чувствую слишком много. — К чёрту твои эмоции. — Осторожнее. — Сел напротив. — А то я подумаю, что ты флиртуешь. Она подняла глаза. Посмотрела с такой ненавистью, что в груди что-то сжалось. — Ненавидишь? — спросил. — Всей душой. — Хорошо. — Отпил вина. — Ненависть — тоже близость. Лучше, чем равнодушие. Противоположность любви — не ненависть. Противоположность любви — безразличие. — Ты больной ублюдок. — Да. — Кивнул. — И ты застряла со мной. Навсегда. Она резко встала, швырнула салфетку на стол. — Я не буду это слушать. — Сядь. — Нет. — Сядь, или я заставлю тебя сесть. Пауза. Она смотрела на меня, решая, блефую я или нет. Потом медленно опустилась на стул. — Умница. — Взял кусок мяса. — Видишь? Можешь быть послушной, когда захочешь. — Пошёл к черту. — После ужина. — Усмехнулся. — Хочешь составить компанию? Я и есть черт и поднимемся ко мне в ад? Ты хочешь, овечка? Щёки покраснели. От злости или от чего-то ещё — не важно. Главное, что отреагировала. — Слушай, — сказал, отложив вилку. — Можешь сколько угодно играть в недотрогу. Но мы оба знаем, чем это кончится. — Чем? — Ты сдашься. — Встал, обошёл стол. Встал сзади, положил руки на её плечи. — Потому что я не сдаюсь никогда. Мышцы под пальцами напряглись. — А знаешь, что я буду делать, пока ты сдаёшься? — Наклонился к её уху. — Буду прикасаться. Вот так. Рука скользнула по её руке — медленно, ласково. Она задрожала. — Буду целовать. — Коснулся губами её шеи. — Здесь. И здесь. Поцелуй за ухом. Она выгнулась, но не отстранилась. — Буду возбуждать тебя так, что ты будешь умолять закончить то, что начал. Соблазнение — это война на истощение. Побеждает тот, у кого крепче нервы. — Остановись, — прошептала. — Почему? — Рука легла на её грудь. — Тебе же нравится. — Я... — Дыхание участилось. — Это неправильно. — Правильно — для святых. — Сжал её грудь через ткань платья. — А мы оба грешники. Она откинула голову назад, прижалась к моей груди. Сопротивление начинало ломаться. — Скажи, что хочешь меня, — прошептал в ухо. — Нет. — Скажи, и я дам тебе то, чего ты хочешь. — Я не хочу тебя. — Тогда почему дрожишь? Повернул её лицом к себе. Глаза полузакрыты, губы приоткрыты. Дышала часто, поверхностно. — Потому что боюсь. — Нет. — Коснулся её губ пальцем. — Потому что хочешь. И боишься этого хотеть. Самый страшный враг — не тот, кто нападает снаружи. А тот, кто предаёт изнутри. Наклонился. Губы почти касались её губ. — Попроси, — прошептал. — О чём? — О том, чего хочешь. — Я хочу... — Голос сорвался. — Что? — Хочу, чтобы ты отпустил меня. Отстранился. Холод вернулся в глаза. — Плохой ответ. — Выпрямился. — Попробуешь ещё раз завтра. Развернулся, пошёл к выходу. — Имран, — окликнула. Остановился, не оборачиваясь. — Что? — Ты правда думаешь, что я сдамся? — Знаю. — Повернул голову. — Потому что у тебя нет выбора. Рано или поздно ты поймёшь: лучше быть моей добровольно, чем принудительно. — А если не пойму? — Тогда я буду брать тебя силой каждую ночь, пока не поймёшь. Угроза, произнесённая спокойно, страшнее крика. Вышел из столовой. В коридоре остановился, прислонился к стене. Руки тряслись. Член снова стоял колом. Яйца болят. Твою ж мать...это испытание как долго я выдержу! Блядь. Чуть не сорвался. Ещё секунда — и я бы взял её прямо на столе, среди тарелок и бокалов. Но нет. Рано. Потому что хотел не просто её тело. Хотел её согласия. Её желания. Хотел, чтобы она сама попросила меня трахнуть её. Ведь сломать ее тело так легко и один раз я это уже сделал. Сейчас хочу другого... Истинная победа — не сломать врага. А заставить его полюбить свои цепи. Поднялся в спальню. Лёг на кровать, не раздеваясь. Смотрел в потолок и думал о ней. О том, как она дрожала под моими руками. Как дышала. Как почти сдалась. Почти. Завтра попробую ещё раз. И послезавтра. И каждый день, пока она не сломается окончательно. Потому что я — терпеливый хищник. А она — моя добыча. И я буду охотиться на неё до тех пор, пока она не перестанет бежать. В мире есть охотники и дичь. Третьего не дано. Закрыл глаза. Попытался заснуть. Но сон не шёл. Потому что знал: в соседней комнате лежит моя женщина. Моя овечка в золотой клетке. Глава 9 Деньги — это свобода покупать то, что хочешь. Власть — это свобода брать то, что не продаётся. А я хотел её. Каждую клеточку, каждый вздох, каждую мысль в её прекрасной голове. Две недели прошло с тех пор, как я привёз её домой. Две недели я играл в благородного похитителя — кормил с серебряных тарелок, одевал в шёлк, не касался против воли. Ждал, когда она сама попросит. Хуевое решение. Терпение — не моя сильная сторона. Сегодня утром, глядя на неё за завтраком — бледную, молчаливую, красивую, как икона печали — я понял: пора менять тактику. Если гора не идёт к Магомету, значит, Магомет недостаточно убедительно объяснил горе, что у неё нет выбора. — Собирайся, — сказал, вставая из-за стола. Она подняла глаза. Тёмные, как омут. Когда-то в них была жизнь. Теперь — только покорность. — Куда? — За покупками. Тебе нужна одежда. — У меня есть одежда. — У тебя есть тряпки. — Подошёл к ней, взял за подбородок. — А мне нужно, чтобы моя женщина выглядела соответственно. — Я не твоя женщина. — Пока. — Большой палец провёл по её губам. — Но скоро будешь. Уверенность в победе — половина самой победы. Час спустя мы были в бутике на Тверской. Дорогом, закрытом для простых смертных. Месье Анри — владелец, француз с манерами аристократа и душой торговца — встретил нас лично. — Мсье Джамалов! — расплылся в улыбке. — Какая честь! И мадемуазель... — взгляд скользнул по Лизе, оценивающе. — Очень красивая девушка. — Одень её, — сказал коротко. — Всё лучшее. Деньги не считай. — Конечно, мсье! Мадемуазель, пройдёмте в примерочную. Лиза шла за ним, как на эшафот. Я устроился в кресле напротив — мягком, кожаном, с видом на примерочные. Заказал кофе, закурил сигару. Ждал шоу. Предвкушение слаще самого удовольствия. Первое платье — чёрное, строгое, до колен. Вышла из кабинки, как манекен. Стояла, не поднимая глаз. — Повернись, — велел. Повернулась. Медленно, нехотя. Ткань обтягивала фигуру, подчёркивала изгибы. Красиво. Но скучно. — Следующее. Второе — синее, с открытыми плечами. Третье — красное, облегающее. Четвёртое, пятое, десятое. С каждым платьем она становилась всё красивее. И всё более потерянной. — Мсье доволен? — спросил Анри, когда она в очередной раз скрылась в кабинке. — Пока нет. Мне нужно что-то особенное. — Особенное? — Что-то, что покажет, кому она принадлежит. Француз понимающе кивнул. Исчез, вернулся с платьем в руках. Белое, почти прозрачное, с глубоким декольте и разрезом до бедра. — Свадебное? — спросил я. — Скорее, для медового месяца, — улыбнулся Анри. — Идеально. Лиза вышла в этом платье — и я понял, что хочу её прямо сейчас. На полу этого ебаного бутика, между манекенов и зеркал. Ткань облегала тело, как вторая кожа. Грудь, талия, бёдра — всё было видно, но прикрыто тончайшим шёлком. Эротично до боли в паху. — Подойди, — хрипло сказал. Она подошла. Остановилась в шаге от кресла. Щёки горели от смущения. — Ближе. Ещё шаг. Теперь я мог дотронуться до неё, просто протянув руку. — Красиво, — сказал, поднимаясь. — Очень красиво. Руки легли на её талию. Она напряглась, но не отстранилась. Знала: бесполезно. — Мсье, может, я оставлю вас наедине? — тактично предложил Анри. — Да. Исчезни. — Резко кивнул. — И никого не пускай. Француз поспешно удалился, заперев за собой дверь. Мы остались одни среди зеркал и манекенов. — Теперь лучше, — сказал, поднимаясь с кресла. — Никто не увидит, как ты дрожишь. Интимность — это роскошь, которую не делят с посторонними. Лиза напряглась. — Имран, не надо... — Что не надо? — Рука легла на её талию. — Трогать то, что мне принадлежит? В моём собственном пространстве? — Кто-то может войти... — Никто не войдёт. — Притянул её ближе. — Я заплатил за приватность. За право делать с тобой что хочу. Вторая рука поднялась к её лицу. Погладил щёку, провёл пальцем по губам. — Никто не имеет права видеть тебя такой, — прошептал. — Только я. Понимаешь? Ревность собственника сильнее любви. Потому что в ней нет места сомнениям. Она закрыла глаза. По щекам потекли слёзы. — Не плачь, — сказал мягко. — Слёзы портят макияж. Развернул её лицом к большому зеркалу. Встал сзади, обнял за талию. — Посмотри на себя, — прошептал в ухо. — Видишь, какая красивая? Только для меня. В зеркале отражались мы оба — я в дорогом костюме, она в почти прозрачном платье, но оно все скрывало и лишь подчеркивало ее красоту. Мои руки на её теле, её покорность моей воле. — Видишь, как мы созданы друг для друга? Руки скользили по её фигуре — бережно, дразняще. Изучая каждую линию, каждый изгиб. Моё. Только моё. — Имран, прошу... — О чём просишь? — Руки сжались на её талии. — Чтобы я остановился или чтобы никого больше здесь не было? Она дрожала. Всем телом. От страха, от возбуждения — не важно. Главное, что дрожала от меня. — Ответь, — настаивал, прижимая её к себе. — Чего ты хочешь? — Я... — Голос сорвался. — Хочу домой. — Ты дома. — Повернул её лицом к себе. — Вот здесь. Со мной. И никто не имеет права на тебя, кроме меня. Она всхлипнула, попыталась отстранить лицо. Я не дал. Приложил палец к ее губам... — Оближи...давай, сделай его мокрым. Она не подчинилась и я насильно сунул палец ей в рот, обхватила его губами и я застонал. А потом рука скользнула между ее ног и я отодвинул трусики в сторону. — Смотри на меня, — велел. — Только на меня. Навсегда. — Нет... — Но голос уже дрожал не только от страха. Палец проник глубже, нашёл клитор влажным пальцем. Она выгнулась, прижалась ко мне спиной. — Вот так, — одобрил. — Чувствуешь, как твоё тело меня хочет? Тело всегда честнее разума. Оно не умеет врать. Продолжал ласкать её — медленно, методично, глядя в зеркало. Её лицо менялось — от ужаса к смущению, от смущения к возбуждению. — Скажи, что хочешь меня, — прошептал. — Нет... — Скажи, и я дам тебе то, чего ты хочешь. Палец двигался быстрее, но легко, нежно. Она задыхалась, вцепилась в мою руку. — Я не... я не могу... — Можешь. — Прикусил её ухо. — Всего одно слово. Она была на грани. Ещё секунда — и сломается окончательно. И тут я остановился. Убрал руку. Отстранился. Поправил ее одежду, откашлялся. Блядь...возбудился как пацан. — Всё, — сказал Анри. — Забирай это платье. И ещё десяток других. Лиза стояла у зеркала — растрёпанная, возбуждённая, униженная. Смотрела на меня с таким выражением, что в груди что-то сжалось. — Почему? — прошептала. — Почему что? — Почему остановился? Подошёл к ней. Взял за подбородок. — Потому что хочу, чтобы ты попросила сама. — Я не попрошу. — Попросишь. — Поцеловал в лоб. — Сегодня. Завтра. Неважно когда. Но попросишь. Желание, не получившее разрядки, становится одержимостью. Оставил её переодеваться. Расплатился с Анри — сумма получилась астрономической, но мне было насрать. Деньги — это всего лишь бумага. А она — живая. В машине ехали молча. Она смотрела в окно, я — на дорогу. Но чувствовал её напряжение, её нереализованное желание. — Злишься? — спросил. — Ненавижу. — Хорошо. — Положил руку на её колено. — Ненависть — это тоже страсть. Она отстранилась. — Не трогай меня. — Буду трогать, когда захочу. — Рука вернулась на место. — Ты моя вещь, помнишь? — Я не вещь. — Тогда что? Молчание. — Я тебя спрашиваю: что? — Не знаю, — прошептала. — А я знаю. — Остановил машину у обочины. — Ты — моя наркотик. Моя зависимость. Моя болезнь. Развернулся к ней. В глазах плескалось что-то тёмное. — Ты думаешь, мне легко? Хотеть кого-то так сильно, что ломает кости? Просыпаться с твоим именем на губах? Засыпать с твоим запахом в носу? Зависимость — это рабство наоборот. Зависимый думает, что владеет, а на самом деле принадлежит. — Это твой выбор, — сказала тихо. — Нет. — Схватил её за руки. — Это не выбор. Это проклятие. Ты — моё проклятие. Притянул к себе. Поцеловал — жадно, голодно, как будто она была глотком воздуха для утопающего. Она не сопротивлялась. Не отвечала, но и не сопротивлялась. — Видишь? — сказал, отстраняясь. — Ты тоже этого хочешь. — Нет. — Да. — Рука легла на её грудь, нащупала участившееся сердцебиение. — Твоё сердце не умеет врать. Сердце — самый честный предатель. Оно всегда выдаёт правду. Завёл машину. Поехали дальше. Дома разгрузили покупки. Десятки платьев, туфель, сумок. Целый гардероб для принцессы в башне. — Зачем всё это? — спросила она, глядя на груды одежды. — Потому что могу. — Сел в кресло, закурил. — Потому что хочу, чтобы ты была самой красивой. — Для кого? — Для меня. — Затянулся дымом. — Только для меня. Она села на край кровати. Обняла колени. — Что ты хочешь от меня? — Всё. — Простой ответ на простой вопрос. — Твоё тело, твою душу, твои мысли. Всё. — А если я не дам? — Дашь. — Встал, подошёл к ней. — Потому что у тебя нет выбора. Наклонился, поцеловал в макушку. — Отдыхай. Вечером пойдём в ресторан. Покажу тебя людям. — Не хочу. — А я хочу. — Развернулся к выходу. — И мои желания важнее твоих. Власть — это возможность делать то, что хочешь, и заставлять других хотеть того же. У двери остановился. — И Лиза... — не оборачиваясь. — Что? — Надень то белое платье. То самое. — Зачем? — Потому что в нём ты выглядишь так, как будто принадлежишь мне. Вышел. В коридоре прислонился к стене, закрыл глаза. Член стоял колом. Руки тряслись от нереализованного желания. В голове крутилась одна мысль: взять её. Прямо сейчас. На этой кровати, среди всех этих дорогих тряпок. Но нет. Ещё рано. Потому что хотел не просто трахнуть её. Хотел, чтобы она сама легла под меня. Сама раздвинула ноги. Сама попросила больше. Терпение — это инвестиция в будущее удовольствие. Спустился в кабинет. Включил компьютер, попытался работать. Бесполезно. Мысли постоянно возвращались к ней. К тому, как она дрожала в моих руках. Как смотрела на меня в том зеркале. Яйца болели уже второй час. Терпеть больше не было сил. Расстегнул ремень. Член был твёрдым, горячим, пульсировал от нереализованного желания. Представил её в том белом платье — как ткань обтягивала каждый изгиб, как дрожали её губы, когда я к ней прикасался. Закрыл глаза. В воображении она стояла передо мной — покорная, дрожащая, моя. Руки заскользили по члену — медленно сначала, потом быстрее. — Лиза, — прошептал её имя в пустоту кабинета. В голове прокручивались картинки: как она раздевается для меня, как ложится на постель, как наконец произносит те слова, которых я жду. Движения стали резче, жёстче. Представлял, как вхожу в неё, как она выгибается подо мной, как кричит моё имя. Кончил с её именем на губах — жарко, долго, до судорог в ногах. Сперма разлилась по руке тёплой липкостью. Одиночество мужчины измеряется не отсутствием женщин рядом, а невозможностью получить ту единственную. Привёл себя в порядок. Умылся холодной водой. Посмотрел в зеркало — глаза горели, как у зверя. Завтра попробую ещё раз. И послезавтра. Каждый день буду подбираться ближе к её границам, пока она не сдастся. Потому что дрочить, думая о ней — это жалкая пародия на то, что я хочу получить по-настоящему. Потому что я знаю одну простую истину: любую крепость можно взять, если знаешь, где её слабое место. А её слабое место — это её собственное тело. Вечером она спустилась в том белом платье. Накрашенная, причёсанная, красивая, как грех. И с ненавистью в глазах. — Готова? — спросил. — Нет. Но это неважно, верно? — Верно. — Подал ей руку. — Поехали. Покажем миру, какая у меня красивая игрушка. Она не взяла мою руку. Но пошла рядом. И этого пока хватало. Маленькие победы ведут к большим. Главное — не останавливаться. В ресторане я заказал лучший столик — на виду у всех. Хотел, чтобы каждый ублюдок в зале видел её. Видел, что она со мной. Моя. Пока не по собственной воле. Но это дело поправимое. Глава 10 Шёлк облегал фигуру, как вторая кожа. Глубокое декольте, разрез до бедра — всё было видно, но прикрыто тончайшей тканью. Эротично до неприличия. Я выглядела как дорогая проститутка. — Я не могу в этом выйти на люди, — сказала тихо. — Можешь. — Подошёл, поправил тонкую бретельку на моём плече. — И будешь. Потому что хочу, чтобы все видели, какая у меня красивая спутница. И МОЯ! — Спутница? — горько усмехнулась. — Ты имеешь в виду — игрушка. — Имею в виду — женщина, которая со мной. — Взял мою руку, поцеловал пальцы. — Неважно, как ты это называешь. Ресторан был из тех, где ужин стоит как моя месячная зарплата. "Турандот" — роскошный, помпезный, место встреч московской элиты. Метрдотель встретил нас лично, расплылся в улыбке при виде Имрана. — Господин Джамалов! Какая честь! Ваш обычный столик готов. Нас провели через зал — мимо столиков, за которыми сидели люди в дорогих костюмах и платьях. Я чувствовала взгляды на себе — мужские, полные вожделения, женские — завистливые и осуждающие. — Улыбайся, — тихо сказал Имран, ведя меня за руку. — Не хочу. — Не просьба. — Пальцы сжали мою ладонь чуть сильнее. — Улыбайся, или все подумают, что я плохо с тобой обращаюсь. Я улыбнулась. Натянуто, фальшиво, но улыбнулась. Наш столик был в центре зала — на виду у всех. Именно того, чего он хотел. Имран отодвинул мне стул, помог сесть. Идеальные манеры. Снаружи — джентльмен. — Шампанское? — предложил, садясь напротив. — Мне всё равно. — Тогда "Кристалл". — Кивнул официанту. — Лучший урожай. Официант принёс бутылку — дорогую, в ледяном ведёрке. Имран попробовал, одобрил. Мне налили полный бокал. — За что пьём? — спросила я. — За нас. — Поднял бокал. — За новую жизнь. — У меня не новая жизнь. У меня нет жизни. — Есть. — Взял мою руку, лежащую на столе, переплёл наши пальцы. — Просто другая, чем ты планировала. Я попыталась освободить руку. Он не дал. — Не вздумай устраивать сцену, — прошептал, не переставая улыбаться. — Здесь много людей. Не хочу, чтобы они видели тебя... расстроенной. К нашему столику подошёл мужчина — лет пятидесяти, с залысинами и дорогими часами на запястье. — Имран! — широко улыбнулся. — Давно не виделись! — Олег Викторович, — Имран встал, пожал руку. — Рад видеть. — А это кто? — взгляд скользнул по мне, задержался на декольте. — Новая подружка? — Лиза, — представил меня Имран. — Моя невеста. Слово ударило, как пощёчина. Невеста. Когда успел решить? — Красавица! — Олег протянул мне руку. — Очень приятно. Олег Викторович Кузнецов. Я пожала его руку молча. Улыбнуться не могла — лицо окаменело. — Свадьба скоро? — поинтересовался Олег. — Планируем, — ответил Имран. — Пока присматриваемся друг к другу. — Ну, удачи! — Олег похлопал Имрана по плечу. — Красивая пара. Кстати, на следующей неделе у меня банкет. Приходите, познакомлю с нужными людьми. — Обязательно, — кивнул Имран. Олег ушёл. Я смотрела на Имрана с ужасом. — Невеста? — прошептала. — А что? Не нравится звучание? — Ты с ума сошёл. Я никогда не выйду за тебя замуж. — Никогда — это долго. — Отпил шампанского. — А я нетерпеливый. — Но я же... — Что? — В его глазах мелькнула насмешка. — Скучаешь по своему шахматисту? По тому, кто продал тебя за пару тысяч зеленых? Принесли меню. Имран заказал за нас обоих — дорогие блюда с названиями на французском. Я не слушала. Думала о том, как выбраться отсюда. Ресторан был полон. Богатые люди, власть имущие, криминальный мир — все перемешались за дорогими столиками. Имран здоровался с многими, представлял меня как невесту. Каждый раз слово резало слух. — Зачем ты это делаешь? — спросила я между переменами блюд. — Что именно? — Выставляешь меня на показ. Называешь невестой. — Потому что могу. — Простой ответ. — Потому что хочу, чтобы все знали — ты моя. — Я не вещь, которую можно демонстрировать. — Нет. — Наклонился ближе. — Ты гораздо ценнее любой вещи. К нам снова подходили знакомые Имрана. Мужчины смотрели на меня с плохо скрываемой завистью к нему. Женщины — с открытой неприязнью. Я была слишком молода, слишком не их круга. — Имран, представь красавицу! — подсела к нашему столику блондинка в красном платье. Силикон, ботокс, бриллианты — стандартный набор жены олигарха. — Лиза, — представил он. — Моя невеста. Лиза, это Инна. Жена Владимира Петровича. — Невеста? — Инна окинула меня изучающим взглядом. — Как романтично! А где кольцо? Я посмотрела на свою голую руку. Имран заметил направление взгляда. — Завтра пойдём выбирать, — сказал спокойно. — Хочу, чтобы она сама выбрала. — Ах, как мило! — захлопала в ладоши Инна. — А где познакомились? — На боях, — ответил Имран. — Она болела за соперника. Инна засмеялась. — И что, сразу влюбились? — Сразу, — солгал он, глядя мне в глаза. — С первого взгляда. Инна ушла. Остались блюда, которые я не могла есть. Шампанское, от которого кружилась голова. И его взгляд, который не отпускал. — Устала? — спросил он. — Да. — Терпи. Вечер только начался. — Сколько ещё? — Столько, сколько нужно. — Взял мою руку, поцеловал запястье. — Чтобы все запомнили: Имран Джамалов нашёл свою женщину. К концу вечера я едва держалась на ногах. Шампанское, стресс, бесконечные представления — всё слилось в один кошмар. Имран расплатился — сумма была астрономической — и повёл меня к выходу. В машине я откинулась на сиденье, закрыла глаза. — Ну как? — спросил он, заводя мотор. — Понравилось быть королевой? — Я не королева. Я экспонат в твоей коллекции. — Красивый экспонат. — Положил руку на моё колено. — Завидовали многие. — Мне не нужна чужая зависть. — А что тебе нужно? — остановился на красный свет, повернулся ко мне. — Свобода. — Дорогая, — сказал мягко. — После сегодняшнего вечера половина Москвы знает, что ты моя невеста. Куда ты денешься? Он был прав. После всех этих представлений, знакомств, объявлений о помолвке — я стала частью его мира. Официально. Публично. Дорога назад домой показалась бесконечной. Я думала о том, как легко он переписал мою жизнь. Одним вечером, несколькими фразами, брошенными в толпу. Теперь я не просто его пленница. Я его невеста. И весь их мир это знает. Дома он проводил меня до спальни. — Отдыхай, — сказал, целуя в лоб. — Завтра пойдём за кольцом. — Имран... — Что? — Я не выйду за тебя замуж. — Выйдешь. — Улыбнулся. — Потому что теперь у тебя нет выбора. Все уже знают. Имрана Джамалова женщины не бросают! Он ушёл. Я осталась одна с пониманием того, что сеть затягивается туже. Глава 11 Я не понимала, что происходит. Но он вдруг заявил, что ему не нравится как я выгляжу. Утром он повёз меня к врачу — заботливо, как муж, который беспокоится о здоровье жены. Слушал диагноз — истощение, авитаминоз, депрессия — и кивал серьёзно, будто действительно переживал. Врач говорил о психиатре, о лечении. Имран отказался. Взял рецепт на витамины и увёз меня домой. Я ждала наказания за своё состояние. За то, что не ем, не сплю, медленно угасаю. Ждала криков, угроз, может быть, побоев. Вместо этого он сказал: — Собирайся. Едем на природу. Когда ждёшь удара, ласка пугает больше. Я сидела в машине и не понимала. Куда мы едем? Зачем? В багажнике лежали пакеты с едой, термос, плед. Как для романтического свидания. Только мы не влюблённые. Мы — хищник и добыча. — Куда ты меня везёшь? — спросила наконец. — Увидишь, — ответил, не сводя глаз с дороги. Мы выехали за город. Осень раскрашивала деревья в золото и багрянец. Воздух пах листвой и приближающейся зимой. Красиво. Если бы не обстоятельства — даже романтично. Он остановился у озера. Тихого, окружённого лесом. Место, где никого нет. Где можно кричать и никто не услышит. — Выходи, — сказал мягко. Я вышла. Воздух был свежим, чистым. После недель в его доме — как глоток свободы. Он достал из багажника плед, расстелил на траве у воды. Потом пакеты с едой — дорогой, изысканной. Фрукты, сыры, вино. Как для королей. — Садись, — кивнул на плед. Я села. Смотрела на воду, на отражение облаков в её зеркальной глади. Хотелось войти в озеро и не выходить. Раствориться в этой тишине. — Ешь, — он протянул мне тарелку с нарезанными фруктами. — Не хочу. — Врач сказал — истощение. Нужно восстанавливать силы. — Зачем? Чтобы я дольше страдала? Он посмотрел на меня — долго, изучающе. — Чтобы ты жила. Я взяла кусочек яблока. Сладкий, сочный. Желудок сжался — от долгого голодания любая еда казалась чужой. — Хорошо? — спросил он. — Да. — Тогда ещё. Я ела молча. Он тоже молчал, только смотрел на озеро. Лицо было спокойным, почти мирным. Не похож на монстра, который держит меня в заточении. — Почему здесь? — спросила я. — Здесь красиво. Тихо. Никого нет. — Планируешь убить меня? Он повернулся ко мне. В глазах — удивление. — Зачем мне тебя убивать? — Не знаю. Устал от моего сопротивления? — Нет. — Протянул руку, коснулся моей щеки. — Твоё сопротивление — единственное, что делает тебя живой. Мы провели у озера несколько часов. Он кормил меня, как больного ребёнка — терпеливо, настойчиво. — В детстве я часто сидел у такого же озера, — сказал он, глядя на воду. — В горах, в Дагестане. Отец умер, когда мне было семь. Мать работала на трёх работах — в больнице санитаркой, в школе уборщицей, по вечерам шила на дому. Он взял кусочек сыра, положил мне в тарелку. — Динара — моя сестра — была совсем маленькая. Двух лет. Я таскал её на руках везде, потому что маме некогда было. Кормил кашей, которую сам варил. В пять лет умел готовить лучше многих взрослых. — Помню, как впервые увидел бой по телевизору, — продолжил он. — Мне было девять. Майк Тайсон против кого-то. И я подумал: вот он, способ никогда больше не быть слабым. Он повернулся ко мне. — Начал тренироваться во дворе. Бил кулаками об стену, пока костяшки не кровоточили. Никто не учил — смотрел бои и копировал. В двенадцать пошёл в секцию. Тренер сказал: "У тебя злость в глазах. Хорошо. Злость побеждает." — И ты победил? — спросила я тихо. — Я выжил. А это важнее победы. Налил мне вина в пластиковый стаканчик. — Знаешь, что самое страшное в бедности? Не голод. Не холод. А понимание, что ты никому не нужен. Что если исчезнешь — мир даже не заметит. Взгляд его стал жёстче. — Я поклялся: никогда больше не буду никем. Буду тем, кого боятся. Кого помнят. Кого нельзя просто вычеркнуть. Детская травма — это семя, из которого вырастают монстры. — Пора домой, — сказал он под вечер. Дома он повёл меня в ванную. Включил воду, добавил пену, масла. Запах розы и лаванды заполнил воздух. — Раздевайся, — сказал спокойно. Я замерла. — Зачем? — Примешь ванну с морской солью, лавандой. Врач сказал — нервы расшатаны. Горячая ванна поможет. — Я сама могу... — Нет. — Подошёл ко мне. — Ты слишком слабая. Можешь упасть, удариться. Забота хищника всегда имеет подвох. Я ему не доверяла, но сил сопротивляться не было. Как и смысла. Руки поднялись к пуговицам моей блузки. Я попыталась отстраниться. — Не надо... — Надо. — Голос был мягким, но непреклонным. — Доверься мне. — Я не доверяю тебе. — Знаю. Но всё равно доверься. Он раздевал меня медленно, осторожно. Как мать раздевает больного ребёнка. Никакой похоти в движениях. Только забота. Это пугало больше, чем агрессия. Помог войти в ванну. Вода была горячей, ароматной. Тело расслабилось против воли. — Хорошо? — спросил он, садясь на край ванны. — Да, — призналась я. Он взял губку, намылил её. Начал мыть мою спину — медленно, круговыми движениями. Руки были большими, сильными, но прикасались с невероятной нежностью. Пена скользила по коже, оставляя следы тепла. Нежность монстра страшнее его жестокости. За нежность нужно платить. Всегда платить. Ненавижу его. Так сильно, что кажется могу убить его сама. Но мне сейчас было хорошо. — Почему ты так со мной? — спросила я, закрывая глаза от удовольствия. — Как? — Заботишься. Кормишь. Ухаживаешь. — А как должен? — Не знаю. Но не так. Губка скользила по моим плечам, спускалась к рукам. Он мыл каждый палец отдельно, массировал запястья. Движения были гипнотизирующими, усыпляющими бдительность. — Ты думаешь, я монстр? — спросил тихо, перемещаясь к моей шее. — Да. — Возможно. Но даже монстры умеют быть нежными. Руки скользнули к моей груди. Я напряглась, но он не останавливался. Ладони накрыли мою грудь — мягко, бережно, будто держал что-то драгоценное. Большие пальцы очерчивали соски, заставляя их твердеть против моей воли. — Остановись, — прошептала я, но голос дрожал не от страха. — Почему? — Руки продолжали ласкать, разминать. — Тебе приятно. — Нет... — Да. — Губы коснулись моей шеи, оставили лёгкий поцелуй. — Твоё тело не умеет врать. Одна рука скользнула вниз, по животу, останавливаясь у края лобковых волос. Я задержала дыхание. — Расслабься, — прошептал он мне в ухо. — Я хочу дать тебе удовольствие. Пальцы проникли глубже, нашли клитор. Я вскрикнула — от неожиданности, от острой волны наслаждения, пронзившей тело. — Вот так, — шептал он, медленно поглаживая. — Не думай ни о чём. Просто чувствуй. Движения были умелыми, точными. Он знал женское тело, знал, как довести до безумия. Один палец проник внутрь, потом второй. Я невольно раздвинула ноги шире, давая больше доступа. — Хорошая девочка, — одобрил он, целуя мою шею. — Позволь мне заботиться о тебе. Ритм ускорился. Пальцы двигались внутри, большой палец массировал клитор. Волны удовольствия накатывали всё сильнее. Вода плескалась в ванне от моих непроизвольных движений. — Скажи, что тебе хорошо, — просил он, прикусывая мочку уха. — Нет... — Скажи. Пальцы двигались быстрее, глубже. Я чувствовала, как приближается пик. Тело напряглось, готовясь к разрядке. — Хорошо, — выдохнула я, запрокидывая голову ему на плечо. — Хорошо... — Ещё, — потребовал он. — Скажи, как тебе хорошо. — Очень... ах... очень хорошо... И сорвалась. Оргазм прокатился по телу волнами — мощными, всепоглощающими. Я выгнулась в его руках, стонала, выкрикивала его имя. Мышцы сжимались вокруг его пальцев, пульсировали в ритме наслаждения. Он не останавливался, продлевая моё удовольствие, пока я не обмякла в его объятиях, дрожащая и опустошённая. После я лежала в воде обессиленная, опустошённая. Он смотрел на меня с удовлетворением. — Видишь? — сказал мягко. — Мы можем быть счастливы вместе. — Я ненавижу тебя, — прошептала я. — Знаю. — Поцеловал меня в лоб. — Но твоё тело меня любит. Когда разум говорит "нет", а тело отвечает "да" — кто победил? Он помог мне встать, завернул в мягкое полотенце. Отнёс в спальню, уложил в постель. Укрыл одеялом, как ребёнка. — Спи, — сказал. — А утром поговорим. — О чём? — О том, что между нами есть не только ненависть. Он ушёл. Я осталась одна с пониманием того, что что-то изменилось. Что граница между ненавистью и чем-то другим стала тоньше. И это пугало больше всего. Самый страшный враг — тот, кто заставляет сомневаться в собственной ненависти. Я лежала в темноте и думала о том, что происходило в ванной. О том, как моё тело отозвалось на его прикосновения. О том, как я произнесла его имя в момент экстаза. Предательство. Самое настоящее предательство. Но кого я предала? Себя? Сергея? Или ту девочку, которой была когда-то? Заснула я только под утро. И снился мне не кошмар. Снилось озеро. Тишина. И его руки, нежные и заботливые. Проснулась я с ненавистью к себе. Потому что сон был... приятным. Глава 12 Самолёт шёл на посадку в Махачкале. Я смотрел на горы за иллюминатором — древние, суровые, как закалённое железо. Мой дом. Моя земля. Место, где я научился быть мужчиной. Лиза сидела рядом, вцепившись в подлокотники. Бледная, напряжённая. Боялась. — Боишься? — спросил. — Самолётов? Нет. — Моей семьи. Она посмотрела на меня теми глазами — большими, честными, в которых я тонул каждый ебучий день. — Немного. — Правильно. — Накрыл её руку своей. — Они не такие мягкие, как я. Семья — единственные люди, которые видят тебя насквозь и всё равно любят. Или ненавидят. Из аэропорта нас забрал Амир — двоюродный брат, парень с жёсткими глазами и быстрыми руками. Хороший боец, но горячий. Как я в его возрасте. — Салам, братан, — обнял он меня. — Как дела в Москве? — Нормально. Амир, это Лиза. Лиза, мой брат. Амир окинул её оценивающим взглядом. Не понравилось мне это. Никто не имел права так смотреть на мою женщину. — Русская? — спросил он меня на родном языке. — Моя, — коротко ответил. — Больше вопросов нет. Понял намёк. Заткнулся. В горах простые правила: что моё — то моё. Кто не понимает — получает по морде. Дом встретил нас знакомым запахом — роз, специй, домашнего хлеба. Во дворе собралась вся родня. Мужчины — в традиционной одежде, с бородами, с уважением в глазах. Женщины — в платках, скромные, но любопытные. И она. Динара. Моя маленькая сестра, которая выросла в умную красивую женщину. Высокая, статная, с косой до пояса. Глаза — живые, смеющиеся. Единственный человек на земле, которого я любил безоговорочно. — Имран! — Бросилась ко мне, обняла крепко. — Сколько можно пропадать, дурак! Засмеялся. С ней всегда было легко смеяться. — Соскучился, Дин. — Покажи невесту, — потребовала она, отстраняясь. Подвёл Лизу. — Динара, познакомься. Это Лиза. Моя девушка. Сестра посмотрела на неё внимательно. Слишком внимательно. Динара умела читать людей, как книги. Плохо это. — Очень приятно, — сказала она Лизе. — Красивое имя. — Спасибо, — прошептала Лиза. — Самира! — крикнула Динара. — Иди сюда! Подбежала девочка лет шестнадцати — смуглая, в ярком платке, с любопытными глазами. — Это моя младшая сестра, Самира, — представила Динара. — Самира, проводи Лизу в дом, покажи ей комнату. Пусть отдохнёт с дороги. — Конечно! — Самира взяла Лизу за руку. — Пойдёмте, я покажу вам всё! Они ушли в дом. Лиза обернулась на меня — растерянно, боязливо. Не хотела оставаться одна с чужими людьми. — Иди, — сказал мягко. — Всё будет хорошо. Даже птица в клетке должна иногда расправлять крылья. Остался с Динарой во дворе. Мужчины разошлись по своим делам, женщины — по хозяйству. — Ну? — Сестра скрестила руки на груди. — Выкладывай. — Что выкладывать? — Не строй из себя дурака, Имран. Эта девочка боится тебя, как огня. Сердце ёкнуло. Динара всегда видела слишком много. — Она просто стесняется. — Имран. — Голос стал жёстче. — Я психолог. Три года училась в МГУ. Думаешь, не отличу стеснительность от страха? Образование сестры всегда было моей гордостью и моим проклятием. — Дин, не лезь... — Буду лезть, — перебила. — Потому что люблю тебя. И вижу, что ты творишь какую-то хуйню. — Осторожнее с языком. — Сам осторожнее. — Подошла ближе. — Ты её украл, да? Молчал. Что ответить? Соврать сестре не мог. Сказать правду — тоже. — Блядь, Имран! — взорвалась она. — Что с тобой стало? Раньше ты был жёстким, но честным. А теперь? — А теперь что? — Теперь ты держишь девочку против её воли и называешь это любовью! Слова ударили, как пощёчина. Кровь прилила к лицу. — Заткнись, Дин. Не смей лезть в мои дела. — Буду лезть! — Встала передо мной, глаза горят. — Потому что ты мой брат! Потому что не могу смотреть, как ты превращаешься в чудовище! Любовь сестры может спасти или убить. Третьего не дано. — Я уже чудовище, — рыкнул. — Давно. И тебе это похуй было, пока я деньги на твою учёбу зарабатывал! — Не смей! — ударила меня по груди кулаком. — Не смей мне это припоминать! — А что? Правда глаза колет? — Правда в том, что ты раньше убивал за деньги! А теперь — калечишь девочку просто так! Схватил её за плечи. Сжал так, что она побледнела. — Осторожнее, Динара. Очень осторожнее. — Или что? — прошипела. — Убьёшь? Давай. Убей свою сестру. Добавь ещё один грех к коллекции. Есть слова, которые нельзя простить. Даже сестре. Отпустил её. Отошёл к стене, прислонился спиной. — Ты меня не понимаешь, Дин. — Понимаю. Слишком хорошо понимаю. — Подошла, встала рядом. — Ты влюбился. Впервые в жизни по-настоящему влюбился. И не знаешь, что с этим делать. — Я не влюбился. Я захотел. — В чём разница? — Захотел — значит взял. Влюбился — значит просил. Я никого никогда не прошу. Гордость — единственная вещь, которая дороже любви. Динара вздохнула. — Братик, ты слышишь себя? Ты говоришь как собственник, а не как мужчина. — А кто сказал, что я мужчина? — Повернулся к ней. — Может, я просто зверь, который научился носить костюмы? — Зверь не полетел бы за две тысячи километров, чтобы познакомить девочку с семьёй. — Полетел бы. Чтобы показать ей, что деваться некуда. Иногда мы делаем правильные вещи по неправильным причинам. — Имран, — Динара взяла меня за руку. — Ты её любишь? — Не знаю, что это такое. — Тогда научись. — Как? — Отпусти её. Рассмеялся — горько, зло. — Отпустить? Чтобы она сбежала к своему ебучему жениху? — К какому жениху? — К шахматисту. Сергей называется. Продал её мне за деньги, кстати. — Что? — Ага. Твоя чистая девочка была помолвлена с предателем. Я выиграл её в честной игре. Ложь всегда проще правды. Но от неё тошнит. Динара смотрела на меня с ужасом. — Ты что... подкупил его? — А ты как думала? Что он просто так проиграл женщину, которую любил? — Блядь, Имран... — прошептала сестра. — Ты понимаешь, что натворил? — Понимаю. Купил себе женщину. Дорого, но стоит того. — Она же узнает рано или поздно. — Знает. — Пожал плечами. — И что? — И убьёт тебя. Или себя. Правда как замедленная бомба — взрывается, когда её меньше всего ждёшь. — Не убьёт. Привыкнет. — К чему привыкнет? К тому, что вся её жизнь — ложь? — К тому, что её жизнь — это я. Хочет она того или нет. Динара отошла от меня. Смотрела, как на чужого. — Ты болен, Имран. — Да. — Кивнул. — И она — моя болезнь. — Лечись. — Не хочу. Мне нравится болеть. Некоторые болезни приятнее здоровья. Сестра покачала головой. — Я думала, ты привёз её знакомиться с семьёй. А ты привёз показать ей, что даже здесь, в горах, ты — хозяин. — Именно. — И как долго ты собираешься её держать? — Пока не надоест. — А если не надоест? — Тогда до смерти. Своей или её. Обещания, данные в горах, имеют силу клятв. Динара села на скамейку, закрыла лицо руками. — Господи, что с тобой стало... — Ничего со мной не стало. Я просто перестал врать себе. — О чём врать? — О том, что я хороший. Что заслуживаю любви. Что могу быть нормальным мужчиной. Подошёл к ней, присел рядом. — Дин, я убийца. Я калечу людей за деньги. Я беру то, что хочу, не спрашивая разрешения. Какой из меня муж? Какой отец? — Плохой, — честно ответила. — Но можешь стать лучше. — Не могу. — Встал. — И не хочу. Мне нравится быть чудовищем. — Нет, не нравится. — Подняла голову. — Иначе зачем ты её сюда привёз? Зачем мне всё это рассказываешь? Исповедь — попытка переложить вину на того, кто слушает. — Чтобы ты знала: твой брат — ублюдок. И ничего с этим не поделаешь. — Поделаешь. Если захочешь. — Не захочу. — Тогда потеряешь её. Рано или поздно она сбежит. Или сломается окончательно. — Сломается — починю. Сбежит — поймаю. — А потом? — А потом повторю. Пока не надоест ловить. Охота интереснее обладания. Поэтому хищники отпускают добычу — чтобы поймать снова. Динара встала, подошла ко мне. — Имран, я умоляю. Отпусти её. — Нет. — Ради меня. — Даже ради тебя. — Ради неё. — Тем более нет. — Тогда ради себя. Пока окончательно не превратился в животное. Смотрел на сестру — умную, красивую, чистую. Единственного человека, который ещё верил в то, что во мне осталось что-то человеческое. — Поздно, Дин. — Поцеловал её в лоб. — Я уже животное. Просто научился скрывать клыки. Пошёл в дом. На пороге остановился. — И больше не лезь в мои дела, сестрёнка. А то рассорюсь. — Имран! Не обернулся. Поднялся в свою старую комнату. Детство кончается в тот момент, когда понимаешь: даже семья тебя не спасёт. Лёг на кровать, смотрел в потолок. За стеной Лиза разговаривала с Самирой — тихо, осторожно. Наверное, расспрашивала о семье, о традициях. О том, на что она подписалась, став моей женщиной. Завтра покажу ей горы. Расскажу о своём детстве. Попробую быть человеком хотя бы один день. А потом вернёмся в Москву. И всё пойдёт по-старому. Попытка быть лучше — роскошь, которую могут позволить себе только хорошие люди. Задремал под звуки горного ветра. И снилась мне не Лиза. Снился мальчик, который хотел защищать сестру. Который думал, что вырастет героем. Дурак. Глава 13 Третий день в горах. Третий день, когда Лиза вела себя... по-другому. Не так покорно, как в Москве. Здесь, среди моей семьи, она словно вспомнила, что когда-то была человеком. Номер заказа 76713149, куплено на сайте И это меня бесило. Сегодня утром за завтраком она засмеялась. Засмеялась! Самира рассказывала какую-то хуйню про соседских коз, и Лиза рассмеялась — искренне, звонко, как девчонка. Я не слышал её смеха месяц. Ни разу. — Что смешного? — спросил резко. Смех оборвался. Лиза посмотрела на меня испуганно. — Ничего, — прошептала. — Самира просто... — Самира пусть занимается своими делами, — отрезал я. — А ты — своими. — Имран, — мягко сказала Динара. — Не будь грубым. — Не лезь. Весь день я наблюдал. Лиза помогала женщинам на кухне, играла с детьми во дворе, слушала рассказы стариков. Оживала. Возвращалась к жизни. Без меня. Это жгло изнутри, как кислота. Значит, дело было не в месте. Дело было во мне. Я убивал в ней жизнь. Я был её тюрьмой. Хуевое осознание. Иногда правда больнее лжи. Потому что от неё нельзя спрятаться. Вечером снова семейный ужин. Вся родня за длинным столом. Лиза сидела между мной и Самирой, разговаривала с девчонкой тихо. — Лиза, а что ты делала в Москве? — спросила тётя Марьям. — Работала? — Да, — кивнула Лиза. — В библиотеке. — Библиотекарша! — обрадовалась тётя. — Умная девочка. Имрану нужна умная жена. — Ещё какая умная, — буркнул дядя Муса. — Сразу поняла, кого себе в мужья выбирать. Не понравился мне тон. Слишком ехидный. — Что ты имеешь в виду? — спросил холодно. — А то и имею. — Муса отпил вина. — Девочка молодая, красивая. Могла бы любого найти. А выбрала тебя. Наверное, деньги любит. Оскорбление женщины — это вызов её мужчине. — Повтори, — процедил я сквозь зубы. — Что повторить? — усмехнулся дядя. — То, что все думают, но боятся сказать? Кровь ударила в голову. Кулаки сжались. — Дядя Муса, — тихо сказала Динара. — Не надо. — А что не надо, дорогая? — Муса повернулся к ней. — Говорить правду? А правда в том, что она за Имрана не по любви вышла. — Я не вышла за него, — вырвалось у Лизы. Правда всегда находит способ вырваться наружу. Тишина стала оглушающей. Все смотрели на Лизу. Потом на меня. — Что? — переспросил Муса. — Как это не вышла? — Мы не женаты, — сказала Лиза громче. — И не будем. И я не его невеста, не его девушка! Я его не люблю. Воздух сгустился. Я чувствовал, как ярость поднимается изнутри, как лава из вулкана. — А тогда что ты здесь делаешь? — спросил Муса. — Я... — Лиза посмотрела на меня. В глазах — вызов. — Я его пленница. Женщина способна одним словом разрушить мир мужчины. Взрыв. Я взорвался, как граната. Рука сама полетела через стол. Тарелки, бокалы, еда — всё полетело вперемешку. Схватил Лизу за волосы, дёрнул к себе. — Ты охуела совсем? — рычал ей в лицо. — Совсем ебнулась? — Имран! — крикнула Динара. — Заткнись! — рявкнул на сестру. — Все заткнулись! Встал, потащил Лизу за волосы. Она пыталась освободиться, цеплялась за стулья. — Больно! — кричала. — Ещё не больно! — Тащил к выходу. — Щас узнаешь, что такое больно! Унижение на людях требует публичного наказания. Довёл до кладовки в конце дома. Старой, заброшенной, где хранили сено. Втолкнул её внутрь, зашёл сам, захлопнул дверь. — Ты что себе позволяешь? — Схватил за плечи, тряс, как куклу. — Как ты смела? — Сказать правду? — Она уже не плакала. Смотрела прямо в глаза. — А что, правда так болит? — Пиздец как болит! — Ударил кулаком по стене рядом с её головой. — Ты при моей семье меня опозорила! — Ты сам себя позоришь! — крикнула в ответ. — Держишь женщину силой и называешь это любовью! — Не называю! — рыкнул. — Я называю это собственностью! — Вот видишь! Хоть честность проскочила! — Хочешь честности? — Прижал её к стене. — Получи честность! Руки сами потянулись к её одежде. Рвал, не расстёгивая. Пуговицы полетели на пол. — Ты моя вещь! — кричал, срывая с неё платье. — Моя игрушка! Моя сука! — Знаю! — кричала в ответ. — Всегда знала! — Тогда нахуя рот раскрыла? — Потому что устала молчать! Сорвал с неё бельё. Она стояла голая, дрожащая, но не покорная. В глазах горел огонь. Красивая, такая красивая, что яйца сводило, сердце болело, дух захватывало. Дурею от нее. С ума схожу. Да! Влюблен! Да обезумел! — Ну что? — прошипела. — Изнасилуешь меня в кладовке? Покажешь, кто тут главный? — А ты как думала? — Расстёгивал ремень. — Думала, публично меня унизишь, и я стерплю? — Думала, ты хоть здесь, дома, попробуешь быть человеком. — Не попробую! — Член вылез наружу — твёрдый, готовый. — Я зверь! И ты это знаешь! Зверь не притворяется человеком. Он просто ест. Развернул её лицом к стене. Руки упёрлись в деревянные доски. — Раздвинь ноги, — приказал. — Нет. — Раздвинь, или я тебе кости переломаю. Она медленно развела ноги. Покорилась. Но не сломалась. — Скажи, что хочешь меня, — требовал, прижимаясь сзади. — Не скажу. — Скажи! — Пошёл к черту! Непокорность возбуждает сильнее покорности. Толкнулся в неё — резко, грубо. Она вскрикнула, выгнулась. — Больно? — рычал, входя глубже. — Да! — Хорошо! Пусть болит! Двигался жёстко, без нежности. Это был не секс. Это было наказание. Урок. Демонстрация власти. — Скажи, что моя! — требовал, толкаясь в неё. — Твоя! — выкрикнула сквозь стоны. — Твоя сука! Довольный? — Нет! — Схватил за волосы, дёрнул голову назад. — Скажи, что любишь! — Не люблю! — Скажи! — Ненавижу! Ненавижу тебя! Ненависть во время близости острее любви. Кончил быстро огненно, в неё жёстко, с зверинным стоном. Она обмякла, повисла на моих руках. Вышел из неё. Она медленно опустилась на колени, обхватила себя руками. — Доволен? — прошептала, не поднимая головы. — Нет, — честно ответил. — Никогда не буду доволен. — Почему? — Потому что хочу твоей любви. А беру только тело. Желание невозможного — самая жестокая пытка. Натянул на нее свою рубашку, застегнул. Поднял её на руки. Она не сопротивлялась — сил не было. — Что теперь? — спросила тихо. — Теперь я отвезу тебя домой. В Москву. И мы забудем эту поездку. — Забудем? — Ты — попробуешь. Я — буду помнить всегда. Некоторые воспоминания жгут сильнее огня. Отнёс её в спальню. Уложил на кровать. Укрыл одеялом. — Спи, — сказал. — Утром летим домой. — А твоя семья? — Семья поймёт. Рано или поздно. — Поймёт что? — Что я чудовище. И им лучше держаться подальше. Вышел из комнаты. В коридоре ждала Динара. — Ну что, доволен? — спросила холодно. — Нет. — Наконец-то честный ответ. — Хочешь ещё честности? — Посмотрел на сестру. — Я её трахнул в кладовке. После того, как она меня опозорила. Динара побледнела. — Зачем ты мне это говоришь? — Чтобы ты знала: твой брат — насильник. И с этим ничего не поделаешь. — Можно поделать. Если захочешь. — Не захочу. — Пошёл к своей комнате. — Мне нравится быть тем, кто я есть. Лёг в кровать, смотрел в потолок. За стеной плакала Лиза. Тихо, безнадёжно. Должен был пойти к ней. Извиниться. Приласкать. Сказать, что всё будет хорошо. Но не пошёл. Потому что ничего не будет хорошо. И мы оба это знаем. Глава 14 Видео появилось в понедельник утром. На втсех ебучих каналах сразу — нковостных, развлекательных, даже на спортивных сайтах. Зхаголовок один и тот же: "Интимное вуидео чемпиона Имрана Джамалова слили в сеть". Я узнал об этом от Рустама — старого друга, который всегда держал ухо востро. — Братан, — сказал он в трубку. — У тебя проблемы. Серьёзные проблемы. — Какие ещё проблемы? — Включи интернет. Да блядь, любые новости в тг включи. Включил новости. И охуел. На экране крутилось видео — я и Карина в постели. Два года назад снятое. В отеле в Сочи после моей победы. Я даже не помнил, что она снимала на телефон. — Известный боец Имран Джамалов попал в секс-скандал, — говорил ведущий. — Интимное видео с участием спортсмена и некой девушки было опубликовано сегодня утром на популярном видеохостинге... Выключил телевизор. Сел на диван, закрыл глаза. Карина. Ебучая стерва Карина. Мы расстались полгода назад. Она хотела замуж, детей, белого платья. Я хотел её в постели и больше ничего. Разошлись по-плохому — с криками, слезами, разбитой посудой. А теперь она решила отомстить. Телефон разрывался от звонков. Журналисты, менеджеры, спонсоры. Все хотели комментариев, объяснений, оправданий. Послал всех нахуй. Выключил телефон. Лиза вышла из ванной — в халате, с мокрыми волосами. Увидела моё лицо, замерла. — Что случилось? — спросила тихо. — Ничего такого, что касалось бы тебя. — Имран... — Сказал — не касается! — рявкнул. Она отшатнулась. Привыкла к моим вспышкам, но всё равно боялась — Иди в спальню, — приказал. — Не выходи, пока не скажу. — Но... — Иди. Сейчас. Лиза послушно ушла, закрыла за собой дверь. Я включил ноутбук, зашёл в интернет. Видео уже набрало миллион просмотров. Комментарии читать было тошно — кто завидовал, кто осуждал, кто откровенно ржал. Толпа всегда найдёт способ опустить любого до своего уровня. Дверь открылась. Вошёл Рустам — без звонка ублюдок. Но ему можно. — Приехал, — сказал мрачно. — Как дела? — Охуенно. Как видишь. — Видео смотрел? — А ты? — Конечно. Все смотрели. — Сел напротив. — Карина, да? — Она самая. — Сука конченая. — Рустам закурил. — Знаешь, что самое хуевое? Она не одно видео слила. Там целая коллекция. Фотки, переписки, всякое дерьмо. Кровь застыла в жилах. — Что ещё? — Твои сообщения ей. Где ты пишешь, что любишь её. Что женишься. Что родишь от неё детей. — Я этого не говорил. Подделала сука. — В общем, теперь вся страна знает, что великий Имран Джамалов умеет быть романтичным пидором. Интимность, вынесенная на публику, становится порнографией. Встал, прошёлся по комнате. Ярость клокотала внутри, как лава. — Где она сейчас? — спросил. — Карина? Дома, наверное. Или у адвоката. Слышал, она заявила, что ты её принуждал к съёмкам. — Пиздит. — Конечно, пиздит. Но доказать сложно. Видео-то есть, а твоё согласие на съёмку — нет. Ложь, подкреплённая фактами, становится правдой. — Блядь! — Ударил кулаком по стене. — Сука ебучая! — Что делать будем? — спросил Рустам. — Ехать к ней. Решать вопрос. — Официально? — Неофициально. — Посмотрел на друга. — Помнишь, как мы в детстве решали проблемы? — Помню. Жёстко и быстро. — Вот и сейчас так же. Мужской разговор не всегда предполагает слова. — Что знаешь о её семье? — спросил. — Мать живая. Отец года три назад умер. Есть младшая сестра — студентка. — Где учится сестра? — МГУ, кажется. Филфак. — Отлично. А мать где работает? — В школе. Директор. Улыбнулся. Холодно, хищно. — Карина всегда гордилась семьёй. Мамой-директором, сестрой-отличницей. Сама из себя интеллигентку строила. — И что? — А то, что у каждого есть слабое место. У неё — семья. — Собирайся, — сказал Рустаму. — Поехали к ней. — А девчонка твоя? — кивнул в сторону спальни. — Останется здесь. Это не её дело. Зашёл в спальню. Лиза сидела на кровати, читала книгу. При виде меня подняла голову. — Я уезжаю, — сказал коротко. — По делам. — Когда вернёшься? — Когда вернусь. Никуда не выходи. Посмотрел ей в глаза - безразличие. — Не волнуйся. Всё будет хорошо. Можно подумать она волновалась. Да ей было насрать. Квартира на Кутузовском. Элитный дом, консьерж, охрана. Карина всегда любила красиво жить. — Как попадаем? — спросил Рустам. — Как обычно. — Подошёл к консьержу. — Добрый день. К Карине Смирновой. — Вас ждут? — Конечно ждут. — Достал права. — Имран Джамалов. Передайте. Консьерж глянул на документы, потом на меня. Узнал. На лице промелькнуло удивление. — Сейчас позвоню... — потянулся к телефону. — Не надо звонить, — сказал мягко. — Сюрприз готовим. — Но я не могу... Рустам положил на стойку пять тысяч. — Можешь, — сказал. — И даже нужно. Деньги открывают все двери. Даже те, которые должны быть заперты. Поднялись на лифте на двадцатый этаж. У двери остановились. — Готов? — спросил Рустама. — Всегда готов. — Помни — никаких следов. Никаких синяков. Только психология. — Понял. Позвонил в дверь. Открыла горничная — молодая татарка с испуганными глазами. — Карина дома? — спросил вежливо. — Да, но она сказала... — Спасибо, — прошёл мимо неё в квартиру. Карина сидела в гостиной на белом диване. Красивая, ухоженная, в дорогом платье. Волосы убраны в пучок, макияж безупречен. Как всегда. При виде меня даже не встала. Только улыбнулась. — Привет, Имран. Давно не виделись. Подошёл к ней. Резко, без предупреждения, ударил ладонью по щеке. Звук был как выстрел. Карина охнула, схватилась за лицо. — Что за... Вторая пощёчина пришлась по другой щеке. Теперь на обеих красовались отпечатки моих пальцев. — Заткнись, — сказал спокойно. — Слушай внимательно. Разговор с позиции силы всегда начинается с демонстрации этой силы. Схватил её за горло, поднял с дивана, прижал к стене. Пальцы сжимались медленно, методично. — Видео понравилось? — прошипел ей в лицо. — И-Имран... — хрипела она. — Не могу... дышать... — Ещё сможешь. Пока. — Сжал сильнее. — Ответь на вопрос. — Да... понравилось... Отпустил. Она упала на пол, кашляла, хваталась за горло. — Рустам, — сказал, не глядя на друга. — Покажи ей фотографии. Рустам достал телефон, присел рядом с Кариной. — Смотри внимательно, сука. — Листал фото. — Твоя мамочка выходит из школы. Каждый день в шесть вечера. Одна. Переходит через дорогу. Машин много... Карина побледнела. — А вот твоя сестрёнка, — продолжал Рустам. — Каждый вторник поздно с пар возвращается. Через парк идёт. Тёмно там. Всякие гопники шастают... — Что вы хотите? — прошептала Карина. — А вот это интересно, — Рустам показал ещё одно фото. — Твоя сестра с подружками в кафе. Сумочки на столе лежат. Легко можно что-то подбросить. Наркотики, например. Знаешь, какой срок за хранение героина? Угроза семье — единственная угроза, которая работает всегда. Встал, подошёл к вазе с цветами. Взял её и швырнул о стену. Осколки разлетелись по всей комнате. — Видишь? — сказал Карине. — Хрупкое легко ломается. Твоя семья тоже хрупкая. — Прекрати... — заплакала она. — Не прекращу. — Схватил её за волосы, дёрнул вверх. — Встань. Слушай дальше. Поставил её перед собой. Рустам продолжал листать фото. — А вот мама твоя ключи в замочную скважину вставляет. На пятом этаже живёт. Лифт часто ломается. Лестница крутая. Ступеньки скользкие... — Хватит! — крикнула Карина. — Что вам надо? — Удалить видео. Все копии. Везде. И записать извинения. — А если я откажусь? Рустам показал ещё одно фото — избитый парень с переломанным носом. — А вот этот парень тоже отказывался, — сказал он спокойно. — Сейчас через трубочку жрёт. Носа почти не осталось. — А этот, — я показал на следующее фото, — хотел быть умным. Думал, что сможет нас переиграть. Видишь, что с ним стало? На фото был мужчина в инвалидной коляске. — Но он хотя бы жив, — добавил я. — В отличие от некоторых других. — Ты сука ебаная! — Я? — Рассмеялся. — Это ты сука. Я просто зверь. Звери честнее сук. Они не скрывают свою природу. Встал, подошёл к окну. Двадцатый этаж. Красивый вид на Москву. — Знаешь, Карина, я тебя никогда не любил, — сказал, не оборачиваясь. — Но и не ненавидел. Ты была просто... развлечением. — Спасибо за честность. Я и так знала...скотина... а я любила. — Твои проблемы! Подошёл к ней вплотную. Карина сжалась на диване. — У тебя есть час, — сказал тихо. — Час, чтобы удалить всё. И записать видеообращение с извинениями. — Какими извинениями? — Что солгала. Что видео было с моего согласия. Что мы встречались, расстались, и ты решила отомстить. А еще лучше скажи, что это подделка. Мне по хуй что ты скажешь. — А если я не успею за час? — Тогда через час твоя мама получит уведомление об увольнении. А твоя сестра — об отчислении. И это будет только начало. — Ты не посмеешь, — прошептала она. — Посмею. — Присел перед ней на корточки. — Знаешь, почему? Потому что ты сделала из меня посмешище. А я этого не прощаю. — Имран... — Никаких "Имран". Никаких просьб. Никаких слёз. — Взял её за подбородок. — Только дело. Быстро и чисто. Встал, пошёл к выходу. — Куда ты? — окликнула Карина. — Ждать. У тебя час. Не опаздывай. Ожидание расправы страшнее самой расправы. Вышли из квартиры. В лифте Рустам усмехнулся. — Думаешь, сделает? — Сделает. У неё нет выбора. — А если всё-таки не сделает? — Тогда доведём до конца. Сестру по кругу пущу, мать отправлю в больницу. Есть вещи хуже потери работы. И я знаю, какие именно. Через сорок минут Карина позвонила. — Сделано, — сказала срывающимся голосом. — Всё удалено. Извинения записала. — Хорошая девочка. — Посмотрел на часы. — Успела даже раньше срока. — Теперь оставь мою семью в покое. — Оставлю. Если больше не будешь мне мешать. — Не буду. — И если увижу тебя в радиусе километра от меня — я тебе обещаю ты просто исчезнешь. Навсегда. — Поняла. — Увидимся, Карина. Надеюсь, не скоро. Прощение хуже мести. Потому что заставляет жить с чувством вины. Положил трубку. Рустам хлопнул меня по плечу. — Быстро решил. — Быстро и чисто. Как учили в детстве. — Домой? — Домой. К Лизе. После каждой войны хочется вернуться к миру. Хотя бы иллюзии мира. По дороге думал: Карина была права. Я неспособен любить. Умею только брать, ломать, подчинять. Мне нравится быть зверем. Принятие своей природы — единственная честность, на которую способен хищник. Но была она...Лиза. Хрупкая нежная Лиза. Рядом с которой зверь так хотел ласки, так отчаянно в ней нуждался, но так и не получил. Глава 15 Меня рвало уже третий день подряд. Утром, как только открывала глаза — сразу в туалет, на коленки перед унитазом. Рвало жёлчью, кислотой, пустотой. Желудок выворачивался наизнанку, а в горле стояла медная горечь, от которой хотелось умереть. Тело всегда знает правду раньше разума. И правда эта жжёт изнутри, как раскалённое железо. Имран заметил только сегодня. Стоял в дверях ванной, смотрел, как я висну над унитазом. Лицо — напряжённое, внимательное. — Как долго это продолжается? — спросил. — Три дня, — прохрипела между спазмами. — Что ела? — Ничего особенного... Новая волна тошноты накрыла с головой. Я зажмурилась, сжала зубы, но желудок всё равно сжался в кулак. Во рту стало кисло и горько одновременно. Тошнота — это когда тело отказывается принимать реальность. Но реальность всё равно остаётся внутри. Имран вышел из ванной. Через полчаса вернулся с врачом — пожилой женщиной с умными глазами и заботливыми руками. — Елизавета, — сказала она мягко. — Мне нужно вас осмотреть. Я лежала на кровати, а она прощупывала живот, слушала сердце, задавала вопросы. Имран стоял у окна, спиной к нам. Плечи напряжены до предела. — Когда были последние месячные? — спросила врач. Я считала в уме. Сердце начало колотиться. — Два месяца назад... Может, чуть больше... — Живёте половой жизнью? Бросила взгляд на Имрана. Он не оборачивался, но я видела, как сжались его кулаки. — Да, — прошептала. — Предохраняетесь? — Нет... Некоторые вопросы имеют только один ответ. И этот ответ меняет всё. Врач достала из сумки тест. Обычный, аптечный, в белой упаковке. Но для меня он стал приговором. — Сделайте, — сказала она. — Мне нужно быть уверенной. В ванной я дрожащими руками вскрыла упаковку. Полоска была холодной, чужой. Я смотрела на неё и понимала — моя жизнь сейчас решается. Судьба умещается в две полоски на пластике. Есть они — ты больше не принадлежишь себе. Две полоски проявились медленно, но чётко. Ярко-розовые, как кровь на снегу. Я опустилась на пол, прижала тест к груди. В голове была пустота. Звенящая, оглушающая пустота. Беременность от монстра — это когда часть монстра растёт внутри тебя. И ты не знаешь, кем станешь — матерью или сообщницей. Вернулась в спальню. Врач взяла тест, кивнула. — Поздравляю. Примерно шесть-семь недель. Имран резко обернулся. Лицо было бледным, глаза — широко открыты. — Что? — прохрипел он. — Ваша девушка беременна, — повторила врач. — Поздравляю вас обоих. Есть новости, которые убивают прошлое и рождают будущее. Беременность — одна из них. Имран шагнул ко мне. Потом ещё один шаг. Руки дрожали от едва сдерживаемых эмоций. — Лиза... — голос сорвался. — Это правда? Я кивнула. Не могла говорить — горло сжалось, как в тисках. Он опустился передо мной на колени. Положил руки на мой живот — осторожно, будто там была священная реликвия. — Мой ребёнок, — прошептал. — Мой... Врач что-то говорила про витамины, анализы, наблюдение. Но я её не слышала. Я смотрела на Имрана, и у меня ломило кости от ужаса. В его глазах была одержимость. Не радость — одержимость. Как у человека, который нашёл способ привязать тебя навсегда. — Теперь ты моя, — шептал он, гладя живот. — Навсегда моя. Часть меня растёт в тебе. Часть меня всегда будет с тобой. Мурашки побежали по позвоночнику. Не от нежности — от страха. — Имран... — Тише. — Он поцеловал мой живот. — Тише, мама. Не пугай нашего малыша. "Мама". Он назвал меня мамой. И в этом слове была не любовь — была собственность. Врач ушла, оставив кучу рецептов и инструкций. Мы остались одни. Имран не отходил от меня. Гладил живот, целовал, шептал что-то на своём языке. Голос дрожал от эмоций, но не от слабости — от силы чувств, которые он едва сдерживал. — Я мечтал об этом, — говорил он. — Всю жизнь мечтал о своём ребёнке. О своей семье. Я молчала. Что тут скажешь? Это не было вопросом. Это было утверждением факта. Мечты хищника всегда становятся кошмаром жертвы. — Я дам тебе всё, — продолжал он, не отрывая рук от живота. — Дом, деньги, украшения. Ты будешь как королева. Мой ребёнок будет расти в роскоши. — А если это не то, что мне нужно? — тихо спросила я. Руки на животе замерли. Имран медленно поднял голову, посмотрел в глаза. — А что тебе нужно? Я смотрела на него и понимала — вопрос риторический. Мои потребности перестали иметь значение с момента появления второй полоски. Беременность от твоего похитителя — это когда ты становишься заложницей собственного тела. — Не важно, — сказала я. — Теперь не важно. — Правильно. — Он встал, начал ходить по комнате. — Важно только то, что растёт внутри тебя. В его движениях была хищная грация, но теперь к ней добавилось что-то новое. Собственническая нежность. Защитная агрессия. — Никто не посмеет причинить вам вред, — говорил он, обращаясь уже не ко мне, а к животу. — Ни тебе, ни ребёнку. Я убью любого, кто попытается. Защита хищника страшнее его нападения. Потому что за неё не просят, её навязывают. Вечером он приготовил ужин. Сам. Стоял у плиты, резал овощи, помешивал что-то в кастрюле. Руки, которые могли убить, нежно держали поварёшку. — Тебе нужно хорошо питаться, — говорил он. — Витамины, белок, всё самое лучшее. Я сидела за столом, смотрела на него. В груди клокотала смесь отчаяния и обречённости. Забота хищника страшнее его жестокости. — Имран, каким ты видишь нашего ребёнка? Он застыл с ложкой в руках. — Сильным. Умным. Способным защитить себя и тех, кого любит. — А если он будет как ты? — Он будет лучше меня. — Голос был твёрдым. — Потому что у него будет то, чего не было у меня. — Что? — Любящие родители. Оба. Дети должны платить за грехи родителей. Но иногда родители надеются, что дети их искупят. Ночью я лежала без сна. Имран спал рядом, обняв меня. Рука лежала на животе — даже во сне он охранял то, что считал своим. Я думала о ребёнке. О маленьком существе, которое растёт внутри меня. Половина моя, половина его. И я знала — это существо станет для меня и спасением, и проклятием одновременно. Беременность — это когда твоё тело перестаёт быть твоим. Утром меня снова рвало. Но теперь Имран держал мои волосы, гладил спину, приносил воду. — Скоро пройдёт, — говорил он. — Во втором триместре станет легче. Он знал. Читал, изучал, готовился. Для него это было не случайностью — планом. Некоторые ловушки готовятся годами. И самые страшные из них выглядят как забота. Днём он водил меня к врачу. Держал за руку во время УЗИ, смотрел на экран так, будто видел своё будущее. — Вот здесь сердце, — показывала врач. — Слышите? Быстрый стук, как дождь по крыше. Звук новой жизни. Имран сжал мою руку так крепко, что стало больно. — Мой ребёнок, — шептал он. — Наконец-то... В том звуке была вся правда. Жизнь уже началась. И теперь я не принадлежала даже себе. Вечером он купил детскую кроватку. Поставил в нашей спальне, у окна. — Пока будет спать с нами, — объяснил. — Потом сделаем отдельную комнату. Я смотрела на белые прутья, на мягкий матрасик. На место, где будет спать ребёнок от человека, которого я боялась больше смерти. — Красивая кроватка, — сказала я. — Самая лучшая. — Он гордо провёл рукой по перилам. — Для моего сына. — Или дочери. — Или дочери. — Улыбнулся. — Хотя дочь... дочь мне придётся прятать от всего мира. Отцовская любовь хищника — это клетка из золота. Красивая, но всё равно клетка. Ночью я положила руку на живот. Под кожей что-то трепетало — слабо, почти неощутимо. — Привет, малыш, — прошептала. — Это мама. Я не знаю, что с нами будет. Не знаю, каким вырастешь ты. Но я буду любить тебя. Что бы ни случилось. Материнская любовь начинается раньше материнского инстинкта. И она сильнее страха. Имран проснулся, услышал мой шёпот. — О чём говоришь с ним? — спросил. — О любви. — Хорошо. Пусть знает, что его любят. — Даже такие, как мы? — Особенно такие, как мы. — Он поцеловал мой живот. — Потому что мы знаем цену любви. Чудовища тоже умеют любить. Но их любовь оставляет шрамы. Засыпая, я чувствовала, как внутри растёт новая жизнь. Маленькая, беззащитная, невинная. А Имран лежал рядом и планировал наше будущее. Наше с ребёнком. Я чувствовала это по его дыханию, по напряжению в теле. Он думал о том, как будет учить сына драться. Как будет защищать дочь от мужчин, похожих на него самого. Хищники мечтают о потомстве не для продолжения рода. А для продолжения власти. И я понимала — теперь я не просто его пленница. Я мать его ребёнка. А это навсегда. Только я мечтаю о свободе... И я ее получу! Глава 16 Номер Сергея я помнила наизусть. Каждую цифру. Как помнят номер службы спасения — на случай, если жизнь рухнет окончательно. А она рухнула. Когда я увидела две полоски на тесте. Имран повёз меня на плановый осмотр к гинекологу. Сидел в приёмной, листал журнал, но я знала — он слушает каждый звук из кабинета. — Всё хорошо, — сказала врач, заканчивая осмотр. — Ребёнок развивается нормально. Увидимся через две недели. Обязательно сделайте УЗИ. — Доктор, — тихо сказала я. — А можно мне воспользоваться телефоном? Позвонить маме. Сообщить новость. Врач улыбнулась. — Конечно. Вот аппарат. Я выйду, дам вам время поговорить. Дождалась, пока дверь закроется. Сердце колотилось так, что казалось, оно слышно в коридоре. Дрожащими пальцами набрала номер. Первый гудок. Второй. Третий. — Алло? — знакомый голос. Тихий, осторожный. И я говорю очень тихо, отошла в дальний угол прямо к окну. — Сергей, это Лиза. Пауза. Долгая, тяжёлая. — Лиза... — выдохнул он. — Боже мой... Ты жива... — Пока да. Слушай внимательно. Времени мало. — Лиза, я не могу... После того, что случилось... Имран сказал, если я... — Сергей! — перебила я. — Заткнись и слушай! — Мне нужна твоя помощь. Последний раз. — Я не могу... Он меня убьёт... — А меня он уже убил. Медленно, по частям. Хочешь, чтобы я сдохла окончательно? Услышала, как он тяжело дышит в трубку. — Что ты хочешь? — наконец спросил. — Встретиться. Поговорить. У меня есть предложение. — Какое предложение? — Не по телефону. Встретимся — расскажу. — Лиза, ты понимаешь, что просишь? Если он узнает... — Не узнает. Я придумаю, как встретиться. — И что ты мне предложишь за риск? — голос стал жёстче. — За то, что я подставлю свою жизнь? Сжала кулаки. Сергей всегда был практичным. Даже когда любил меня — если любил — он считал выгоду. — Кольцо, — сказала я. — Кольцо с бриллиантом, которое он мне подарил? — На сколько тянет? — На три миллиона. Я его оценивала. Твоё, если поможешь. Пауза. Слышно, как он думает, взвешивает. — Что мне нужно сделать? — Встретиться. Выслушать план. Решить. — Где? Как? Он же за тобой следит... — Завтра утром иду на УЗИ. В женскую консультацию на Садовой. В одиннадцать утра буду выходить. Жди у чёрного входа, со стороны парка. — А если он с тобой? — Останется в машине. Всегда остаётся. Говорит, что женские врачи — не его тема. Я позабочусь, чтоб остался в машине. — Лиза... — голос стал мягче. — Ты уверена? Может, не стоит? Смирись, привыкни... — К чему привыкни? — прошипела я. — К тому, что я рожу ребёнка от психопата? К тому, что буду всю жизнь бояться собственной тени? — Но ведь он... он же тебя любит... По-своему... — Любовь психопата — это болезнь. А я не хочу болеть. — Завтра, одиннадцать утра, чёрный вход, — быстро проговорила я. — Будь там. — Лиза... — Будь там, Сергей. Или я умру. По-настоящему умру. Положила трубку. Руки дрожали. Во рту пересохло. Дверь открылась. Вошла врач. — Всё в порядке, дорогая? — спросила заботливо. — Да, спасибо. Мама очень обрадовалась новости. — Конечно! Первый ребёнок — это всегда счастье. Вышла к Имрану. Он читал журнал, но при моём появлении сразу встал. — Ну как? — спросил. — Всё хорошо. Ребёнок развивается нормально. — А ты сама как себя чувствуешь? — Нормально. Врач сказала, можно путешествовать. Имран улыбнулся. Хищно, собственнически. — Отлично, — сказал. — Значит, поедем в горы. По дороге домой он был необычайно нежен. Держал за руку, гладил живот, строил планы. — Поедем к моим сёстрам, — говорил. — В горы. Динара и Самира будут рады увидеть тебя снова. Особенно беременную. — К сёстрам? — переспросила я. — Да. Хочу, чтобы они были на нашей свадьбе. Сыграем всё по традициям, как положено. — А когда? — На следующей неделе. Сразу после того, как врач разрешит путешествовать. — Динара и Самира действительно мне понравились, — сказала я осторожно. — Знаю. И ты им тоже понравилась. Динара сказала, что ты хорошая девочка. — А если я не хочу? Имран остановил машину. Резко, на обочине. Повернулся ко мне. — Ты поедешь, — сказал тихо. — Потому что это не обсуждается. — Понятно. — Лиза. — Он взял моё лицо в ладони. — Ты же понимаешь, что теперь мы связаны навсегда? Что между нами ребёнок? — Понимаю. — И что попытки сбежать бессмысленны? — Понимаю. — Хорошо. — Поцеловал в лоб. — Тогда будем счастливы. Вечером я лежала в ванной, смотрела на кольцо. Бриллиант сверкал под светом ламп. Три миллиона рублей. Цена моей свободы. Или цена моей смерти. Имран спал в спальне. Я слышала его ровное дыхание. Он видел сны — наверное, о нашей свадьбе, о ребёнке, о идеальной семье. А я планировала исчезновение. Завтра я увижу Сергея. Расскажу план. Если он согласится — у меня появится шанс. Если нет — останется только одно. Имран говорил, что любит меня больше жизни. Пора проверить, правда ли это. Я гладила живот, чувствовала, как внутри бьётся маленькое сердце. — Прости, малыш, — шептала. — Но лучше не родиться, чем жить в клетке. Заснула только под утро. И снилось мне море. Широкое, бесконечное, свободное. А когда проснулась — поняла, что сегодня решается всё. Живая я останусь или мёртвая — но свободной. Глава 17 Встреча с Сергеем прошла быстро. Пять минут у чёрного входа консультации, пока Имран курил возле машины. — Через неделю, — прошептала я, передавая ему листок с планом. — В горах. Всё написано. — Лиза, ты уверена? Это безумие... — Безумие — продолжать жить с ним. — Сняла кольцо, сунула в его руку. — Вот твоя плата. Заранее. Сергей посмотрел на бриллиант, потом на меня. — Если что-то пойдёт не так... — Ничего не пойдёт не так. Ты просто делай, что написано. И теперь, неделю спустя, мы ехали в аэропорт. Имран вёл машину, напевал что-то под нос. Настроение у него было отличное — везёт беременную невесту знакомиться с роднёй. А у меня руки тряслись. — Ты вся дрожишь, — заметил он, глянув на меня. — Волнуешься? — Немного. — Попыталась улыбнуться. — Всё-таки свадьба... — Моя семья тебя любит. Особенно Динара. Говорила, что ты ей сразу понравилась. — А если что-то пойдёт не так? Имран нахмурился. — Что может пойти не так? — Ну... токсикоз, самочувствие... Беременность же... — Ничего не случится. — Положил руку на мой живот. — Мой ребёнок крепкий. Как отец. Я смотрела в окно на проплывающий город. Где-то там Сергей получил мои инструкции. Где-то там начинал работать план, который должен был либо освободить меня, либо убить. — Лиза, — Имран притормозил на светофоре. — Ты точно в порядке? Какая-то бледная. — Просто устала. Плохо спала. — Почему плохо спала? Чёрт. Не надо было этого говорить. Он слишком внимательный. — Думала о свадьбе. Переживала. — О чём переживала? — Смогу ли я стать хорошей женой... Имран рассмеялся. — Детка, ты уже моя жена. Просто сделаем это официально. В аэропорту я еле держалась на ногах. Всё вокруг казалось нереальным — люди, объявления, шум. Как будто я смотрела кино о чужой жизни. — Садимся в самолёт, — сказал Имран, взяв меня под руку. — Через три часа будем дома. Дома. Он называл это домом. А для меня это было местом последней попытки. В самолёте Имран заказал мне сок, укрыл пледом. — Спи, — сказал нежно. — Дорога долгая. Но спать я не могла. Закрыла глаза, притворялась, что сплю, а сама прокручивала план в голове. Завтра вечером — традиционное празднование перед свадьбой. Вся семья соберётся у реки. Костёр, танцы, песни. Имран напьётся — он всегда напивался на семейных праздниках. Я скажу, что мне плохо, уйду к реке подышать воздухом. А там... — О чём думаешь? — голос Имрана заставил меня вздрогнуть. — Ни о чём. Дремлю. — Не дремлешь. — Он наклонился ко мне. — Напряжённая вся. Что-то не так? — Всё так. — Открыла глаза, посмотрела на него. — Просто волнуюсь. — Из-за чего? — Имран, я беременна. Меня в самолёте укачивает. Разве это ненормально волноваться? Он кивнул, но продолжал изучать моё лицо. — Хочешь, вызову стюардессу? Может, есть лекарство от тошноты... — Не надо. Сейчас пройдёт. Но Имран не отставал. Весь полёт он наблюдал за мной. Приносил воду, поправлял плед, спрашивал о самочувствии. — Ты сегодня какая-то другая, — сказал он, когда мы уже приземлились. — В каком смысле другая? — Не знаю. Отстранённая. Как будто думаешь о чём-то важном. — Думаю о ребёнке. О будущем. — О каком будущем? — О том, какими родителями мы будем. Сможем ли дать ему хорошую жизнь. Имран остановился посреди аэропорта, развернул меня к себе. — Лиза, ты сомневаешься во мне? — Нет... — Сомневаешься. Я вижу. — Голос стал жёстче. — Думаешь, я плохой отец буду? — Не думаю. Просто переживаю. — О чём переживаешь? Скажи честно. Я смотрела в его глаза и понимала — он чувствует подвох. Не знает, в чём дело, но чувствует. — Боюсь, что не справлюсь с материнством. — Справишься. — Поцеловал в лоб. — У тебя есть я. Я помогу. В машине, которая везла нас из аэропорта в горы, Имран молчал. Смотрел на дорогу, но я чувствовала, как он время от времени бросает на меня взгляды. — Имран, всё в порядке? — Да. А у тебя? — Тоже да. — Хорошо. Но я знала — он что-то подозревает. Может, не конкретно, но общее беспокойство у него точно есть. Динара встретила нас у дома с объятиями и криками радости. — Лиза! — Она кинулась обнимать меня. — Как же я соскучилась! А ты как похорошела! Беременность тебе идёт! — Спасибо, — улыбнулась я. — Я тоже по тебе скучала. — Ну рассказывай! Как самочувствие? Токсикоз мучает? — Иногда. Но терпимо. Динара повела меня в дом, показывать приготовления к свадьбе. Имран остался во дворе, разговаривал с родственниками. — Завтра будет красиво, — говорила Динара, показывая украшения. — Вся семья соберётся. Дедушка специально из соседнего села приедет. Он тамадой будет. — А где будем праздновать? — У реки. Там беседка есть, место красивое. Имран любит там свадьбы нашей семьи играть. Сердце ёкнуло. У реки. Именно там я планировала... — Долго будем сидеть? — До утра! — засмеялась Динара. — Горская свадьба — дело серьёзное. Будем петь, танцевать, тосты говорить. — А если мне станет плохо? Беременным же тяжело долго сидеть... — Конечно! Как только устанешь — сразу говори. Проводим в дом, уложим отдохнуть. Динара была такая добрая, такая заботливая. И не знала, что завтра я исчезну из её жизни навсегда. Вечером мы сидели за семейным ужином. Имран рядом со мной, рука на моём плече. Рассказывал родне о наших планах, о ребёнке, о будущем. — Хочу, чтобы сын знал свои корни, — говорил он. — Чтобы уважал традиции предков. — А если дочка будет? — спросила тётя Хадижат. — Тогда будет самой красивой девочкой в ауле, — улыбнулся Имран. — И самой защищённой. Все смеялись, подшучивали, желали нам счастья. А я сидела и думала — это последний раз, когда я вижу этих людей. Завтра их племянника постигнет горе. — Лиза, ты опять грустная, — заметил Имран. — Что такое? — Устала просто. Долгий день был. — Иди отдыхай. Завтра большой день. Да. Завтра большой день. Для него — свадьба. Для меня — побег или смерть. В спальне я легла, закрыла глаза. Имран пришёл через час. — Спишь? — Нет. — О чём думаешь? — О завтрашнем дне. — И что думаешь? — Что всё изменится. — К лучшему изменится. — Он лёг рядом, обнял меня. — Будем счастливы, Лиза. Я обещаю. — А если что-то пойдёт не так? — Ничего не пойдёт не так. — Поцеловал в шею. — Я всё продумал. Всё будет идеально. Да, он всё продумал. Но не всё. Завтра в это же время я буду либо свободной, либо мёртвой. И честно говоря, я уже не знала, чего хочу больше. — Имран? — Да? — Ты меня любишь? — Я одержим тобой, девочка. Это не любовь, это страшнее, больнее. — Тогда почему держишь силой? Он замолчал. Долго лежал, обнимая меня. — Потому что боюсь потерять. — Голос был тихим, честным. — Боюсь, что если отпущу — больше никогда не увижу. — А если бы я осталась по своей воле? — Не осталась бы. — Откуда знаешь? — Знаю. — Сжал меня крепче. — Поэтому и не рискую. Заснула я под утро. И снился мне сон — я тону в горной реке, а Имран стоит на берегу и не может решить — спасать меня или дать утонуть. Проснулась в холодном поту. Сегодня всё решится. Сегодня. Глава 18 День свадьбы начался с горского завтрака. Динара принесла мне в постель чай с мёдом и лепёшки. — Невеста должна набираться сил, — сказала она, улыбаясь. — Вечером долго танцевать будем. — Динара, а далеко река от дома? — Минут пятнадцать пешком. А что? — Просто интересно. Место красивое? — Очень! Горы вокруг, вода чистая. Имран там в детстве купался. Я кивнула, делая вид, что просто любопытствую. А сама считала время. До вечера оставалось восемь часов. Восемь часов до свободы или смерти. Весь день я была как в тумане. Родственницы крутились вокруг меня, примеряли платье, делали причёску, красили. Я сидела молча, думала о своём. — Лиза, ты такая грустная, — заметила Самира. — Все невесты в день свадьбы немного грустят. Это нормально. — Да, наверное... — Ты же счастлива? — спросила она тихо. — С Имраном? Я посмотрела на неё. Шестнадцатилетняя девочка с ясными глазами. Как ответить ей честно? — Я его люблю, — сказала я. — Но любовь бывает разная. — Как это? — Бывает любовь, которая даёт крылья. А бывает любовь, которая их отрезает. Самира нахмурилась, не поняла. Ей ещё рано понимать такие вещи. К вечеру собралась вся семья. Мужчины одевались в национальные костюмы, женщины — в красивые платья. Я была в белом — как и положено невесте. — Красавица, — сказал Имран, увидев меня. — Самая красивая женщина в горах. Он был счастлив. Искренне, по-детски счастлив. И это делало то, что я собиралась сделать, ещё страшнее. — Имран, — тихо сказала я. — А что если... — Что если что? — Ничего. Просто волнуюсь. — Не волнуйся. — Поцеловал в щёку. — Сегодня самый счастливый день в нашей жизни. Мы пошли к реке. Вся семья, человек тридцать. Несли столы, еду, музыкальные инструменты. Я шла рядом с Имраном, держала его под руку и смотрела на дорогу. Тропинка вела через лес. Деревья росли густо, в темноте между ними можно было спрятаться. Если всё пойдёт по плану... — О чём думаешь? — спросил Имран. — О том, какая красивая природа. — Да, красивая. Наш ребёнок здесь будет бегать, купаться в реке. Если будет ребёнок. Если я не смогу сбежать. У реки уже всё было готово. Длинный стол под открытым небом, украшенный цветами. Костёр на берегу. Музыканты настраивали инструменты. — Садись, невеста, — сказал дедушка-тамада. — Начинаем празднование! Я села рядом с Имраном. Он был весёлый, много пил, говорил тосты. Смеялся с родственниками, пел песни. А я считала время. Уже десять вечера. По плану Сергей должен был появиться в одиннадцать. — Лиза, ты почти не ешь, — заметила Динара. — Токсикоз, — объяснила я. — От запахов тошнит. — Может, пройдёшься? Воздухом подышишь? — Хорошая идея. Имран повернулся ко мне. — Куда собралась? — Немного пройтись. Душно стало. — Я с тобой. — Не надо. — Положила руку на его плечо. — Посиди с семьёй. Это твой праздник. — Но ты беременна... — Имран, я просто пройдусь по берегу. Пять минут. Ничего со мной не случится. Он колебался. Алкоголь делал его менее подозрительным, но инстинкты всё равно работали. — Хорошо, — согласился наконец. — Но недалеко. И если что — кричи. — Конечно. Я встала из-за стола. Сердце колотилось так, что казалось, все его слышат. Пошла вдоль реки, медленно, будто правда просто дышу воздухом. Дошла до поворота, где тропинка уходила в лес. Оглянулась — праздник продолжался, никто не смотрел в мою сторону. Зашла в лес. Темно, только лунный свет пробивался между ветками. Я шла по тропинке, которую изучила днём. Шаги мои тонули в мягкой земле. Через пятьсот метров тропинка выходила к дороге. Там должен был ждать Сергей с машиной. Сердце билось так сильно, что руки дрожали. Ноги подкашивались. Но я шла, шла, шла... И вот — дорога. Пустая, тихая. Никого. Я остановилась, огляделась. Где Сергей? Он должен был быть здесь! Прошла ещё немного по дороге. Может, перепутал место? Ничего. Паника начала подниматься в горле. Что если он передумал? Что если испугался? Что если... Звук мотора. Я обернулась — по дороге ехала машина. Белая, незнакомая. Машина остановилась рядом со мной. Окно опустилось. — Лиза? — знакомый голос. Сергей. Слава богу, Сергей! — Ты опаздываешь, — прошептала я. — Заблудился в темноте. Садись быстро. Я рванула к машине, дёрнула дверь. Заперто. — Дверь! — Сейчас... Щёлкнул замок. Я нырнула в салон. — Быстрее! Поехали! — Лиза, подожди... — Что подожди? Езжай! Они хватятся меня через несколько минут! Сергей не трогался с места. Сидел, держал руки на руле, смотрел прямо перед собой. — Сергей! Ты что делаешь? — Прости, — прошептал он. — Что прости? О чём ты? Он повернулся ко мне. Лицо бледное, испуганное. — Я не могу тебя увезти. — Что? — Я не могу. Прости. Он найдёт меня. Убьёт. — Сергей! — Я схватила его за руку. — Мы договорились! Ты взял кольцо! — Верну кольцо. Но не могу рисковать жизнью. — Ты меня предал! — крикнула я. — Опять предал! — Лиза, прости... Я дёрнула ручку двери. Заперто изнутри. — Открой дверь! — Лиза, успокойся... — Открой дверь! Открой! — Куда ты пойдёшь? В лес? Ты заблудишься! — Открой дверь! Сергей нажал кнопку. Замок щёлкнул. — Подожди! — крикнул он. — Возьми хотя бы это! Выбросил через окно спортивную сумку. — Я приготовил запасные вещи, как ты просила. Деньги тоже там. Я схватила сумку и побежала в лес. — Лиза, не делай глупостей! Вернись к Имрану! За спиной ревел мотор — Сергей уезжал. Бросал меня одну в горном лесу. Я бежала между деревьями, спотыкалась о корни, царапалась о ветки. Слёзы заливали лицо. Предал. Опять предал. Как тогда, с шахматами. Только теперь ставка была моя жизнь. Добежала до реки. Она была шире здесь, течение быстрее. Вода чёрная, холодная. И тут я поняла — план можно спасти. Даже без Сергея. Быстро сняла туфли, оставила их на берегу. Потом куртку, свитер, юбку. Всё свадебное платье осталось лежать на камнях. Записку я приготовила заранее. Достала из кармана, положила под камень рядом с одеждой. "Прости меня. Я не могу жить в клетке. Не ищи тело — река быстрая, унесёт далеко. Помни меня счастливой. Лиза." Открыла сумку от Сергея. Джинсы, свитер, кроссовки. Простая одежда, тёмная. Деньги в конверте — довольно много. И паспорт. Чужой паспорт на имя Анны Петровой. Хорошо придумано. Жаль, что он сам не довёз до конца. Я быстро переоделась, сложила новые документы в водонепроницаемый пакет. Сумку тоже в пакет. Нужно переплыть реку сухой. Зашла в воду. Ледяная, режет как ножом. Но я хорошо плавала. В детстве дедушка водил меня в бассейн, я даже на соревнования ездила. Поднялась по течению метров на сто — чтобы течение снесло меня как раз к нужному месту на том берегу. Сумку подняла над головой и пошла в воду. По пояс. По грудь. Дно кончилось — я поплыла. Одной рукой гребла, другой держала сумку над водой. Течение сильное, но не критично. Я плыла наискосок, боролась с холодом и усталостью. Наконец коснулась ногами дна на противоположном берегу. Выбралась на камни, дрожа от холода. Переоделась во всё сухое. Сразу стало теплее. Сергей хорошо подобрал размер — всё село идеально. Теперь мне нужно было добраться до дороги. Там, где проходят машины дальнобойщиков. Кто-нибудь подвезёт до города. А на берегу осталось моё свадебное платье и записка. Имран решит, что я утонула. Будет искать тело, не найдёт. Похоронит меня заочно. И я буду свободна. Пошла через лес. Ориентировалась по звёздам, как учил дедушка в детстве. На север, к большой дороге. Шла всю ночь. Падала, вставала, шла снова. Ноги болят, но я шла. На рассвете вышла к трассе. Села у обочины, стала голосовать. Первая же машина остановилась. Водитель — пожилой мужчина, добрый. — Девушка, что с вами случилось? — Заблудилась в лесу, — сказала я. — Помогите добраться до города. — Конечно, садитесь. Я села в тёплую кабину. Водитель дал мне горячий чай из термоса. — Далеко ехать? — спросил он. — До ближайшего города. Оттуда сама доберусь. Он не стал больше расспрашивать. Хороший человек. Просто помог, не задавая лишних вопросов. Через час мы были в городе. Я попросила высадить меня у вокзала. — Спасибо, — сказала я. — Вы спасли мне жизнь. — Не за что, дочка. Берегите себя. На вокзале купила билет на ближайший поезд. Не до Москвы — слишком очевидно. До Ростова. Оттуда как-нибудь доберусь домой. Деньги у меня были — Сергей дал достаточно. В поезде я наконец позволила себе заплакать. От усталости, от боли, от облегчения. Я сделала это. Сбежала. Я свободна. А Имран сейчас стоит на берегу реки, читает мою записку и думает, что я мертва. Пусть думает. Пусть скорбит. А я начну новую жизнь. Жизнь без клетки. Только домой ехать нельзя. Если Имран усомнится в моей смерти — первым делом проверит родных. Друзей. Всех, кого знает. Мне нужно исчезнуть полностью. Стать другим человеком. Хорошо, что у меня есть паспорт на имя Анны Петровой. Нужно найти работу, жильё. Где-нибудь далеко, где меня никто не знает. Может, в Сибири. Или на Урале. Там, где можно затеряться среди миллионов. Главное — никогда не связываться с прошлой жизнью. Больше никогда. КОНЕЦ 1 ЧАСТИ 15.08.2025 Данный текст был приобретен на портале (№76713149 19.11.2025). – новая эра литературы

----------