Глава 1 Москва

Август 1897 года. После двухмесячного путешествия через полстраны императорский поезд приближался к Москве. Кирилл стоял у окна вагона, опираясь рукой на медный поручень, и смотрел, как за стеклом проплывают подмосковные рощи, поля, деревеньки с неизменными белыми церквушками и резными наличниками. Пейзаж этот, ещё вчера казавшийся бесконечным, теперь сжимался, уступая место пригородам: кирпичные заводы, склады, огороды, путевые казармы. Поезд замедлил ход, и в открытую форточку потянуло запахом угольного дыма, смешанным с ароматом свежескошенной травы и едва уловимым, но таким знакомым запахом большого города: запахом печёного хлеба, конского навоза, сырой земли и чего-то ещё, неуловимого, что Кирилл про себя называл «запахом жизни».

Он помнил, как впервые увидел эти пейзажи почти год назад, когда ехал на коронацию. Тогда всё вокруг казалось чужим, непривычным, словно он смотрел на мир через мутное стекло. Каждая станция, каждая деревня, каждое лицо были новыми, незнакомыми, требующими осмысления. Теперь всё стало иначе. Теперь он знал эту страну не по картам и докладам, а по запаху таёжного дыма, по скрипу вагонных колёс, по лицам рабочих, с которыми говорил на перегонах. Он знал её мозолистые руки и согнутые спины, её бескрайние горизонты и её молчаливую, терпеливую силу. И теперь, возвращаясь в Москву, он чувствовал себя не гостем, а хозяином. Требовательным, порой жёстким, но справедливым хозяином, который знает цену каждому потраченному рублю и каждому сказанному слову.

Москва встретила его солнечным утром. Поезд, замедлив ход до почти пешеходного, плавно подошёл к перрону Курского вокзала, того самого, что несколько лет назад был перестроен и расширен в расчёте на растущий пассажирский поток. Вокзал этот, с его высокими арочными окнами и чугунными колоннами, был одним из символов новой, индустриальной России, и Кирилл, ступая на перрон, невольно отметил про себя, что здесь, в Москве, прогресс ощущается острее, чем где бы то ни было.

На перроне, вытянувшись в струнку, стояли встречающие. Впереди стоял московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович, дядя императора, высокий, сухощавый, с аккуратно подстриженной седеющей бородой и холодными голубыми глазами, в которых читалась смесь почтительности и скрытого напряжения. Рядом с ним стоял городской голова, купец первой гильдии Николай Александрович Алексеев, человек известный своей кипучей энергией и любовью к Москве, именно при нём в городе начали прокладывать первые электрические кабели и строить новые водопроводные башни. Чуть поодаль стоял начальник строительства станкостроительного завода, инженер-технолог Аркадий Петрович Звонарёв, невысокий, плотный, с умными, немного усталыми глазами, и группа инженеров и чиновников в парадных мундирах. За их спинами темнела плотная стена городовых, сдерживавших небольшую толпу любопытных, собравшихся поглазеть на царский поезд.

Кирилл коротко, но учтиво поприветствовал каждого. Он был в штатском платье, без мундира, без орденов, только на лацкане скромный значок инженера путей сообщения, который он носил с тех пор, как побывал на строительстве Транссиба. Этот значок, незаметный для большинства, был для него важнее любого ордена: он напоминал ему о том, что государь это не тот, кто сидит на троне, а тот, кто работает. От генерал-губернатора он узнал, что для него приготовлены покои в Кремле, в Малом Николаевском дворце, и что программа визита может быть скорректирована по желанию Его Величества. Кирилл ответил, что желание у него одно это как можно скорее увидеть завод. Он не затем проехал три тысячи вёрст, чтобы сидеть в кремлёвских палатах. В его голосе не было резкости, но все поняли: император настроен делово.

Он сел в открытый экипаж: изящную рессорную коляску, запряжённую парой вороных, и кортеж тронулся. Москва жила своей обычной, шумной, немного бестолковой жизнью, и Кирилл, глядя по сторонам, невольно сравнивал её с другими городами, которые посетил за последние месяцы. Воронеж с его секретным авиационным заводом, где всё дышало сосредоточенной, почти лабораторной тишиной. Нижний Новгород с его автомобильным заводом, где пахло бензином и свежей краской. Пермь с её станкостроительным гигантом, где грохот паровых молотов отдавался в груди. Красноярск с его суровой, таёжной энергетикой. И теперь была Москва, огромная, пёстрая, многоликая, в которой сошлись воедино и купеческий размах, и дворянская спесь, и народная простота.

На Красной площади, раскинувшись пёстрым морем палаток и лотков, шумел торг. Торговки в цветастых платках наперебой предлагали пироги, квас, сбитень, мочёные яблоки, пряники. Лоточники расхваливали свой товар: ситцы, платки, глиняную посуду, деревянные ложки. Где-то в толпе играла гармошка, и звонкий девичий голос выводил частушку. У Василия Блаженного, ослепительно сиявшего на солнце своими разноцветными куполами, толпились богомольцы, приехавшие со всех концов империи. Крестьянки в тёмных платках, купцы в добротных картузах, странники с котомками за плечами, монахи в чёрных рясах, все они, смешавшись в одну пёструю массу, двигались, говорили, молились, торговались.

По булыжным мостовым грохотали ломовые телеги, гружённые кирпичом, лесом, углём, мукой. Извозчики, завидев кортеж, почтительно сворачивали к обочинам, снимая картузы. На углах стояли городовые в белых летних кителях, провожая экипаж внимательными взглядами. Где-то в переулке звенел колокольчик должно быть, почтовая тройка спешила к вокзалу.

Кирилл смотрел на город и отмечал про себя перемены. На нескольких улицах, ведущих от вокзала к Кремлю, уже горели электрические фонари: те самые, о которых он говорил с Витте зимой. Их ровный, яркий свет, ещё непривычный глазу, выделялся среди тусклых керосиновых ламп. Кое-где были проложены новые мостовые, и колёса экипажа катились ровно, без обычной тряски. На углу Моховой он заметил новое здание: каменное, трёхэтажное, с большими окнами, в которых отражалось утреннее солнце. На вывеске значилось: «Городское электрическое училище». Значит, московские власти не сидели сложа руки. Это радовало.

Но радость была неполной. Тут же, в двух шагах от электрических фонарей, он видел покосившиеся деревянные домишки с подслеповатыми окнами, грязные лужи на немощёных проулках, оборванных ребятишек, копошащихся в пыли. Контраст между новой, индустриальной Россией и старой, патриархальной, был разительным. И этот контраст напоминал ему о том, как много ещё предстоит сделать.

В Кремле, куда экипаж въехал через Спасские ворота, было тихо и торжественно. Древние стены, помнившие ещё Дмитрия Донского и Ивана Грозного, возвышались над площадью, поросшей бархатистой зелёной травой. Часовые у ворот замерли, отдавая честь. Кирилл прошёл в приготовленные для него покои: небольшие, но уютные, отделанные дубовыми панелями и украшенные картинами из русской истории. Он наскоро умылся с дороги, переоделся в свежую рубашку и сразу вызвал к себе Звонарёва.

Инженер вошёл, держа в руках толстую папку с чертежами и ведомостями. Он заметно волновался, но старался держаться уверенно. Кирилл предложил ему сесть и без долгих предисловий попросил докладывать.

Завод строился на восточной окраине Москвы, в районе Рогожской заставы, близ пересечения Нижегородского тракта и железнодорожной ветки. Место это было выбрано не случайно, пояснял Звонарёв: рядом проходила линия Московско-Курской железной дороги, что позволяло подвозить материалы и вывозить готовую продукцию без лишних затрат. Земельный участок, выкупленный городом и переданный казне, занимал около двадцати десятин. Стройка началась в апреле 1896 года, и за прошедшие шестнадцать месяцев, несмотря на все трудности, удалось сделать почти невозможное.

Главный производственный корпус, а именно длинное трёхэтажное здание из красного кирпича, с большими арочными окнами и стеклянной крышей был уже практически готов. Внутри монтировали оборудование, доставленное частью из Перми, частью из-за границы. Литейный цех, размещённый в отдельном здании, уже дал пробную плавку: чугун, выплавленный из уральской руды, показал отличное качество. Механический цех, самый большой по площади, был готов на три четверти, и туда завозили станки. В основном это были пермские «пермяки» новейшей модели, те самые, что ещё год назад существовали лишь в чертежах. Звонарёв с гордостью отметил, что пермские станки, хоть и уступают пока лучшим немецким образцам в точности, уже вполне пригодны для серийного производства, а по цене обходятся казне вдвое дешевле импортных.

Сборочный цех ещё стоял в лесах, но и его обещали завершить к зиме. Крыша уже была наведена, и внутри шла кладка стен. Звонарёв рассчитывал, что к ноябрю весь завод, все три корпуса, будет готов принять рабочих и начать выпуск продукции. Он говорил быстро, сбивчиво, явно опасаясь, что император сочтёт темпы недостаточными. Но Кирилл слушал его с тем спокойным, внимательным выражением лица, которое всегда появлялось у него, когда он вникал в технические детали.

Он задавал вопросы: точные, конкретные, требовавшие таких же точных ответов. Сколько человек работает на стройке? Звонарёв ответил: около тысячи двухсот. Из них примерно половина это вольнонаёмные рабочие, нанятые в Москве и окрестных губерниях, четверть это заключённые, присланные по распоряжению министерства внутренних дел, и ещё четверть это солдаты инженерных частей, выделенные военным ведомством. Все работают в три смены, без выходных. Условия тяжёлые, особенно для заключённых, но паёк и обращение в рамках закона. Кирилл поморщился, но ничего не сказал: он знал, что без этого ресурса стройка затянулась бы на годы.

Каковы объёмы будущего производства? По проекту завод должен выпускать до ста двадцати станков в год, примерно столько же, сколько и пермский. Номенклатура: токарные, фрезерные, сверлильные, строгальные станки. Часть продукции пойдёт на другие московские предприятия, часть пойдет на юг, в Харьков и Одессу. Звонарёв добавил, что уже сейчас, до официального открытия, завод получил несколько заказов от частных фабрикантов, прослышавших о скором запуске.

Кирилл выслушал его и удовлетворённо кивнул. Он помнил, с каким трудом начиналась эта стройка, как Витте сомневался в сроках, как не хватало людей и материалов. Теперь всё это было позади. Через три месяца завод даст первую продукцию, и Москва станет не только политическим, но и промышленным центром империи.

Затем он вызвал московского генерал-губернатора. Сергей Александрович, приходившийся ему дядей, был человеком консервативным, но исполнительным. Кирилл попросил его доложить о состоянии промышленности в городе в целом и не только о казённых заводах, но и о частных. Губернатор, чуть помедлив (видно было, что он не ожидал такого вопроса), начал перечислять.

Москва, доложил он, на сегодняшний день насчитывает около восьмисот тысяч жителей и является крупнейшим торговым и промышленным центром империи после Петербурга. В городе и его окрестностях действует более двухсот фабрик и заводов, на которых занято около ста двадцати тысяч рабочих. Большая часть из них это текстильные: знаменитые мануфактуры Прохоровых, Рябушинских, Морозовых дают стране до четверти всех хлопчатобумажных тканей. Одна только Никольская мануфактура Саввы Морозова, расположенная в Орехово-Зуеве, производит тканей на двенадцать миллионов рублей в год и кормит двадцать пять тысяч рабочих. Текстильщики это главная промышленная сила Москвы, и их доходы исчисляются миллионами.

Металлообрабатывающие заводы, их около тридцати, они производят паровые машины, котлы, арматуру, железнодорожное оборудование. Самые крупные из них это завод Бромлея и завод Гужона, они дают продукцию на несколько миллионов рублей каждый. Кожевенные, мыловаренные, сахарные, табачные фабрики, их десятки, и каждая вносит свою лепту в казну. Общий годовой оборот московской промышленности губернатор оценивал примерно в двести пятьдесят или триста миллионов рублей.

Кирилл слушал его, не перебивая, но время от времени делал пометки в своей записной книжке. Цифры звучали внушительно, но он понимал: это лишь малая часть того, на что способен город. Москва, с её накопленными капиталами, развитой транспортной сетью и растущим населением, могла бы давать вдвое, втрое больше. И для этого нужно было продолжать строить заводы, дороги, электростанции.

Затем губернатор, поколебавшись, затронул социальный вопрос. Он сказал, что при всех успехах промышленности положение рабочих остаётся тяжёлым. Бараки, в которых они живут, переполнены, антисанитария, болезни. Заработки низкие, штрафы высокие. В городе уже были случаи волнений, пока небольшие, но губернатор опасался, что с ростом промышленности напряжение будет только нарастать.

Кирилл ответил, что знает об этом. Именно поэтому он строит Николаевки, и не только при казённых заводах, но и поощряет частных фабрикантов строить нормальное жильё. Он напомнил губернатору о программе страхования рабочих, о фабричных больницах, о яслях. Всё это не благотворительность, а расчёт. Здоровый, сытый рабочий работает лучше. Губернатор согласился, но заметил, что частные владельцы неохотно идут на такие расходы. Кирилл ответил, что он найдёт способы их убедить.

Оставшись один, Кирилл подошёл к окну. Внизу, за кремлёвскими стенами, расстилалась Москва: огромная, пёстрая, шумная. Он думал о том, что этот город должен стать не только политическим, но и промышленным сердцем империи. Здесь уже строился станкостроительный завод, точнее один из трёх, что должны были покончить с зависимостью от иностранного оборудования. Здесь же, по его замыслу, должен был вырасти моторный завод, тот самый, о котором они говорили с Витте ещё в январе, когда стало ясно, что без собственных двигателей все планы по автомобилям, танкам и аэропланам останутся лишь мечтами.

Он вспомнил тот разговор в деталях. Это было после совещания по танковому проекту, когда выяснилось, что двигатели нужной мощности в России не производятся. Тогда он приказал построить в Москве государственный моторный завод, исследовательский центр с лабораториями, испытательными стендами и конструкторским бюро. Деньги были выделены из казны, участок определён. Но прошло уже больше полугода, а Звонарёв в своём докладе даже не упомянул о моторном заводе. Кирилл нахмурился. Он помнил, что тогда же запретил трогать специалистов из Нижнего Новгорода, мол пусть ГАЗ идёт своим путём, а московский завод будет конкурировать с ним, создавая более мощные двигатели. Витте должен был подготовить смету, военное ведомство должно выделить людей. Неужели всё это так и осталось на бумаге?

Он подозвал адъютанта и приказал немедленно связаться с Петербургом. Ему нужен был ответ от Витте: на какой стадии находится строительство моторного завода, какие средства освоены, есть ли задержки. Адъютант исчез, а Кирилл снова повернулся к окну. Закатное солнце золотило купола Успенского собора. Где-то там, на восточной окраине, сейчас работали люди, которые, сами того не зная, ковали будущее империи. И он, их император, должен был сделать так, чтобы их труд не пропал даром.

Он сел за стол, достал путевой дневник и сделал короткую запись:

«Москва. Август 1897. Станкостроительный завод: первая очередь почти готова, запуск к ноябрю. Моторный завод: Витте докладывал о задержке с выкупом земли, стройка отстаёт на три месяца. Потребовать ускорить, направить дополнительно арестантские роты. В городе виден прогресс: электрические фонари, новое училище, мостовые. Промышленность работает, но потенциал гораздо больше. Нужно ускорить электрификацию, водопровод, транспорт. Осмотрю завод завтра лично. Вернусь в Петербург через неделю, накопилось много дел».

Он отложил перо и задумался. Где-то в этих стенах, в тишине кремлёвской ночи, ему предстояло провести несколько дней, которые определят судьбу московской промышленности на десятилетия вперёд. И он был готов к этому. Как всегда.

Глава 2 Архангельск и Мурман

К концу августа 1897 года в Петербурге установилась та особенная, прозрачная погода, какая бывает только на излёте северного лета, хоть и лето в этом городе всегда конечно разное, не зря нужно одновременно носить с собой и очки от солнца и зонт.

Небо над Невой стало выше и словно бы тоньше, липы в Летнем саду начали желтеть, а по утрам на набережных стелился холодный туман, пахнущий прелыми листьями и близкой осенью. Императорский поезд, прибывший из Москвы на Николаевский вокзал два дня назад, стоял в депо, но Кирилл уже снова собирался в дорогу, любил летом и осенью император осматривать империю.

Он вызвал Витте ранним утром, ещё до завтрака. Министр финансов, привыкший к тому, что император не считается ни со временем, ни с усталостью, явился с неизменной толстой кожаной папкой, в которой на этот раз лежали документы по московскому моторному заводу. Кирилл ещё в Москве обратил внимание, что ни начальник строительства станкостроительного завода, ни его родственник даже не упомянули о моторном проекте, и это его насторожило. Теперь он хотел услышать объяснения от самого Витте.

Министр финансов начал доклад без предисловий, словно ожидал этого вопроса. Московский моторный завод, запланированный зимой по личному повелению императора, столкнулся с серьёзными трудностями. Главная проблема была в земле. Участок, выбранный на восточной окраине Москвы, неподалёку от Рогожской заставы, частично принадлежал городу, а частично двум частным владельцам, купцам первой гильдии. С городской землёй вопрос решили быстро, а частники вдруг запросили цену, вдвое превышавшую рыночную. Они явно почуяли, что казна спешит, и решили на этом нажиться. Пока шли переговоры, пока чиновники готовили документы, пока губернская канцелярия перекладывала бумаги с места на место прошло больше полугода. Стройка, которая должна была начаться в марте, даже не приступала к закладке фундамента.

Кирилл слушал и чувствовал, как в нём поднимается знакомая, холодная ярость. В прошлой жизни он десятки раз сталкивался с тем, как частные интересы встают на пути государственных. Спекулянты, наживающиеся на казённых заказах, чиновники, нарочно затягивающие согласования, всё это было отвратительно знакомо. Но здесь, в этом времени, он был не просто менеджером. Он был императором. И он не собирался ждать, пока купцы соизволят снизить цену. Он подозвал Стрепетова и продиктовал короткое, жёсткое распоряжение: выкупить участок по двойной цене немедленно, деньги взять из личного фонда Его Величества. Но купцам этим передать также, что император лично запомнил их имена и отчества и что, если на их предприятиях в ближайший год обнаружится хоть малейшее нарушение, они пожалеют о своей жадности.

Витте чуть заметно улыбнулся, но тут же снова стал серьёзен. Он добавил, что помимо земельного вопроса есть и кадровый. Инженеров-двигателистов в России по-прежнему мало. Те, что есть, работают либо на ГАЗе в Нижнем Новгороде, либо на пермских заводах. Московский завод, когда будет построен, сможет привлечь лучших, но для этого нужно, чтобы было куда привлекать. Кирилл согласился. Он распорядился одновременно со строительством завода открыть при нём техническое училище, так, как это делалось при всех его крупных предприятиях. И добавил, что московский моторный завод не должен дублировать нижегородский. ГАЗ делает автомобильные двигатели, а новый завод должен сосредоточиться на более мощных моторах:для тракторов, броневиков и будущих аэропланов. Здоровая конкуренция, но без распыления сил.

Покончив с московскими делами, Кирилл перешёл к главной цели предстоящей поездки. Он ещё весной, читая сводки о ходе строительства военно-морской базы и верфи на Мурмане, дал себе слово, что лично посетит эту стройку, как только позволит время. Теперь время пришло. Он хотел видеть всё своими глазами и не только Мурман, но и лесную фабрику в Архангельске, которая за три года стала его любимым и самым успешным детищем. Оба пункта лежали на севере, и он решил совместить их в одной поездке. Тем более, что путь на Мурман всё равно шёл через Архангельск: железной дороги на Кольский полуостров ещё не существовало, и добираться туда можно было только пароходом вдоль побережья.

Двадцать восьмого августа императорский поезд отошёл от перрона Николаевского вокзала и взял курс на север. За окнами проплывали подмосковные рощи, затем были тверские поля и перелески, затем новгородские берёзовые чащи. Кирилл работал в своём купе, но чем дальше на север уходил поезд, тем чаще он отрывался от бумаг и смотрел в окно. Пейзаж становился суровее, деревни попадались всё реже, а леса всё гуще. За Вологдой началась настоящая северная глухомань: бескрайние ельники, мшистые болота, редкие полустанки, у которых толпились местные жители в тулупах, вышедшие поглазеть на царский поезд. Воздух, вливавшийся в открытую форточку, был холодным и чистым, пах хвоей и приближающейся осенью.

В Архангельск прибыли на третьи сутки, ранним утром. Город встретил Кирилла знакомым запахом моря, смолы и свежераспиленного леса, тем самым запахом, который он запомнил с первого своего визита. На перроне его ждали Савва Морозов и начальник фабрики. Морозов, в своём неизменном сюртуке, но теперь с орденом на шее, заметно постарел за эти годы, однако держался бодро и, кажется, даже помолодел при виде императора. Он сразу, без долгих предисловий, предложил ехать на фабрику.

Экипаж тронулся по дороге, ведущей к лесной фабрике. Но сама дорога теперь была иной, не разбитая колея, какой Кирилл помнил её по прошлым приездам, а полноценное шоссе, укреплённое гравием и обсаженное молодыми соснами. Вдоль насыпи тянулись штабеля готовой продукции, укрытой рогой. Навстречу то и дело попадались грузовые составы, гружённые доской и фанерой. Фабрика работала, и работала так, как Кирилл и мечтал.

Когда экипаж обогнул последний холм, Кирилл невольно задержал дыхание. За три года, прошедшие с закладки первого камня, фабрика превратилась в огромный промышленный городок. Несколько длинных кирпичных корпусов с высокими застеклёнными крышами тянулись вдоль берега Северной Двины. Из труб котельной валил ровный белый дым. У причалов, выстроенных на казённые деньги, стояли пароходы под норвежским, голландским, датским и французским флагами. Краны, работавшие от паровых машин, поднимали тюки с фанерой, и грузчики ворочали доски, укладывая их в трюмы. Всё это гудело, двигалось, дышало и было живым воплощением его идей.

Морозов повёл императора в мебельный цех: тот самый, о котором они говорили два года назад. Цех, построенный по прошлогоднему указу, работал на полную мощность. Внутри пахло свежей древесной стружкой, лаком и полировочной пастой. Десятки станков: фрезерных, токарных, шлифовальных превращали прямые доски в изогнутые спинки стульев, филёнчатые фасады шкафов, точёные ножки столов. В отдельном зале, залитом светом, стояли готовые гарнитуры из карельской берёзы: столы, стулья, комоды, книжные шкафы. Всё это было сделано с таким мастерством, что Кирилл, человек, далёкий от мебельного искусства, невольно залюбовался. Морозов с гордостью сообщил, что мебель продают во Францию и Англию по ценам, втрое превышающим стоимость сырой доски. Спрос растёт, заказы расписаны на полгода вперёд.

Затем они прошли в питомник. Там, где когда-то Кирилл приказал высаживать новые деревья на месте вырубок, теперь раскинулось несколько десятин ровных рядов саженцев: сосны, ели, лиственницы. Молодые деревца, ещё недавно бывшие хрупкими ростками, поднялись уже на пол-аршина. Полив был устроен при помощи системы труб и насосов, подававших воду из соседнего ручья. Морозов доложил, что теперь не только восстанавливают собственные вырубки, но и продают саженцы другим хозяйствам, а казна получает дополнительный доход, а леса вокруг Архангельска перестают исчезать.

После фабрики Кирилл прошёл в рабочий посёлок. Николаевки, те самые трёхэтажные дома на четыре подъезда, спроектированные по его личному указанию, стояли ровными рядами. Из труб вились дымки. В палисадниках цвели поздние цветы. Возле одного из домов стайка ребятишек играла в мяч, и Кирилл, взглянув на них, улыбнулся. Рядом с жилыми домами разместился детский сад, это было одноэтажное здание с верандой, где под присмотром воспитательницы играли малыши. Морозов заметил, что сад пользуется огромным спросом, и родители, уходя на смену, спокойны за своих детей.

Кирилл спросил о техническом училище. Морозов доложил, что здание построили, преподавателей нашли, помогли из Петербурга, как и обещал император. Первый набор учеников приступил к занятиям месяц назад. Пока их немного, всего около сорока человек, но Морозов надеялся, что через год число удвоится. Кирилл одобрил это и распорядился, чтобы лучших выпускников отправляли на стажировку в Пермь, на станкостроительный завод.

Когда осмотр закончился и они стояли у причала, глядя на уходящий в море французский пароход, увозивший в трюме русскую мебель, Кирилл почувствовал глубокое удовлетворение. Этот завод был не просто успешным предприятием. Он был доказательством того, что его метод работает. Государственно-частное партнёрство, казённые кредиты, современные технологии, ставка на переработку сырья, а не на его вывоз, всё это приносило плоды.

Он тепло попрощался с Морозовым и поднялся на борт парохода, который ждал их у причала. Это был небольшой, но крепкий корабль, способный идти вдоль побережья даже в штормовую погоду. Капитан, пожилой помор с зычным голосом, доложил, что путь до Мурмана займёт около трёх суток, если позволит погода. Кирилл занял отведённую ему каюту и, едва пароход отошёл от причала, поднялся на палубу.

Три дня пути вдоль побережья Кольского полуострова стали для него редкой передышкой. Он почти не работал, только читал сводки, которые приносил адъютант, да изредка делал пометки в дневнике. Всё остальное время он проводил на палубе, глядя, как мимо проплывают суровые, покрытые лишайником скалы, как ныряют в волнах тюлени, как где-то вдалеке, у самого горизонта, проходят рыбацкие шхуны. Воздух здесь был необыкновенно чистым и холодным, ветер пах солью и водорослями, а по ночам небо озарялось бледным, призрачным сиянием, северное лето ещё не уступило место осенней тьме.

На утро четвёртого дня пароход вошёл в Кольский залив. Кирилл стоял на носу и смотрел, как из серой пелены тумана проступают очертания берега. Залив был огромен: широкий, глубокий, обрамлённый высокими скалистыми сопками, которые спускались к воде почти отвесно. Где-то там, в глубине залива, лежала Екатерининская гавань, и именно туда держал курс пароход. А когда туман окончательно рассеялся, он увидел её. Базу. Верфь. Свой северный форпост.

Масштаб увиденного превзошёл все ожидания. Там, где ещё два года назад был пустой, поросший мхом берег, теперь раскинулся огромный строительный лагерь, больше похожий на город. Вдоль берега, насколько хватал глаз, тянулись причальные стенки, сложенные из серого гранита, который добывали тут же, в окрестных скалах. Несколько кранов ритмично поднимали и опускали стрелы, перенося огромные блоки. За причалами виднелись корпуса мастерских: длинные, приземистые, с большими окнами; в одном из них уже горел электрический свет. Ещё дальше, в глубине территории, поднимались корпуса казарм для рабочих и будущих экипажей. Но главное, что приковало взгляд Кирилла, так это сухой док, вырытый в скальном грунте у самого берега. Он был огромен: его длина достигала, вероятно, ста саженей, а глубина позволяла принять корабль любого водоизмещения. Сейчас док был ещё не завершён, на дне его работали люди, но даже в этом незаконченном виде он поражал воображение. Это был первый сухой док такого размера, построенный в России.

Когда Кирилл сошёл на берег, его встретил адмирал Макаров. Степан Осипович выглядел уставшим, сказались долгие месяцы, проведённые на этой стройке, но глаза его горели прежним огнём. Он доложил, что работы идут по графику, несмотря на все трудности: первая очередь базы это причалы, мастерские, жилые бараки для рабочих, будет готова к лету будущего года, сухой док к осени, а верфь, на которой можно будет закладывать корабли, через два года. Пока строят из местного гранита и привозного кирпича, металл доставляют из Петербурга морем. Рабочих всего около трёх тысяч человек: вольнонаёмные, заключённые, солдаты. Живут пока в бараках, но в этом году начали строить Николаевки.

Он спустился по деревянному трапу на самое дно сухого дока. Здесь, внизу, среди гранитных глыб и металлических конструкций, было почти тихо, только глухо стучали кирки да где-то под ногами, в толще скалы, угадывался едва слышный гул подземных вод. Воздух был холодным и влажным, пах камнем и соляркой. Рабочие всего человек тридцать, не больше, трудились молча, размеренно, словно машины. Увидев императора, они на мгновение остановились, стащили шапки, но Кирилл жестом велел им продолжать.

Он подошёл к одному из них, пожилому, с седой щетиной и глубокими морщинами на лице, и спросил, откуда он. Тот ответил, что из-под Вологды, крестьянин, завербовался на стройку два года назад. Спрошенный о том, тяжело ли работать здесь, в полярной глуши, мужик пожал плечами и ответил просто: «Тяжело, батюшка-царь. Но мы привычные. Зато, говорят, через год тут корабли будут стоять. Вот тогда и отдохнём». Кирилл выслушал его, кивнул и, сам не зная почему, снял перчатку и провёл ладонью по холодной, шершавой стене котлована. Этот гранит, вырванный из скалы человеческими руками, был твёрже любой стали. И из него вырастал не просто док, а вырастала новая Россия.

Он поднялся наверх и, уже стоя на краю котлована, сказал Макарову: «Знаете, Степан Осипович, когда-нибудь сюда будут приходить корабли, которые мы ещё даже не задумали. И моряки, которые будут на них служить, не узнают имён этих рабочих. Но мы с вами их запомним». Макаров молча кивнул. Он понял.

Кирилл прошёлся по территории. Он заглянул в мастерские, где ремонтировали паровые машины и изготавливали инструменты. Постоял на краю котлована, глядя, как внизу, среди гранитных глыб, работают землекопы. Поднялся на причал, с которого открывался вид на весь залив. И неожиданно для себя ощутил прилив гордости, той самой, которую он редко позволял себе испытывать, но которая сейчас, под этим холодным полярным небом, была вполне уместна. Здесь, на краю земли, вырастал город-крепость. И он, император Всероссийский, был его создателем.

Вечером, уже на борту парохода, который готовился к обратному пути, Кирилл открыл путевой дневник и записал:

«Архангельск. Август 1897. Лесная фабрика работает на полную мощность. Мебельный цех уже спрос растёт, экспорт во Францию и Англию. Питомник качественно расширен, саженцы продают другим хозяйствам. Николаевки заселены, детский сад работает. Техническое училище открыто. Морозов держит слово. Мурман. Екатерининская гавань. 2 сентября 1897 года. База и верфь масштаб впечатляет. Сухой док готов на три четверти. Причалы почти завершены. Мастерские работают. Рабочих около трёх тысяч. Первая очередь к лету 1898 года. Закладка первого корабля на новой верфи не позднее 1899 года. Сроки выдерживаются. Макарову будет благодарность. Проверю лично через год. Возвращаюсь в Петербург».

Глава 3 Возвращение

Пароход «Святой Николай», на котором император возвращался с Мурмана, вошёл в устье Северной Двины ранним утром 6 сентября 1897 года. Кирилл стоял на палубе, закутавшись в тёплую шинель, и смотрел, как из серой пелены тумана проступают знакомые очертания Архангельска: лесные биржи, причалы, дымящие трубы лесопильных заводов, купола соборов. Он провёл на борту почти четверо суток: сначала пароход шёл из Екатерининской гавани вдоль скалистого побережья Кольского полуострова, огибая бесчисленные острова и шхеры, затем, миновав горло Белого моря, двинулся на юг, к Архангельску. Обратный путь всегда казался короче, но на этот раз Кирилл чувствовал не облегчение от возвращения, а скорее нетерпение, ему хотелось скорее оказаться в Петербурге, чтобы рассказать министрам о том, что он видел, и чтобы продолжить работу, которая ждала его в столице.

В Архангельске их уже ждал поезд, тот самый, на котором он приехал сюда неделю назад. Кирилл тепло попрощался с Морозовым, который пришёл проводить его на вокзал, ещё раз поблагодарил за образцовую работу и пообещал вернуться через год, чтобы увидеть новые цеха. Затем он поднялся в вагон, и поезд, дав протяжный гудок, тронулся в путь. За окнами снова поплыли бескрайние северные леса, болота, редкие деревушки. Но теперь, в сентябре, пейзаж был иным: золотым и багряным, с первыми признаками увядания. Воздух, вливавшийся в открытую форточку, был холодным и чистым, пах прелыми листьями и хвоей. Кирилл работал в своём купе, но время от времени отрывался от бумаг и смотрел в окно, думая о том, что за последние несколько месяца он проехал почти всю империю: от Воронежа до Тайшета, от Архангельска до Мурмана, и везде видел одно и то же: движение, рост, работу. Это было лучшее лекарство от сомнений.

Поезд прибыл в Петербург вечером 10 сентября. Столица встретила его привычной осенней сыростью: моросил мелкий, затяжной дождь, мостовые блестели в свете редких электрических фонарей, а над Невой стелился холодный туман. Кирилл сошёл на перрон Николаевского вокзала, где его, несмотря на поздний час, встречали Стрепетов и несколько офицеров охраны. Он коротко поздоровался, сел в экипаж и отправился в Аничков дворец, решив отложить все дела до завтрашнего утра. В конце концов, даже императору иногда нужен отдых.

Но на следующее утро, едва часы пробили восемь, Кирилл уже сидел в своём кабинете, а перед ним на столе высилась гора бумаг, накопившихся за время его отсутствия. Он просматривал их одну за другой: доклады министров, телеграммы с мест, прошения, сметы. Витте докладывал о ходе строительства моторного завода в Москве (после императорского окрика дело наконец сдвинулось с мёртвой точки), Столыпин о первых результатах аграрной реформы в чернозёмных губерниях, Ванновский о ходе укрепления Порт-Артура. Макаров, который вернулся с Мурмана вместе с императором, прислал короткую записку: подводная лодка полностью перебрана и готова к повторным испытаниям. Петров, глава Технического общества, сообщал, что конкурс талантов завершён и он ждёт высочайшего распоряжения о проведении итогового смотра.

Кирилл отложил бумаги и задумался. За время его отсутствия накопилось столько дел, что разобраться с ними можно было только одним способом это собрать всех ключевых министров и провести одно большое совещание. Он вызвал Стрепетова и приказал пригласить на завтрашнее утро Витте, Столыпина, Макарова, Ванновского и Петрова. Затем, оставшись один, он подошёл к окну и долго смотрел на серый, затянутый дождём Петербург. За эти несколько месяцев он привык к движению, к постоянной смене пейзажей, к запаху стройки и моря. Теперь, в тишине дворцового кабинета, ему было почти непривычно. Но он знал, что столица это центр управления, и отсюда он может сделать гораздо больше, чем из любого другого места.

На следующее утро, 12 сентября, в кабинете Аничкова дворца собрались все приглашённые. Первым, как всегда, явился Витте и с неизменной кожаной папкой, в которой лежали последние финансовые сводки. За ним вошёл Столыпин, высокий, чернобородый, с той же усталостью в глазах, которую Кирилл замечал у него после каждой поездки по губерниям. Макаров, адмирал, выглядел бодрее обычного: видимо, несколько дней отдыха в Петербурге пошли ему на пользу. Ванновский, грузный и медлительный, пришёл последним, опираясь на трость, сказывались годы. Петров, самый молодой из присутствующих, держался чуть скованно, но с явным желанием поскорее доложить о результатах конкурса.

Когда все расселись, Кирилл, против обыкновения, не стал сразу переходить к делам. Он обвёл взглядом собравшихся и начал говорить, но не как император, а как человек, только что вернувшийся из долгого путешествия и желающий поделиться увиденным. Он рассказывал о Москве, о станкостроительном заводе, который почти готов и обещает заработать к ноябрю, опережая график. О моторном заводе, который столкнулся с бюрократическими препонами, но теперь, после личного вмешательства императора, должен начать строиться ускоренными темпами. О лесной фабрике в Архангельске, которая превратилась в настоящий промышленный городок, где работают тысячи людей, где построены Николаевки и детский сад, где мебельный цех выпускает продукцию, которую покупают в Париже и Лондоне. О питомнике, где на месте вырубок уже поднимаются молодые сосны. О техническом училище, которое открылось месяц назад и уже набрало первых учеников.

Но больше всего он говорил о Мурмане. О том, как пароход входил в Кольский залив, как из тумана проступали очертания причалов и сухого дока, как он стоял на палубе и не мог поверить своим глазам. О гранитных стенках, сложенных из камня, добытого тут же, в окрестных скалах. О кранах, которые работали круглые сутки, поднимая многотонные блоки. О сухом доке: первом в России доке такого размера, способном принять океанский броненосец. О трёх тысячах рабочих, которые вгрызались в вечную мерзлоту и строили будущий северный форпост империи. О Макарове, который, несмотря на все трудности, держал стройку в графике и обещал сдать первую очередь к лету 1898 года.

Когда он закончил, в кабинете на несколько секунд повисла тишина. Министры, привыкшие к сухим докладам и цифрам, слушали его с тем вниманием, которое бывает только тогда, когда говорящий рассказывает не по долгу службы, а по велению сердца. Первым нарушил молчание Витте. Он сказал, что после такого рассказа ему почти стыдно докладывать о сухих финансовых цифрах, но он всё же сделает это. Затем, чуть улыбнувшись, добавил, что если бы все государственные проекты велись с такой энергией, как архангельская фабрика и мурманская база, то Россия уже через пять лет стала бы самой богатой страной в мире.

Кирилл кивнул и перешёл к повестке дня. Первым предоставили слово Петрову. Молодой председатель Технического общества поднялся, разложил на столе несколько листов с таблицами и начал доклад. Конкурс талантов, объявленный императором в январе 1897 года, завершился в конце августа. За это время в губернские комиссии поступило около тысячи ста заявок со всей империи: от Варшавы до Владивостока, от Архангельска до Ташкента. Заявки приходили самые разные: крестьяне-самоучки присылали чертежи на обёрточной бумаге, инженеры присылали толстые папки с расчётами, студенты целые проекты, учителя методики. Комиссии на местах, возглавляемые губернаторами, провели предварительный отбор, и в Петербург было направлено около трёхсот наиболее перспективных кандидатов. Затем уже здесь, в столице, специальная экспертная группа при Техническом обществе изучила все материалы и отобрала сто пятьдесят финалистов, именно тех, чьи проекты и способности действительно заслуживали высочайшего внимания.

Петров зачитал несколько примеров, чтобы дать представление о масштабе конкурса. Из Перми пришёл проект усовершенствованной паровой турбины, разработанный группой инженеров под руководством Гуляева. Из Одессы чертежи нового типа центробежного насоса для нефтяных скважин. Из Киева работа по селекции озимой пшеницы, устойчивой к заморозкам. Из Томска целая серия химических опытов по синтезу лекарственных веществ (Петров не знал о проекте «Аспирин», и Кирилл не стал его поправлять). Из Вятской губернии та самая молотилка Шестакова, которую император уже видел в Перми. Из Кронштадта был проект прибора для передачи сигналов без проводов, который его создатель, преподаватель Минного офицерского класса Александр Попов, называл «грозоотметчиком». Кирилл, услышав это имя, чуть заметно оживился. Он знал, что Попов это один из пионеров радио, и что его прибор может стать основой для беспроводной связи, которая в будущем произведёт революцию в военном деле.

Петров предложил провести итоговый смотр конкурса в Таврическом дворце, где финалисты смогут выставить свои работы, продемонстрировать модели и дать пояснения. Он просил императора назначить дату и лично посетить выставку, чтобы лучшие из лучших могли предстать перед ним. Кирилл, немного подумав, согласился. Он назначил смотр через неделю, на 20 сентября, и распорядился, чтобы все участники были размещены в Петербурге за казённый счёт, а особо отличившимся были бы подготовлены денежные премии и стипендии. Он добавил, что намерен не просто осмотреть экспозицию, а лично поговорить с каждым из финалистов, так, как он уже говорил с Шестаковым в Перми. Потому что талант, сказал он, это не только чертежи и формулы, это прежде всего человек. И если мы хотим, чтобы эти люди работали на Россию, мы должны дать им почувствовать, что Россия в них нуждается.

Затем слово взял Макаров. Адмирал доложил, что подводная лодка, потерпевшая аварию в мае, полностью перебрана и готова к повторным испытаниям. Он детально описал, какие именно работы были проведены. Аккумуляторный отсек, в котором произошло короткое замыкание, был полностью перепроектирован: вместо старых кислотных батарей установили новые, закупленные у французской фирмы «Фюльмен», с более надёжной изоляцией и системой вентиляции. Клапаны аварийного продува балласта, отказавшие в прошлый раз, заменили на более надёжную модель, разработанную инженерами Балтийского завода. Систему вентиляции усилили, добавив дополнительные насосы и расширив сечение труб. Экипаж под командованием лейтенанта Белкина прошёл дополнительную подготовку, отработал действия в аварийных ситуациях. Макаров заверил, что теперь лодка готова к полноценным испытаниям, и предложил провести их в начале октября, когда Финский залив ещё будет свободен ото льда, но погода станет достаточно прохладной для проверки всех систем в реальных условиях.

Кирилл выслушал его очень внимательно, задал несколько уточняющих вопросов и, удовлетворённый ответами, дал согласие на проведение испытаний. Он сказал, что приедет в Кронштадт лично, так же как и в прошлый раз, и будет наблюдать с катера. Но прежде чем отпустить адмирала, он добавил то, что говорил всегда: «Люди важнее железа. Если что-то пойдёт не так, спасайте экипаж. Лодку можно построить новую, людей уже не вернёшь». Макаров, помня прошлую аварию, кивнул, и в его глазах мелькнула та особая, чуть мрачноватая решимость, которая бывает у людей, однажды уже столкнувшихся с катастрофой и не желающих повторения.

Затем настала очередь Витте. Министр финансов доложил о состоянии бюджета за прошедшее лето. Доходы казны продолжали расти: винная монополия, распространённая теперь на сорок пять губерний, приносила стабильный поток средств, таможенные пошлины держались на высоком уровне, а поступления от подоходного налога понемногу увеличивались. Однако расходы тоже росли: строительство заводов, верфей, железных дорог, финансирование конкурса талантов, субсидии Крестьянскому банку, всё это требовало денег. Витте сказал, что казна пока справляется, но предупредил, что если император планирует новые масштабные проекты, ему нужно знать о них заранее, чтобы изыскать средства. Кирилл ответил, что новых проектов пока не планирует, так как нужно завершить начатое, но добавил, что деньги на ускорение строительства Транссиба должны быть найдены любой ценой. Он напомнил Витте о своих впечатлениях от Тайшета, о землекопах, работающих за паёк, о том, что дорога это это хребет империи, и без неё все заводы и верфи останутся разрозненными островками. Витте вздохнул, но спорить не стал.

Столыпин, выступавший следующим, говорил о ходе аграрной реформы. За лето из общины вышли ещё около пятидесяти тысяч крестьянских дворов, больше, чем за весь прошлый год. Переселенческое движение в Сибирь набирало темпы: за летние месяцы на восток отправилось около пятнадцати тысяч семей, и поток не иссякал. Крестьянский банк работал без перебоев, ссуды выдавались вовремя, и многие хуторяне уже собрали первый самостоятельный урожай. Столыпин с гордостью отметил, что в чернозёмных губерниях появились первые крестьянские дворы, где применялись удобрения и севооборот, и урожайность там была вдвое выше, чем у соседей-общинников. Кирилл выслушал его с удовлетворением и сказал, что это самое важное из всего, что они делают. Потому что заводы и верфи можно построить за несколько лет, а чтобы перестроить сознание миллионов крестьян, нужны десятилетия. И то, что первые ростки уже появились, это лучшая награда.

Ванновский докладывал о ходе укрепления Порт-Артура. За лето на строительство крепостных сооружений было направлено дополнительно две тысячи солдат и полторы тысячи заключённых. Бетонные форты на господствующих высотах были заложены, и к зиме обещали завершить первый из них. Береговая артиллерия усилена новыми крупповскими орудиями, доставленными морем из Одессы. Однако Ванновский предупредил, что для полноценной обороны крепости потребуется ещё не менее двух лет. Кирилл помрачнел, но спорить не стал: он понимал, что строительство идёт с максимально возможной скоростью, и требовать большего значило бы требовать невозможного.

Когда все министры высказались, Кирилл подвёл краткий итог совещания. Он поблагодарил Петрова за организацию конкурса, назначил смотр талантов на 20 сентября в Таврическом дворце, подтвердил участие в испытаниях подводной лодки в начале октября и поручил Витте подготовить детальную записку о финансировании Транссиба к следующему совещанию. Затем он отпустил всех, задержав лишь Макарова на пару слов. Он ещё раз повторил адмиралу, что ждёт от него не геройства, а результата, и попросил передать лейтенанту Белкину и его экипажу личную благодарность за мужество, проявленное в мае. Макаров кивнул и вышел.

Оставшись один, Кирилл подошёл к окну. За стеклом, в сгущающихся осенних сумерках, медленно кружились первые жёлтые листья. Где-то там, за горизонтом, в Кронштадте, стояла подводная лодка, которой через несколько недель предстояло снова уйти под воду. Где-то в Таврическом дворце уже готовили залы для смотра талантов. Где-то на бескрайних просторах Сибири люди клали рельсы, а на мурманских скалах рабочие продолжали вгрызаться в гранит. Империя жила, дышала, строилась. И он, её император, был тем, кто задавал этому движению темп.

Он сел за стол, достал путевой дневник и записал:

«Петербург. 12 сентября 1897 года. Провёл первое после возвращения совещание. Доложили о конкурсе талантов, 150 финалистов, смотр 20 сентября. Подводная лодка готова к повторным испытаниям, начало октября. Транссиб, Витте ищет деньги. Порт-Артур работы идут, нужно ещё два года. Аграрная реформа и первые успехи. В целом движение продолжается. Темп не сбавлять».

Глава 4 Смотр талантов

Двадцатое сентября 1897 года выдалось в Петербурге на удивление ясным и тёплым, словно лето, уже попрощавшееся было с северной столицей, решило напоследок вернуться, чтобы проводить императора в Таврический дворец. Кирилл выехал из Аничкова дворца ранним утром, когда солнце ещё только поднималось над Невой и город тонул в мягкой золотистой дымке. Он был одет, против обыкновения, в простой тёмно-серый сюртук без орденов и знаков отличия, только на лацкане, как всегда, скромный значок инженера путей сообщения. Рядом с ним в открытом экипаже сидел один лишь адъютант; охрана следовала поодаль, стараясь не привлекать внимания. Кирилл не хотел, чтобы его приезд превратился в официальное мероприятие с караулами и речами. Ему нужно было увидеть людей, а не церемонию.

Таврический дворец, построенный ещё при Екатерине Великой и с тех пор видевший бесчисленное множество балов, приёмов и заседаний, сегодня был неузнаваем. Его просторные залы, ещё вчера блиставшие паркетом и позолотой, превратились в огромную выставку. Вдоль стен, на специально сколоченных столах и стендах, были разложены чертежи, модели, образцы, приборы. Здесь пахло деревом, краской, машинным маслом и ещё чем-то неуловимым, а именно тем самым запахом, который Кирилл про себя называл запахом мысли. Сто пятьдесят финалистов конкурса талантов, съехавшиеся в Петербург со всех концов империи, ждали высочайшего посещения. Они стояли у своих стендов: кто-то в парадном мундире, кто-то в скромной рабочей блузе, кто-то в поношенном, но старательно вычищенном сюртуке. Все они, независимо от сословия и возраста, смотрели на дверь, через которую должен был войти император.

Кирилл вошёл без сопровождающих, только с Петровым, который взялся провести его по залам. Он шёл медленно, останавливаясь у каждого стенда, и с каждым шагом всё больше утверждался в мысли, что конкурс был одним из лучших его решений. Здесь, в этих залах, собрались люди, о которых ещё год назад никто не знал: крестьяне-самоучки, изобретавшие машины из старых шестерён; инженеры, годами трудившиеся в безвестности; студенты, чьи идеи не находили поддержки; рабочие, чьи руки умели больше, чем их язык мог выразить. И все они теперь стояли перед своим императором, ожидая, что их труд будет замечен.

Первым, к кому подошёл Кирилл, был Шестаков, тот самый крестьянин из Вятской губернии, чья молотилка поразила губернскую комиссию. За время, прошедшее с их встречи в Перми, он заметно изменился: лицо его, ещё недавно бороздившее глубокими морщинами, разгладилось, в глазах появилась уверенность, а руки, прежде грубые и неуклюжие, теперь двигались с точностью, выдававшей долгую работу с механизмами. Он показывал усовершенствованную модель молотилки, которая теперь могла работать от парового привода, и объяснял её устройство с той сбивчивой, но искренней горячностью, которая всегда бывает у людей, влюблённых в своё дело. Кирилл слушал его, задавал вопросы, и по его лицу было видно, что он доволен. На прощание он положил руку на плечо Шестакова и сказал, чтобы тот готовился к возвращению в Пермь, и уже не учеником, а младшим инженером. Шестаков, не веря своим ушам, поклонился в пояс и что-то забормотал, но Кирилл, улыбнувшись, уже двинулся дальше.

Следом шли авиаконструкторы: молодые люди, почти мальчишки, приехавшие из Москвы и Харькова. Они разложили на столе расчёты гребных винтов, вычерченные на длинных полосах ватмана, и деревянную модель будущего аэроплана, собранную из тонких реек и обтянутую промасленной бумагой. Один из них, самый смелый, путаясь в терминах, объяснял, что их винт, если его установить на мотор мощностью не менее тридцати сил, сможет поднять машину весом до двадцати пудов. Кирилл слушал внимательно, поправлял, задавал вопросы. Он знал, что впереди у этих ребят будут годы работы в Воронеже, на авиационном заводе, который уже строится под руководством Блерио. Он пообещал им место в конструкторском бюро, и их глаза загорелись.

Дальше были химики. Молодая женщина в строгом тёмном платье, представившаяся выпускницей Бестужевских курсов, показывала образцы новых красителей, полученных из каменноугольной смолы. Рядом с ней стоял пожилой мужчина с седой бородой, предлагавший способ получения анилиновых красок без использования дорогих импортных реагентов. Кирилл записал их фамилии и велел Петрову направить обоих в Томск, туда, где уже создавался секретный химический центр под руководством Феликса Хоффмана. Пусть работают вместе с немецким учёным, сказал он. Анилин и аспирин это две стороны одной медали.

В соседнем зале расположились металлурги. Крепкие, коренастые мужчины в рабочих куртках, они выложили на столы образцы стали: тёмные, матовые, с ровным изломом. Один из них, мастер с Урала, объяснял, что новый способ закалки, который он разработал вместе с товарищами, позволяет получать металл, не уступающий по прочности крупповскому, но обходящийся вдвое дешевле. Кирилл подошёл ближе, взял один из образцов, повертел в руках, постучал ногтем. Звук был чистый, глубокий. Он взглянул на мастера и спросил, готов ли тот переехать в Пермь, чтобы наладить выпуск такой стали на станкостроительном заводе. Мастер, не раздумывая, ответил: «Готов, Ваше Величество. Хоть завтра». Кирилл кивнул и двинулся дальше.

Агрономы, селекционеры, механики, оптики, электротехники, каждый стенд открывал перед ним маленькую вселенную человеческого труда и таланта. Молодой землемер из Саратова показывал новый метод составления карт, позволявший ускорить размежевание крестьянских наделов. Учитель из Твери привёз проект дешёвой школьной парты, которую можно было собрать из трёх досок без единого гвоздя. Телеграфист из Томска демонстрировал аппарат для автоматической записи сообщений, способный работать вдвое быстрее обычного. Кирилл не пропускал ни одного стенда. Он разговаривал с людьми, вникал в детали, спорил, советовал, обещал поддержку. И с каждым разговором его вера в будущее России становилась всё крепче.

К полудню он обошёл уже больше половины выставки. Петров, сопровождавший его, время от времени подсказывал, на кого следует обратить особое внимание, но Кирилл и сам уже научился различать подлинный талант за внешней скромностью. Он видел, как дрожат руки у одних, как горят глаза у других, как третьи, наоборот, стараются держаться сухо и деловито, пряча волнение за профессиональной сдержанностью. Все они были разными, но всех объединяло одно: они приехали сюда, потому что верили. Верили, что их труд нужен, что их идеи услышат, что их жизнь не пройдёт впустую. И Кирилл, глядя на них, чувствовал, что эта вера это самый ценный ресурс, которым только может обладать государство.

После обеда он продолжил обход. Во втором зале, отведённом под электротехнику и связь, его ждал Попов. Александр Степанович стоял у небольшого стола, на котором был установлен прибор, издалека напоминавший обычный телеграфный аппарат, но с несколькими стеклянными трубками и медными спиралями. Рядом лежали две длинные проволоки, свёрнутые в кольца. Попов, невысокий, сухощавый человек с аккуратной бородкой и умными, чуть близорукими глазами, почтительно поклонился, но держался с достоинством, какое бывает только у людей, уверенных в значимости своего дела. Кирилл ещё утром заметил его и намеренно отложил разговор до конца. Ему нужно было остаться с этим человеком наедине.

— Александр Степанович, — сказал он, подходя, — я наслышан о ваших опытах. Расскажите, что вы здесь показываете.

Попов, чуть волнуясь, начал объяснять. Его прибор, называемый им «грозоотметчиком», представлял собой первое в России устройство для регистрации электромагнитных волн. Он состоял из когерера: стеклянной трубки с металлическими опилками, которая меняла сопротивление под действием радиоволн, а также звонка и реле, которые позволяли фиксировать прохождение сигнала. Попов рассказал, что ещё в мае 1895 года демонстрировал этот прибор на заседании Русского физико-химического общества, и что с тех пор продолжал его совершенствовать. Он верил, что такие аппараты смогут не только предсказывать грозы, но и передавать сигналы на расстояние без проводов.

Кирилл смотрел на этот неказистый прибор, собранный из медных спиралей и стеклянных трубок, и думал о том, что именно с таких вот, на первый взгляд, скромных устройств начинались величайшие сдвиги в истории. Когда-то паровая машина Ползунова казалась современникам забавной диковинкой, а теперь она приводила в движение заводы и пароходы. Когда-то железная дорога Черепановых была лишь игрушкой для любопытных, а теперь рельсы связывали империю воедино. Он знал, что этот человек, стоящий перед ним с чуть смущённой улыбкой, держит в руках будущее. Будущее, в котором пушки будут наводиться по радио, корабли будут переговариваться через океан, а генералы будут управлять армиями, не выходя из штабных кабинетов. И от того, как скоро это будущее наступит, зависело, устоит ли Россия в грядущих потрясениях.

Он слушал Попова, а сам уже мысленно рисовал картину: радиостанция на каждом броненосце, переносная рация у каждого командира батальона, радиопеленгатор на каждой береговой батарее. Всё это пока казалось фантастикой, но Кирилл знал, что это реально. Нужно только дать этому человеку шанс. И он его даст.

Кирилл слушал очень внимательно. Он знал, что Попов уже стоит на пороге великого открытия, и что в других странах: в Англии, в Италии, во Франции другие учёные идут тем же путём. Маркони, Тесла, Бранли, все они работают над беспроводной связью. И если Россия хочет занять в этой гонке достойное место, ей нужно действовать быстро и решительно.

Когда Попов закончил объяснения, Кирилл попросил Петрова оставить их вдвоём. Тот, понимающе кивнув, отошёл в сторону. Кирилл взял со стола когерер, повертел его в руках и, не глядя на Попова, заговорил, так тихо, но с той особой интонацией, которая не оставляла сомнений в серьёзности его намерений.

— Александр Степанович, я хочу предложить вам дело, которое изменит вашу жизнь. И, возможно, жизнь всей России.

Попов вздрогнул. Он ожидал, что император задаст несколько вопросов о приборе и, возможно, похвалит его работу. Но то, что он услышал дальше, превзошло все его ожидания.

Кирилл начал издалека. Он сказал, что Россия это огромная страна, и связь в ней до сих пор остаётся самым слабым местом. Телеграфные провода, протянутые на тысячи вёрст, уязвимы: их можно перерезать, повредить, снести бурей. Армия в походе остаётся без связи с тылом, корабль в море без связи с эскадрой. Если начнётся война, отсутствие быстрой и надёжной связи может стоить нам победы. Поэтому он, император, хочет создать в Петербурге предприятие: научно-техническое общество, которое займётся исследованием и производством беспроводной связи. И возглавить это предприятие он предлагает Попову.

Попов слушал, не смея перебивать. Он понимал, что происходит нечто невероятное. Ему, скромному преподавателю из Кронштадта, предлагают возглавить целое предприятие, да ещё с такой амбициозной целью. Он хотел что-то сказать, но Кирилл, опередив его, продолжил.

— Я хочу, чтобы вы создали радиостанции для флота и армии. Чтобы каждый корабль, выходящий в море, мог держать связь с базой. Чтобы каждый полк в поле мог сообщить в штаб о своём положении. Чтобы железные дороги могли передавать сигналы без проводов на дальние расстояния. И главное, я хочу, чтобы к 1900 году у нас была переносная рация. Такая, чтобы её можно было нести на спине. Чтобы командир батальона в окопе мог связаться со штабом дивизии. Это будет ваша главная задача.

Он сделал паузу, давая Попову осмыслить услышанное, и добавил:

— Но это ещё не всё. Я хочу, чтобы вы также занялись радиопеленгацией. Создайте аппарат, который сможет определять направление на источник сигнала. Это нужно для того, чтобы в случае войны мы могли перехватывать вражеские сообщения и понимать, откуда они исходят. Представьте: если японский флот будет переговариваться по радио, а мы сможем слышать их переговоры и знать, где они находятся, то это даст нам огромное преимущество.

Попов был ошеломлён. Он и сам думал о том, что его приборы можно использовать для связи, но о радиопеленгации не задумывался. Идея перехвата вражеских сигналов показалась ему гениальной и одновременно пугающей.

Кирилл между тем продолжал. Он сказал, что предприятие будет создано немедленно, на базе Петербургского электротехнического института, но со временем переедет в собственное здание, которое он прикажет построить на Аптекарском острове. Средства будут выделены из личного фонда императора, на первых порах около двухсот тысяч рублей. Штат Попов сможет набрать сам, из лучших выпускников института и тех талантов, что приехали на конкурс. И ещё одно условие: император хочет встречаться с Поповым каждый месяц. Не для отчёта, а для совместного обсуждения задач. Чтобы вместе разбирать, что сделано, что не удалось, куда двигаться дальше.

— Я буду приходить к вам, Александр Степанович, — сказал Кирилл, — и мы будем говорить о ваших открытиях. О рации, о радиопеленгации, о новых схемах. Я не учёный, но я умею задавать правильные вопросы. А вы будете давать на них ответы. И вместе мы сделаем то, чего ещё не делал никто.

Попов, наконец овладев собой, ответил коротко и твёрдо:

— Ваше Величество, я сделаю всё, что в моих силах. Рацию к 1900 году. Радиопеленгатор как только будет готов первый образец радиостанции. Даю слово.

Кирилл пожал ему руку. Он знал, что только что приобрёл для России ещё одного человека, на которого можно положиться. Попов был не из тех, кто бросает слова на ветер. Если он сказал «сделаю», значит, сделает.

Они проговорили ещё около получаса, обсуждая детали. Попов рассказывал о том, какие именно трудности предстоит преодолеть: несовершенство когерера, необходимость мощного источника тока, отсутствие хороших антенн. Кирилл слушал, задавал вопросы, предлагал решения. Некоторые из них были настолько неожиданными, что Попов на мгновение терял дар речи. Так, например, император предложил использовать для усиления сигнала не искровой передатчик, а незатухающие колебания, генерируемые дуговым разрядом. Попов ещё не слышал о таком способе, но идея показалась ему чрезвычайно перспективной.

Когда Кирилл наконец покинул дворец, было уже далеко за полдень. Солнце клонилось к закату, и город погружался в мягкие осенние сумерки. Он сел в экипаж и поехал в Аничков дворец, а в голове его уже складывались контуры будущего. Радиостанции на кораблях. Переносные рации в окопах. Радиопеленгаторы на береговых батареях. Всё это ещё только предстояло создать, но первый шаг был сделан. Попов получил деньги, людей и высочайшее покровительство. Остальное это дело времени.

Вечером, уже в своём кабинете, Кирилл открыл путевой дневник и записал:

«Петербург. 20 сентября 1897 года. Провёл смотр талантов в Таврическом дворце. Осмотрел сто пятьдесят финалистов. Лучших распределил по направлениям. Попов должен создать предприятие беспроводного телеграфа, переносная рация к 1900 году, радиопеленгатор. Встречаться с ним ежемесячно. Эти люди это будущее русской науки. Через десять лет они станут элитой».

Он отложил перо и некоторое время сидел, глядя на угасающий за окном день. Потом, словно вспомнив что-то, дописал ниже, уже без обычной сухости:

«Главное это не растерять их. Не дать угаснуть. Остальное приложится».

Глава 5 Мера

Двадцать второго сентября 1897 года Кирилл проснулся раньше обычного. За окнами Аничкова дворца ещё стояли густые предрассветные сумерки, и только тонкая полоска зари, занимавшаяся над Невой, обещала скорый рассвет. Он лежал несколько минут, глядя в потолок, и прокручивал в голове события вчерашнего дня. Смотр талантов в Таврическом дворце прошёл удачно, но оставил после себя не только удовлетворение, но и тревогу. Слишком много было в этих залах умных, талантливых людей, которые, однако, работали каждый в своей системе координат, и в прямом, и в переносном смысле. Один измерял детали в дюймах, другой в вершках, третий в миллиметрах, но не имел хороших инструментов, чтобы эти миллиметры отмерить. Чертежи, привезённые на конкурс, были исполнены в разных масштабах и системах мер, и Кирилл, разглядывая их, в очередной раз столкнулся с проблемой, которую давно уже считал одной из главных тормозящих сил русской промышленности.

Он встал, умылся, оделся и прошёл в кабинет. На столе, среди бумаг, лежала старая книга по русской метрологии, которую он накануне вечером попросил принести из библиотеки. Он открыл её на заложенной странице и пробежал глазами знакомые строки. Аршин, сажень, верста, пуд, фунт, золотник, ведро, штоф, все эти меры, складывавшиеся веками, были не просто единицами измерения. Они были частью народной жизни, укоренившейся в языке, в обычаях, в торговых рядах и деревенских амбарах. И всё же они были безнадёжно устаревшими. Каждая губерния, каждый уезд, каждый завод имел свои местные отклонения, свои «обычные» аршины и «казённые» аршины, свои меры сыпучих тел, которые различались от ярмарки к ярмарке. Точность, которой требовала новая индустрия, была недостижима при таком хаосе.

Кирилл отодвинул книгу и подошёл к окну. Солнце уже поднялось над крышами, и город наполнялся обычным шумом. Где-то вдали, за Невой, гудели гудки заводов. Там, на этих заводах, рабочие и инженеры сейчас, вероятно, спорили о том, сколько именно линий в одном дюйме и как пересчитать сажень в метры, чтобы правильно нарезать резьбу на новой партии болтов. Или, что ещё хуже, не спорили, а просто путались, порождая брак, простои и убытки. А ведь всё это можно было исправить одним решительным шагом.

Он вызвал Витте и министра народного просвещения Делянова. Оба прибыли через час. Витте, как всегда, с кожаной папкой, в которой лежали очередные финансовые бумаги, Делянов с тростью и с тем выражением лица, которое бывало у него, когда он предчувствовал разговор о чём-то неприятном. Кирилл усадил их за стол и без долгих предисловий заговорил о метрической системе.

Он сказал, что вчера, разглядывая чертежи на конкурсе талантов, в очередной раз убедился, насколько сильно устаревшие меры тормозят развитие промышленности, науки и торговли. Россия, одна из последних великих держав, до сих пор цепляется за аршины и сажени, в то время как Франция, Германия, Италия, Австро-Венгрия и большинство цивилизованных стран уже перешли на метрическую систему, основанную на простых и универсальных единицах: метре, килограмме, литре. Метрическая система не просто удобнее: она является международным языком науки и техники, и без неё русские инженеры, купцы и военные обречены на вечные пересчёты, ошибки и недоразумения.

Витте слушал с интересом, но и с некоторой настороженностью. Он, как финансист, сразу подумал о затратах. Делянов же, как человек старой школы, начал было говорить о том, что народ привык к своим мерам, что менять их это значит сеять смуту, что деревенский мужик не поймёт, почему его пуд хлеба вдруг стал килограммом. Кирилл ожидал этих возражений и был к ним готов.

Он согласился, что переход не может быть мгновенным. Он понимает, что люди, веками измерявшие землю шагами, а зерно пудами, не откажутся от своих привычек в одночасье. Поэтому реформа будет постепенной. Указ должен быть подготовлен с расчётом на переходный период не менее пяти лет. В течение этого времени метрическая система будет вводиться поэтапно: сначала в официальных документах, затем в промышленности и торговле, затем в образовании и быту. Он попросил Витте подготовить смету на переход: переоборудование предприятий, замена измерительных приборов, печать новых учебников, переподготовка учителей. А Делянову поручил разработать план введения метрической системы в школах, с тем чтобы уже следующей осенью дети начинали изучать её как основную, а старые русские меры уже как историческую данность.

Затем он подробно изложил своё обоснование. Первая и главная причина это промышленность. Русские заводы, которые он строит, работают на станках, привезённых из-за границы или созданных по иностранным чертежам. Эти станки калиброваны в миллиметрах и сантиметрах. Заставлять их работать с вершками всё равно что вливать старое вино в новые мехи. Из-за несовместимости систем случаются ошибки, которые стоят казне и частным владельцам огромных денег. Он привёл пример: на одном из московских заводов из-за путаницы в пересчёте дюймов в аршины была изготовлена целая партия бракованных валов, которую пришлось переплавлять. Это сотни тысяч рублей убытка.

Вторая причина это наука и образование. Русские учёные, работающие в университетах и лабораториях, давно уже используют метрическую систему, но вынуждены постоянно пересчитывать свои данные в старые русские меры для отчётов, которые требуют чиновники. Это отвлекает от работы и порождает ошибки. Если мы хотим, чтобы русская наука была на уровне мировых стандартов, мы должны дать ей нормальные инструменты, а не заставлять её подстраиваться под архаику.

Третья причина это армия. В военном деле точность решает всё. Артиллерийские таблицы, карты, расстояния, всё это должно быть выверено до последнего сантиметра. Старая система с её запутанными соотношениями (сколько аршин в версте, сколько золотников в фунте) неудобна для быстрых расчётов. А в бою, когда секунды решают исход, каждая ошибка в расчётах может стоить жизни.

Четвёртая причина это торговля. Внешняя торговля России растёт, но русские купцы, заключая контракты с иностранными партнёрами, вынуждены пересчитывать свои меры в метрические, теряя при этом время и деньги. Иностранным покупателям непонятны наши пуда и аршины, и они нередко на этом наживаются, пользуясь неопределённостью. Метрическая система сделает русский рынок прозрачнее и привлекательнее для зарубежных инвесторов.

Он говорил долго, обстоятельно, подкрепляя каждую мысль примерами и цифрами, и к концу его речи даже Делянов, поначалу настороженный, начал кивать. Витте, который во время разговора делал пометки в своей книжечке, в итоге заявил, что идея здравая, но требует тщательной подготовки. Он предложил создать межведомственную комиссию, которая займётся разработкой конкретного плана перехода, с участием представителей промышленности, торговли, науки и образования. Кирилл согласился и поручил Витте возглавить эту комиссию.

Затем он продиктовал основные положения будущего указа. Метрическая система вводится в Российской империи как обязательная для всех государственных учреждений, начиная с 1 января 1898 года. С этого дня все официальные документы, сметы, чертежи, отчёты должны составляться в метрических единицах. В промышленности и торговле переход осуществляется поэтапно, с полным завершением к 1 января 1903 года. В школах и училищах метрическая система вводится с нового учебного года, с тем чтобы к 1900 году все выпускники были знакомы с ней в совершенстве. Для облегчения перехода государство обеспечивает бесплатную раздачу таблиц пересчёта, а также организует курсы для рабочих и мастеров.

Он подчеркнул, что переход будет плавным и не должен вызывать резкого роста цен или неудобств для населения. Для этого все торговые заведения обязаны будут некоторое время указывать цены в обеих системах мер, пока народ не привыкнет. Он поручил Витте предусмотреть в бюджете средства на изготовление новых измерительных приборов, а Делянову на переподготовку учителей и издание учебников.

Когда министры ушли, Кирилл остался один. Он подошёл к окну и долго смотрел на город. Где-то там, в бесчисленных лавках и мастерских, люди по-прежнему отмеривали аршины и взвешивали пуды. Пройдут годы, прежде чем они привыкнут к новым мерам. Но он знал: без этого шага Россия не сможет стать по-настоящему современной державой. Это была одна из тех реформ, которые не дают быстрого результата, но без которых всё остальное рано или поздно застопорится. И он, император, был готов взять на себя ответственность за этот долгий и трудный переход.

Вечером он открыл путевой дневник и записал:

«Петербург. 22 сентября 1897 года. Подписал указ о подготовке к переходу на метрическую систему. Переходный период будет пять лет. Метр, килограмм, литр будут обязательны с 1 января 1898 года в госучреждениях, полный переход к 1903 году. Витте возглавит комиссию. Делянову школы и училища. Причина: промышленность, наука, армия, торговля. Без этого уже не вытянем. Через год проверю, как идёт переход. Лично».

Он отложил перо и задумался. Метр. Слово было короткое, но за ним стояла целая эпоха. И он только что ввёл её в России. Постепенно, но неотвратимо, аршины и сажени будут уходить в прошлое, уступая место новым, точным, универсальным мерам. Пройдут годы, и люди забудут, что когда-то измеряли землю верстами, а зерно пудами. Но он не забудет. Он сам прошёл через этот переход там, в прошлой жизни, и знал, что за неудобствами скрывается огромное преимущество. Россия станет частью мирового пространства и это станет ещё одним шагом к величию.

Глава 6 Дядя

Двадцать пятое сентября 1897 года выдалось в Петербурге холодным и пасмурным. С утра над Невой висел густой, почти зимний туман, сквозь который едва угадывались очертания мостов и дворцов, а к полудню заморосил мелкий, противный дождь, превративший улицы в серое месиво. Кирилл сидел в своём кабинете в Аничковом дворце, у камина, в котором лениво потрескивали дрова, и просматривал последние сводки, присланные из губерний. Но мысли его то и дело возвращались к одному и тому же: к разговору, который должен был состояться сегодня. Он ждал гостя.

Великий князь Владимир Александрович прибыл точно в назначенный час, минута в минуту, как всегда. Он вошёл в кабинет и Кирилл, поднявшись из-за стола, пожал ему руку. Дядя заметно изменился за последние годы: из холёного, самоуверенного столичного генерала он превратился в сухощавого, жилистого человека с мрачным лицом и острым, цепким взглядом, который словно постоянно сканировал пространство. От прежнего великого князя осталась лишь безупречная военная выправка да манера говорить негромко, но веско. Этот человек теперь отвечал за самые тёмные и самые тайные дела империи, и Кирилл знал, что может положиться на него как на самого себя.

Они сели в кресла у камина. Кирилл распорядился подать чай и, когда слуга вышел, начал без долгих предисловий. Он поблагодарил дядю за операцию с Хоффманом, за то, что тот сумел вывезти немецкого химика из Германии и доставить его в Томск. Он сказал, что провёл в Томске несколько дней, осмотрел завод, который теперь строится, и поговорил с самим Хоффманом. Немец, по его словам, поначалу был насторожен, но в конце концов согласился работать добровольно. Кирилл видел его лабораторию, уже оборудованную лучшими приборами, и остался доволен. Всё это заслуга Владимира Александровича и его людей.

Дядя выслушал похвалу сдержанно, лишь слегка наклонив голову. Он не был человеком, который нуждается в благодарностях, но было видно, что слова императора ему приятны. Затем, по просьбе Кирилла, он перешёл к докладу о тайных школах. Он говорил негромко, обстоятельно, с той особой интонацией, которая бывает у людей, привыкших, что их слова могут быть услышаны посторонними, даже за плотно закрытыми дверями.

Он доложил, что обе школы: разведывательная и диверсионная действуют уже третий год и за это время сделали значительный шаг вперёд. Первый выпуск, о котором он докладывал ранее, был давно распределён по местам. Сейчас в школе разведчиков обучается около шестидесяти слушателей, в школе диверсантов сорок пять. Отбор стал ещё жёстче, отсев ещё больше, но те, кто доходит до конца, стоят десятерых прежних. Он с гордостью сообщил, что несколько выпускников уже работают в Европе: под видом коммерсантов, инженеров, журналистов, и их донесения, поступающие по тайным каналам, отличаются высокой точностью. Один из них, внедрённый в немецкую машиностроительную компанию, уже передал чертежи нового типа фрезерного станка, который теперь изучают русские инженеры. Другой, работающий в Вене, сообщает о настроениях в австрийском генеральном штабе.

Школа диверсантов тоже не стоит на месте. Её выпускники учатся подрывному делу, маскировке, выживанию в тылу. Они тренируются на Урале, в условиях, приближенных к боевым. Дядя рассказал, что недавно провёл учение: группа из десяти человек должна была проникнуть на охраняемый объект, заложить учебные заряды и уйти незамеченными. Справились все, хотя двое были условно «ранены» и эвакуированы. Кирилл слушал и мысленно отмечал: то, что ещё недавно было экспериментом, теперь становилось системой. И эта система работала.

Когда дядя закончил доклад, Кирилл ненадолго задумался. Затем, словно решившись, заговорил о главном. Он сказал, что наступает время, когда тайные школы должны перейти от подготовки к действию. Мир меняется быстро, и в этих изменениях таится множество угроз. Одна из них это Япония. Эта страна наращивает военный и промышленный потенциал, и её амбиции растут с каждым годом. Кирилл хочет знать о Японии всё. Всё, что только можно узнать: численность и состав армии и флота, вооружение, обучение, запасы, промышленность, финансы, политические настроения, планы. Поэтому он поручает Владимиру Александровичу подготовить обширную справку о Японии, в которой будет собрана вся информация, имеющаяся на сегодняшний день. Справка должна быть готова через месяц, к концу октября. Он подчеркнул: не просто сводка, а подробный аналитический документ, в котором будут отражены не только факты, но и выводы, прогнозы, слабые места вероятного противника.

Дядя принял задание спокойно, лишь спросив, насколько подробной должна быть справка. Кирилл ответил, что в ней должны быть разделы по армии, флоту, промышленности, финансам, политическому устройству, настроениям в обществе, состоянию науки и техники. Он хочет видеть всё: от калибра японских орудий до имён ключевых политиков и военачальников. И добавил: пусть дядя не стесняется привлекать к работе своих лучших аналитиков. Времени мало, но качество должно быть высочайшим.

Затем Кирилл перешёл ко второму поручению. Он заговорил о Тесле. Никола Тесла, сербский изобретатель, работающий в Америке, человек, чьи идеи опережают время на десятилетия. Кирилл знал о нём не понаслышке: в прошлой жизни он изучал его работы, его патенты, его открытия в области электричества и радиотехники. Тесла был гением, но гением, работающим на другую страну. И Кирилл хотел, чтобы Россия знала о его изобретениях всё. Он поручил дяде направить к Тесле промышленных шпионов: людей, которые смогут внедриться в его лабораторию или окружение и выведать детали его работ. Это было задание чрезвычайной сложности и деликатности: Тесла был известен своей подозрительностью, а его лаборатория в Нью-Йорке охранялась лучше иного банка. Но Кирилл верил в людей дяди. Он сказал, что информация должна быть собрана и представлена к концу года. Он хочет знать, над чем сейчас работает Тесла, какие патенты он готовит, какие опыты проводит. Особый интерес представляют его работы в области беспроводной передачи энергии и радиоуправления.

Дядя принял и это поручение, хотя было видно, что задача представляется ему необычной. Он спросил, насколько далеко могут зайти его люди в добыче информации. Кирилл ответил: насколько потребуется. Если нужно подкупить кого-то из помощников Теслы, то пусть подкупают. Если нужно внедрить человека под видом журналиста или инвестора, то пусть внедряют. Но без кровопролития. Тесла должен остаться жив и здоров. Кирилл не хотел лишать мир гения, даже если этот гений работает не на Россию. Он просто хотел, чтобы Россия не осталась в стороне от его открытий.

Они проговорили ещё около часа, обсуждая детали. Кирилл расспрашивал дядю о том, как обстоят дела с подготовкой агентов для работы в Америке, сколько человек уже готово к заброске, какие каналы связи используются. Дядя отвечал обстоятельно, и Кирилл с удовлетворением отмечал, что за три года была создана настоящая разведывательная сеть, способная действовать по всему миру. Он знал, что всё это стоило огромных денег и сил, но теперь, когда задания становились всё более сложными, эти вложения начинали окупаться.

Когда дядя наконец поднялся, чтобы уходить, Кирилл задержал его на минуту. Он подошёл к окну и, глядя на серую, залитую дождём улицу, сказал негромко:

— Знаешь, дядя, иногда мне кажется, что мы строим два государства. Одно это видимое: заводы, железные дороги, школы. Другое это невидимое: разведка, тайные операции, люди, которых никто не знает. И второе государство не менее важно, чем первое. Оно защищает первое. Не даёт ему рухнуть. И за это я благодарен тебе больше, чем за все заводы вместе взятые.

Дядя ничего не ответил. Он только кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. Затем он поклонился и вышел, а Кирилл ещё долго стоял у окна, глядя, как дождь стекает по стёклам, и думал о том, что впереди их ждут новые испытания. Япония. Тесла. Невидимые войны, которые будут вестись не пушками, а информацией. И он, император, должен быть готов к ним.

Вечером он открыл путевой дневник и записал:

«Петербург. 25 сентября 1897 года. Приезжал дядя. Доложил о тайных школах: работают успешно, агенты уже в Европе. Поручил подготовить обширную справку о Японии, всё, что известно, к концу октября. Также поручил направить промышленных шпионов к Тесле, чтобы узнать о его изобретениях, особенно в области беспроводной передачи энергии и радиоуправления. Срок конец года. Обе задачи особой важности. Проверю лично».

Глава 7 Второе испытание

В начале октября 1897 года, когда петербургские парки уже покрылись первым багрянцем, а по утрам на Неве стоял холодный, пронизывающий туман, Кирилл снова отправился в Кронштадт. Он выехал из Аничкова дворца ранним утром 3 октября, когда солнце ещё только поднималось над заливом и город тонул в мягкой золотистой дымке. На этот раз в его свите не было ни министров, ни адъютантов, только неизменный Стрепетов, два офицера охраны и Витте, пожелавший лично присутствовать при испытаниях, которые могли определить судьбу русского подводного флота. Министр финансов, обычно скептичный ко всему, что не приносило немедленной прибыли, на этот раз проявил неожиданный интерес. Возможно, он хотел убедиться, что деньги, вложенные в этот проект, не были потрачены впустую.

Дорога до Кронштадта заняла около трёх часов. Сначала поезд шёл по привычной трассе до Ораниенбаума, затем пересели на паровой катер, который должен был доставить их через залив. Море было спокойным, лишь лёгкая рябь пробегала по воде, и катер шёл ровно, рассекая серую гладь, над которой кружили чайки. Кирилл стоял на палубе, опираясь на поручень, и смотрел, как из тумана проступают очертания Кронштадтской крепости. Он помнил, как в прошлый раз, в мае, стоял на этом же катере и с замиранием сердца ждал, когда лодка всплывёт. Тогда всё закончилось благополучно лишь чудом. Сегодня он надеялся, что чудеса не понадобятся.

На пристани их встретил адмирал Макаров. Он был в своей обычной морской тужурке, без орденов, но с неизменной папкой под мышкой. Лицо его, ещё недавно осунувшееся и усталое, теперь дышало спокойной уверенностью. Он доложил, что лодка полностью перебрана и готова к испытаниям. Все недостатки, выявленные в мае, устранены. Аккумуляторный отсек перепроектирован заново: вместо старых кислотных батарей установлены новые, закупленные у французской фирмы «Фюльмен», с более надёжной изоляцией и усиленной вентиляцией. Клапаны аварийного продува балласта заменены на новую конструкцию, разработанную инженерами Балтийского завода. Система регенерации воздуха доработана, добавлены дополнительные насосы и расширены сечения труб. Лодка прошла полный цикл стендовых испытаний у пирса, и теперь её экипаж под командованием лейтенанта Белкина готов к выходу в море.

Кирилл выслушал доклад внимательно, задал несколько уточняющих вопросов о запасе воздуха, о работе электромотора, о действиях экипажа в аварийных ситуациях. Макаров отвечал чётко, без колебаний, и в его голосе не было и тени неуверенности. Он сказал, что лично проверил каждый узел, каждый клапан, каждый фут провода, и ручается за надёжность лодки. Кирилл кивнул и, положив руку на плечо адмирала, сказал негромко: «Хорошо. Тогда не будем терять время. Выходим в море».

Они заняли места на катере сопровождения, том самом, на котором Кирилл стоял в прошлый раз. Катер отошёл от причала и направился к условленной точке, где глубина позволяла провести погружение. Лодка следовала за ними, её бензиновый двигатель мерно стучал, и она шла по гладкой воде, оставляя за собой едва заметный пенный след. Над заливом стояла та особенная, предгрозовая тишина, какая бывает только в начале октября, когда летнее тепло уже ушло, а зимние штормы ещё не начались. Небо было серым, низким, но безоблачным, и вода лежала, как масло, лишь изредка подёргиваясь рябью от дыхания слабого восточного ветра.

В точке погружения лодка застопорила ход. С катера было видно, как люк рубки закрылся, как убрали вентиляционную трубу. Затем заработал электромотор: низкое, едва слышное гудение, и лодка начала медленно, очень медленно уходить под воду. Кирилл стоял на носу катера, вцепившись в поручень, и смотрел, не отрываясь. Вот вода сомкнулась над палубой. Вот скрылась рубка. Вот над поверхностью остался только тонкий перископ, прочертивший короткую дорожку на зеркальной глади. А через минуту исчез и он. Залив снова стал пустым и ровным, как будто никакой лодки никогда и не было.

Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Кирилл не сводил глаз с воды, и ему казалось, что он слышит, как бьётся его собственное сердце. Макаров, стоявший рядом, время от времени сверялся с часами и переглядывался с инженерами, находившимися тут же, на катере. Всё шло по плану. Лодка должна была пройти под водой около полумили и всплыть в условленной точке, обозначенной буйками. И вот, когда стрелка хронометра отсчитала ровно семнадцать минут, в назначенном месте вода вспенилась, и на поверхности показался перископ. Затем рубка. Затем весь корпус, облепленный пузырьками воздуха. Лодка всплыла точно в расчётной точке, с дифферентом не больше двух градусов. Над заливом пронёсся облегчённый вздох.

— Всплытие штатное, Ваше Величество, — доложил Макаров, и в его голосе прозвучала едва сдерживаемая гордость. — Прошла под водой около девятисот саженей. Двигатель работал без перебоев. Экипаж чувствует себя нормально.

Кирилл кивнул, не отрывая взгляда от лодки. Он видел, как открылся люк, как на палубу выбрался лейтенант Белкин и помахал рукой. Затем лодка снова погрузилась и на этот раз на большую глубину, до десяти саженей, и снова всплыла, уже через четверть часа, в другой точке. Потом третье погружение, уже с имитацией аварийного всплытия: экипаж продул балласт сжатым воздухом, и лодка выскочила на поверхность с креном, но быстро выровнялась. Все три испытания прошли штатно. Лодка доказала, что может погружаться, ходить под водой и возвращаться на поверхность без происшествий.

Но главное испытание было ещё впереди. На следующий день, 4 октября, была назначена торпедная стрельба. Кирилл снова стоял на катере, но на этот раз рядом с ним, кроме Макарова, находился и минный офицер, отвечавший за вооружение лодки. Торпеды это самодвижущиеся мины Уайтхеда были закуплены в Англии год назад, вместе с оборудованием для лодки. Они лежали в торпедных аппаратах, готовые к пуску. Мишенью служил старый, полуразрушенный баркас, поставленный на якорь в полумиле от точки погружения.

Лодка ушла под воду в четвёртый раз. Прошло несколько минут. Затем из воды, в сотне саженей от катера, взметнулся пенный след это торпеда шла к цели. Через полминуты раздался глухой удар, и баркас, подпрыгнув, начал медленно оседать. Прямое попадание. Над заливом пронёсся короткий, но дружный крик «Ура!», подхваченный матросами на катере. Кирилл, не сдержавшись, улыбнулся. Он знал, что это не просто удачный выстрел. Это было рождение нового оружия.

Когда лодка подошла к катеру и Белкин поднялся на борт, Кирилл лично пожал ему руку. Затем, не дожидаясь приглашения, он перешагнул через борт и спустился в лодку. Ему хотелось увидеть её изнутри, не по чертежам, не по докладам, а своими глазами. Внутри было тесно, сумрачно, пахло маслом и кисловатым запахом аккумуляторов. Четыре человека: командир, который вылез из лодки, рулевой, механик и минный офицер сидели на своих местах, уткнувшись в приборы. Кирилл обошёл отсеки, заглянул в каждый уголок, потрогал переборки, спросил у механика, как ведёт себя двигатель. Тот ответил, что мотор работает ровно, как часы, и что после переборки все системы стали заметно надёжнее. Кирилл кивнул и, выпрямившись, сказал, чтобы слышали все:

— Благодарю вас, братцы. Вы сделали большое дело. Россия теперь имеет подводный флот. И то, что вы сегодня показали, это только начало.

Кирилл, уже стоя на палубе катера, обернулся к Стрепетову и негромко, но так, чтобы слышали все, кто был рядом, продиктовал распоряжение. Он говорил, что подвиг, совершённый экипажем, это не просто исполнение долга. Это пример мужества и преданности делу, который должен быть отмечен по достоинству. Лейтенант Белкин, командир лодки, представляется к внеочередному званию капитану второго ранга и к ордену Святого Владимира четвёртой степени с мечами. Трое его подчинённых: рулевой, механик и минный офицер получают внеочередные воинские звания и денежные премии в размере годового жалованья каждого. Он также распорядился представить к награждению наиболее отличившихся инженеров Балтийского завода, участвовавших в постройке и переоборудовании лодки, и выделить средства для раздачи премий мастеровым, работавшим в эти месяцы сверхурочно. Особая благодарность была и адмиралу Макарову, чья настойчивость и вера в успех превратили чертежи в боевой корабль.

— Пусть знают, — сказал Кирилл, — что Россия умеет ценить тех, кто не отступает перед трудностями. И пусть это послужит примером для всех, кто работает на флот. Мы строим не просто корабли, мы строим будущее. И каждый, кто причастен к этому, должен чувствовать, что его труд замечен.

Макаров, стоявший рядом, молча поклонился. В его глазах мелькнуло то особое выражение, какое бывает у людей, которые долго шли к цели и наконец увидели, что цель достигнута. Он знал, что эти награды, это не просто жесты. Они означали, что подводный флот отныне это не чудачество одиночек, а полноправная часть русской морской силы,

Макаров, стоявший у трапа, доложил, что лодка готова к продолжению испытаний, осталось проверить дальность подводного хода и время непрерывного пребывания под водой. Кирилл выслушал его и, подумав, сказал, что на сегодня достаточно. Главное доказано: лодка может погружаться, ходить, стрелять и возвращаться. Дальнейшие испытания это дело техники. Он приказал готовить лодку к переходу на Балтийский завод, где уже начиналась подготовка к закладке серии.

Кирилл ещё раз взглянул на лодку, покачивавшуюся у борта катера. Она была мала, неказиста, уже успевшая обрасти ракушками и потёртостями, но в этот миг он видел в ней не просто стальную скорлупу, а нечто гораздо большее, так сказать начало целой эпохи. Он вспомнил, как в прошлой жизни, ещё там, в Новосибирске, читал книги по истории русского подводного флота. Те книги рассказывали о людях, чьи имена тогда, в его времени, знал каждый моряк. И среди них особенно часто звучало одно имя Иван Григорьевич Бубнов.

Кирилл помнил эти страницы почти наизусть, хотя прошло уже немало лет. Бубнов молодой, талантливый инженер, окончивший Морское инженерное училище и Морскую академию, в той, другой истории стал отцом русского подводного кораблестроения. Это он создаст проект «Дельфина», первой боеспособной русской подводной лодки, с которой, по сути, и начнётся настоящая история отечественного подводного флота. Потом появятся «Касатка», «Минога», «Акула» это лодки, которые уже в Первую мировую будут нести боевую службу на Балтике и Чёрном море. А его знаменитые «Барсы» и «Моржи» станут самыми массовыми подводными кораблями русского флота той эпохи.

Кирилл помнил и то, что Бубнов был не просто конструктором. Он был учёным, создавшим целую науку о подводном кораблестроении: теорию прочности корпуса, методы расчёта погружения и всплытия. Его учебники станут настольными книгами для нескольких поколений русских кораблестроителей. И где-то сейчас, в этом 1897 году, этот человек, вероятно, ещё даже не подозревает, что именно ему суждено будет вписать своё имя в историю. Он, должно быть, преподаёт в Морском инженерном училище, читает лекции, пишет статьи и не знает, что через несколько лет его талант окажется востребован так, как он и мечтать не мог.

Кирилл повернулся к Макарову. Адмирал стоял рядом, глядя на лодку с той же задумчивостью, с какой смотрят на первого ребёнка, делающего первые шаги. Кирилл заговорил негромко, но твёрдо:

— Степан Осипович, я хочу, чтобы вы нашли одного человека. Его зовут Иван Григорьевич Бубнов. Он сейчас, если мне не изменяет память, преподаёт в Морском инженерном училище. Молод, талантлив, пишет работы по теории кораблестроения. Я хочу, чтобы вы привлекли его к работе над новыми лодками. Пусть он поначалу работает вместе с вами, учится, вникает. А затем, когда серия будет заложена и дело пойдёт, то пусть он берёт на себя всё подводное направление. Вы же сосредоточитесь на командном корабле и на Мурманской верфи. Бубнов должен строить лодки. Вы флот. Так будет правильнее.

Макаров выслушал его с тем вниманием, с каким всегда слушал распоряжения императора. Он ещё ничего не знал об этом Бубнове, но, судя по тону Кирилла, догадался, что государь и здесь видит дальше других.

— Я найду его, Ваше Величество, — ответил он. — Если вы считаете, что этот человек достоин такого доверия, я помогу ему всем, чем смогу. Сам буду рядом, пока он не встанет на ноги.

Кирилл кивнул. Он знал, что не ошибается. Бубнов это именно тот человек, который нужен русскому подводному флоту. А Макаров это тот, кто сможет передать ему опыт и открыть дорогу. Вместе они сделают то, что в другой истории растянулось на десятилетия, а именно создадут настоящий российской подводный флот.

Затем они вернулись в Кронштадт, в штаб флота. Здесь, в небольшом кабинете с видом на гавань, Макаров развернул перед императором чертежи командного корабля, того самого, который должен был стать плавучим штабом, неуязвимым и оснащённым новейшими средствами связи. Кирилл склонился над чертежами и долго рассматривал их, задавая вопросы. Корабль задумывался как настоящая плавучая крепость: водоизмещение около десяти тысяч тонн, бронированная боевая рубка, двойное дно на большей части корпуса, множество водонепроницаемых отсеков. Но главное, что отличало его от других кораблей, это средства связи. Император предложил установить на нём несколько радиостанций, разрабатываемых Поповым, с тем чтобы командующий мог в любой момент связаться с эскадрой, с береговыми батареями, с Петербургом. Кроме того, корабль должен был нести несколько десятков сигнальных прожекторов на самый крайний случай.

— Это будет мозг флота, — сказал Макаров. — Корабль, который не стреляет, но управляет боем. Он должен быть так защищён, чтобы даже при попадании нескольких снарядов оставался на плаву и продолжал отдавать приказы.

Кирилл слушал и думал о том, как много изменилось за эти три года. Ещё недавно русский флот не имел ни одной современной подводной лодки, ни одного корабля, оснащённого беспроводной связью, ни одной верфи, способной строить такие корабли. Теперь всё это появлялось. Медленно, с трудом, но появлялось. И он, император, был тем, кто запустил эти процессы. Он утвердил проект командного корабля и распорядился выделить на его постройку денежные средства из французского кредита. Закладку намечалось провести на Балтийском заводе уже будущей весной.

Затем он продиктовал Стрепетову короткое распоряжение: заложить на Балтийском заводе серию из пяти подводных лодок, начиная с января 1898 года. Одновременно начать разработку отечественных торпед и аккумуляторов, чтобы избавиться от зависимости от иностранных поставщиков. И подготовить проект лодки следующего типа для Тихоокеанского флота с расчётом на переброску в Порт-Артур к 1900 году.

Макаров, воодушевлённый успехом, принял все распоряжения с горящими глазами. Он сказал, что уже сейчас готов начать работу над новой лодкой, и что, если император позволит, он лично возглавит её проектирование. Кирилл позволил. Он знал, что флот это не просто корабли. Это система, в которой всё должно работать слаженно: разведка, связь, управление, удар. И Макаров был именно тем человеком, который мог эту систему построить.

Вечером, уже в поезде, уносившем его обратно в Петербург, Кирилл открыл путевой дневник и записал:

«Кронштадт. 4 октября 1897 года. Подводная лодка испытана повторно. Три погружения штатно. Торпедная стрельба прямое попадание. Лейтенант Белкин и экипаж настоящие молодцы. Приказал: серия из пяти лодок на Балтийском заводе, закладка с января 1898 года. Проект лодки для Тихоокеанского флота. Разработка отечественных торпед и аккумуляторов. Командный корабль уже утверждён, выделены денежные средства, закладка весной 1898 года. Флот это система: разведка, связь, управление, удар. Макаров это мозг этой системы. Через год проверю ход работ. И главное Бубнов. Вернулся в Петербург».

Он отложил перо и задумался. Где-то там, впереди, уже маячили новые испытания: политические, военные, экономические. Но сейчас, в этот октябрьский вечер, он позволил себе короткую передышку. Подводный флот России родился. И он, император, был его крёстным отцом.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Последний император. Книга 3