Глава 1

Мимо мясного ряда я пробирался быстро, боком, прикрывшись сумкой и дыша ртом, потому что к вечеру субботы запах там стоит сплошной стеной. Пять шагов, и я буду на улице…

— Сынок! Стой! Куда без хлеба пошёл?

Ашот подловил меня у самого прохода, хотя минутой раньше громоздил ящики, стоя ко мне спиной. За всю осень проскочить не вышло ни разу, и я давно подозреваю, что где-то на затылке у него есть отдельный глаз, приставленный лично ко мне. Пришлось остановиться и сделать лицо человека, который никуда не торопится.

— Держи. — Он оторвал кусок газеты и впихнул мне лаваш прямо в руки. — Внутри сыр. Не спорь!

— Да я и не спорю. — Свёрток я упрятал за пазуху, где он через свитер грел не хуже печки, и заодно отогрел об него пальцы, за день над столиком задеревеневшие вконец. Переспорить Ашота пробовали при мне люди посолиднее, и те с тех пор стали заметно вежливее.

— Худой. — Он оглядел меня сверху вниз и остался недоволен. — Зимой худой это плохо. Мясо надо кушать, а не траву свою.

— Так я траву не ем, я её продаю.

— Продаёт он. У меня тоже трава, между прочим. Кинза, петрушка, всё своё, руками растил. Бабки мимо идут, а к тебе очередь стоит по номеркам.

— Так у тебя кинза, Ашот Варданович, а у меня от давления.

— Ц-ц-ц… Умный какой. Иди уже, темнеет.

Он уже отвернулся к своим ящикам, всем видом показывая, что разговор окончен и обжалованию не подлежит, так что я застегнулся до горла и пошёл дальше.

Темнело и правда всерьёз: в декабре тут смеркается к пятому часу, так что «поздний вечер» на нашем рынке начинается сразу после обеда. Я оглянулся на ряды: травяной уже наполовину стоял в чехлах, у мясного с грохотом роняли жалюзи, а между линиями волокли тележку с размокшим по краям картоном. Колесо у неё через раз застревало в наледи, отчего вся линия слышала, что рынок закрывается. Мне сворачиваться было проще всех, потому что столик свой складной я с октября держу у Ашота в контейнере, за что плачу ему тем, что раз в неделю выслушиваю про его колени.

Тамару Ильиничну я думал обойти по дуге, но глава травяного ряда обошла меня сама.

— Сыночка. Стой.

Она сунула мне в сумку литровую банку, тёмную на просвет, не то смородина, не то черноплодка, а следом бумажный кулёк. Банку я тут же переложил вниз, к мёду, и обложил пакетами, чтобы не звенела всю дорогу, потому что отказываться на этом ряду бесполезно, зато уложить поаккуратнее мне никто не запрещал.

— Малина сушёная. И облепиха. Не мотай мне головой, у тебя лицо серое.

— У меня лицо просто зимнее.

Она оглядела меня с ног до головы, будто перебирала вялый пучок укропа, осталась при своём мнении и заодно поправила на мне воротник.

— Зимне-е-е у него… Шапку надень, зимний ты наш!

Спорить с бабкиной мафией я перестал на давно ещё, поэтому шапку нахлобучил прямо при ней, под одобрительное шевеление всего ряда, и потопал к выходу с чувством выполненного долга. В сумке лежали три банки цветочного, забранные у пасечника в обед, уговор у нас с ним простой: три каждую субботу, я подхожу днём, он держит для меня. Сверху легли пакеты с сушёным, взятые у соседок за полцены, и подношение Тамары Ильиничны. Сумка оттягивала левую руку честной тяжестью, ради которой я на этот рынок и таскаюсь, а правой рукой я на ходу, у самых ворот, доедал Ашотов лаваш. Дневная выручка лежала ближе всего к телу, свёрнутой пачкой во внутреннем кармане, и всю дорогу я чувствовал её ребром через рубашку, тёплую и живую.

Мёда на неделю, трав на две, деньги свободные и вечер впереди. Мазь я разлил по банкам ещё в четверг, медь у меня вышла вся до последнего обрезка, значит, ночь уходит на прокачку: мышцы, потом связки, а если резерв дотянет, то и голени, к которым я всё подступаюсь третью неделю. Двадцать один процент к вечеру, запас вполне рабочий, если не жадничать и не лезть на ночь глядя туда, откуда потом отходишь сутки. Прибавьте пять кривых медяшек, рассованных по кампусу: за батарею в комнате, под скамейку во дворе, по щелям в клубе, в библиотеке и в столовой. Капают они мне свои сотые доли круглые сутки, а про них не знает в кампусе ни одна живая душа.

Хорошая, в общем, была суббота. Ровно так я себе эту жизнь и обустраивал.

От рынка до общаги пятнадцать минут автобусом, а хожу я пешком час. Причина у меня уважительная. В набитом салоне на меня разом валится полсотни чужих организмов со всеми их камнями в почках, щитовидками и застарелыми грыжами, фильтровать такое я умею плохо, а выходить на следующей остановке зелёным и с гудящей головой мне надоело ещё в сентябре. Так что своим ходом. Зимой у пешей дороги обнаружилась и приятная сторона, потому что по темноте улица пустеет, встречные попадаются редко, и к общаге я прихожу с чистой головой, чего после автобуса не случалось ни разу.

Идти и думать мне никто не мешал, а подумать было о чём. Утром на крыльце сидело восемь котов. Семеро моих, разобранных по именам и болячкам, причём у рыжего я вторую неделю тяну застарелую хромоту, и поддаётся она куда медленнее, чем мне бы хотелось. А с краю, на перилах, устроился тот тёмный крупный красавец, который объявился у меня на карнизе ещё в конце ноября, да так и не ушёл со двора. Еду он и в третий раз подряд не тронул, посидел, поглядел, как жрут остальные, и убрёл по своим делам. Здоров он до неприличия, это я прочёл с первого взгляда, ещё через стекло. Смотрел он тогда мимо меня, на стол, где лежала медь. Чей ты, морда, и что тебе тут надо? Так и не выяснил за две недели…

К гаражам я свернул, как сворачиваю каждый раз, потому что вокруг квартала переть на десять минут дольше. Во дворе за спиной не заводилась чья-то машина. Стартер провыл раза четыре, захлебнулся и затих, после чего хозяин негромко и очень содержательно высказался о морозе и о собственной жизни, а я мимоходом позавидовал человеку, у которого все беды помещаются под капот.

С освещённой улицы я нырнул в проход почти вслепую. Пока глаза отвыкали от рыночных ламп, дорогу я читал подошвами. Асфальт тут побит до щебёнки, сверху подмёрзший снег, хрустит на каждом шаге. Потом проступили по обе стороны два ряда железных коробок и щель между ними шириной в полтора меня. У поворота я обошёл баки, не задев их плечом, потому что где они стоят, помню и без света. А света и не было: фонарь на столбе не горит с лета, плафон ему выбили, и до весны он так и простоит слепым, а дальние окна светят через два двора, и до земли их свет не достаёт вовсе. Пахло тут по-зимнему честно, мёрзлой ржавчиной и бензином, а поверх всего кошками, которые держат эти гаражи за свою законную вотчину и зимуют под ними целыми семьями. Место не для прогулок, зато знакомое до каждой выбоины.

Шагов через тридцать я поймал впереди шорох подошвы по щебню и вгляделся в темноту.

У третьего гаража от стены отделился человек. Невысокий, в тонкой куртке не по погоде, капюшон натянут, руки в карманах. Выдал он себя сам, движением. Судя по тому, как его повело от стенки, стоял он тут давно и промёрз насквозь.

Шага я не сбавил, только перехватил сумку повыше и заодно послушал проулок целиком, потому что за осень усвоил простую привычку не поворачиваться спиной к незнакомым людям во дворах.

Когда сошлись мы шагов на пять, чутьё прошлось по нему само, как по любому встречному, хочу я того или нет.

И картинка развернулась такая, что впору было присвистнуть. Обезвоживание глубокое, второй день без нормальной воды, соли сбиты в кашу. Печень посажена всерьёз, для двадцати с небольшим лет это талант. Сердце частило под сто тридцать на ровном месте, просто от того, что человек стоял и мёрз. Мышц почти не осталось, тех остатков, что болтались на костях, не хватило бы и на то, чтобы сумку мою донести до конца проулка. Руки тряслись мелко и постоянно, а желудок скручивало спазмами. Ломка, вторые сутки, скорее третьи, и совсем близко дно, за которым ему станет всё равно. При таком раскладе жизни ему оставалось года полтора, и это если считать по-доброму.

Ему бы сейчас капельницу с электролитами и врача под боком, а достался я…

Печень я бы ему поправил процента за три, а по-хорошему за пять, если не халтурить и подчистить заодно почки, которые у него работали через раз. Ломку не снял бы и весь мой резерв, потому что сидит она в голове, не в печени. Так что лечить тут нечего, а вот пройти мимо стоит. И пройду. Мало ли кто в декабре греется у гаражей?

Он же всего один, к тому же разваливается на глазах. Такого свалит любой здоровый десятиклассник, а я всё-таки третий месяц машу мечом в подвале по нескольку раз в неделю и получаю за это от руководителя клуба по рёбрам. Я даже успел прикинуть, куда его укладывать, если он сложится сам, потому что на третьи сутки без воды люди падают внезапно и головой обо что придётся.

Правая рука у него так и осталась в кармане, и карман этот заметно оттягивало: ключи, решил я, или бутылка.

Он шагнул мне наперерез. Рука выпросталась из кармана вместе с чёрной угловатой железкой, которую он вскинул к моему лицу.

— Стой. С-стой, я сказал!

Сорвался он на середине слова.

— Деньги. Деньги давай, б-быстро! И телефон. Сумку тоже, чё там у тебя, давай сюда!

Я встал раньше, чем успел это решить, будто подошвы примёрзли к щебню, что уже само по себе было странно. Сумку в левой я перехватил поудобнее, правую держал свободной и не сводил глаз с его руки, потому что понять, чем он мне грозит, у меня не получалось. Обычно на такое уходит доля секунды, ведь оружие я узнаю раньше, чем успеваю подумать про него словами, и за две жизни ошибся в этом деле от силы дважды.

Снег под ногами ещё отдавал последним серым, так что с полутора шагов я разглядел эту штуку целиком. Длиной она была с мою ладонь, может, чуть больше. Ни лезвия, ни острия. Рукоять под замах ей тоже не полагалась, да и замахнуться ею нельзя, слишком коротка и слишком легка: в кулаке она у него так и ходила. Сверху прямая планка, снизу изогнутая скоба, в торце круглая тёмная дырка. Тянуло от неё железом и маслом, какого я в жизни не нюхал… Держал он её криво, обхватив всей пятернёй, будто впервые взял такую в руки, и большой палец у него пристроился явно не там, где ему полагалось бы.

Инструмент? Или знак старшего вроде жезла, чтобы боялись? Ничего похожего я в жизни не видел, а видел я, поверьте, всякое… Скобу эту я разглядывал, наверное, целую секунду, чего в бою за собой давно не помню.

— Не смотри! — заорал он. — Чё ты смотришь⁈ Я не шучу, я вообще не шучу!

Зрачки у него плавали, слов стало вдвое больше, чем нужно, и говорил он всё быстрее, глотая окончания. Отмечал я это спокойно, тем же порядком, каким на осмотре снимаю температуру и давление, и уже прикидывал, с какой стороны его брать. Ему было страшнее, чем мне, куда страшнее, если честно.

А вот дальше со мной случилось то, чего я объяснить не мог.

Меня продрало от затылка вниз одной ледяной волной, до самого копчика. Во рту пересохло мгновенно, будто я сутки шёл по жаре. Ноги стали чужие, коленей я под собой попросту не нашёл, а сердце сорвалось в такой галоп, что толкнулось в горло… Живот подтянуло к позвоночнику, ладони под варежками взмокли в один миг, и всё во мне разом захотело оказаться где угодно, только подальше от этого проулка.

Так. Стоп.

Страх был не мой.

Стоял я по-прежнему ровно, дышал носом, руки держал где держал, потому что это тело мне досталось с чужим хламом внутри, и хлам иногда орёт. Обычно я его гашу, не разглядывая, одним коротким усилием, и он умолкает на полуслове. Только этот орал так, что я впервые за всё время решил его выслушать, и рассмотрел его холодно, как показание прибора на осмотре.

Прибор показывал чистый животный ужас, слепой и безмозглый.

Это же самое тело не дрогнуло в подвале, где на меня попёр детина на голову выше и в полтора раза тяжелее, после чего я три дня дышал одним боком. Так же спокойно оно вело себя у мусорных баков, где на меня вышли двое и оба пришли не разговаривать, и в первое моё утро в этом мире, под замахом табуреткой, хотя замахивались тогда всерьёз. За осень я привык считать его трусливым ровно настолько, насколько трусливо любое здоровое тело, и не более.

А сейчас оно устраивало мне обвал из-за куска железа с ладонь, который держал парень, не способный поднять мою сумку…

Тело у меня, вообще говоря, глупое, зато врать не умеет: слов оно не знает и боится ровно того, что однажды видело своими глазами. И угрозу оно опознало раньше, чем я успел её разглядеть.

Значит, эта штука убивает.

Быстро, наверняка и, судя по градусу паники, увернуться от неё дело безнадёжное. Дубинки моё тело так не боялось. Ножа, кстати, тоже, а нож мне в этом мире показывали вблизи и вполне всерьёз.

И я поверил телу. Мысль эта прошла буднично, деловито, как решение на сортировке: доверять или нет, разбираться потом.

Странное дело, смерть я знаю в лицо, и лиц у неё немало. Она приходит с замахом, с плетением, которое собирается секунду, и этой секунды хватает, чтобы поднырнуть и заслониться кем-нибудь чужим.

А эта не показывала ничего. Торчала у меня перед носом кривая скоба с дыркой. Ни капли силы в ней, ни намёка на движение. Ноль, пустая вещь.

И трясло меня именно от неё…

Через два двора в чьём-то окне сменился свет. Глухо забубнил телевизор, и по верху гаражей коротко прошлась полоса фар с дальней улицы, после чего темнота встала на место. Кричи не кричи, к гаражам из того окна никто не пойдёт…

Считал я быстро, как считаю перед тем, как лезть в живот. Двадцать один процент резерва, всё, что у меня есть на сегодня, и потратить их я успею ровно один раз. Полтора шага между нами, то есть дистанция касания при одном коротком шаге, а на касании я умею всё, что вообще умею. Противника шатает от слабости, реакция у него сейчас хуже, чем у пьяного, зато палец лежит на этой его дужке и подрагивает вместе со всей рукой.

Отдать сумку и уйти?

В сумке мёд на неделю, вся выручка и трав на полмесяца, то есть весь мой декабрь одним свёртком, но это, положим, дело наживное, а к пасечнику я схожу и в следующую субботу. Дело в другом, ведь спокойно он отсюда не уйдёт. Человек в третьи сутки ломки, у которого руки ходят ходуном, а глаза уже никуда не смотрят, дёрнется от собственной тени. И если эта штука срабатывает так, как её боится моё тело, то дёрнется она вместе с ним, а стою я в полутора шагах и ловить мне будет нечем…

Отдай я хоть всё, из проулка мы выйдем оба или не выйдет никто. Второе меня категорически не устраивало.

— Тихо, — я растянул слово, как на осмотре. — Всё твоё. Смотри, руки на виду.

— Быстрее давай! Мне надо, слышишь⁈ Мне на-адо!

— Даю. Деньги во внутреннем, сейчас достану, ты только не суетись.

Работал я голосом, как в палатке с ранеными, когда меня хватали за ворот и требовали вернуть ногу. Медленно, на одной ноте. Сумку я приткнул к ноге, не выпуская ручек левой, правой полез за пазуху так, чтобы он видел эту руку всю дорогу и не додумал себе лишнего, и выудил пачку, сложенную вдвое. Пальцы слушались, и только это меня сейчас по-настоящему занимало. Взгляд его дёрнулся к деньгам, а рука со скобой на полпальца ушла в сторону.

— Держи. Тут всё, что есть.

Он потянулся свободной левой, потому что деньги я держал так, что иначе их было не взять. В этом и состоял весь мой план.

Разжав пальцы, той же ладонью я поймал его запястье в тот момент, когда он коснулся бумаги.

Кожа под моей ладонью оказалась мокрой и холодной, пульс частил где-то под сто сорок, а сам он даже не успел сообразить, что его держат. Мана пошла разом, грубо, наотмашь, потому что красота нужна на осмотрах и на рынке, а тут не до неё.

В нервный ствол я ударил так, как бил тогда, у баков, только куда сильнее. Короткое замыкание в чужой линии, от запястья вверх, через плечо и в шею, где всё сходится.

И тем же движением, той же волной, я пошёл выше.

Есть в глубине головы участок, парная подковка, которую здешние книжки называют главной по свежей памяти. Всё, что человек прожил последние минуты, оседает там и лишь потом переписывается набело. Читал я про это в сети, ночью, между делом, восхищаясь тем, как местные без капли дара разобрали по полочкам то, до чего у нас за все войны никто не додумался, и уж точно не думал, что применю в проулке за гаражами. Стирать память я не умею, да и тонкой работы тут никакой. Просто мощный удар по конкретной области, в расчёте на то, что записать она уже ничего не успеет.

В нервную систему я за две свои жизни лазил трижды. Каждый раз вслепую, с риском получить труп вместо пациента, и каждый раз давал себе слово, что больше не полезу туда без нужды.

Четвёртый раз выходил таким же.

Выключило его мгновенно: судорога прошила руку от запястья до плеча, спина выгнулась, глаза закатились, колени под ним сложились, и он осел, как пустая одежда.

Рука с железкой пошла вниз вместе с ним.

И вот тогда его палец дожал дужку.

Оглушительный гром ударил мне по ушам, и что-то невероятно быстрое вонзилось в меня…

Глава 2

Все звуки из мира вынули разом, вместе с моим дыханием. В глазах стояла белая клякса от вспышки. Сквозь неё проступали гаражи, серый снег и парень, сложившийся у моих ног; воняло горелым, кисло… и незнакомо.

Боль в плече догнала следом, слева, повыше подмышки, будто сунули под кожу уголёк и придавили сверху ладонью. Ладонь я прижал туда раньше, чем успел хоть что-то решить. Под пальцами стало мокро и горячо. Скосив глаза, увидел разорванную куртку, а вниз по рукаву, к локтю, ползло тёмное и поблёскивало на свету.

Всё остальное во мне пока работало. Колени держали, а ручки сумки резали пальцы левой руки ровно так же, как минуту назад. Я открыл рот и коротко ругнулся, просто чтобы себя услышать. Губы шевельнулись впустую. Будто голову мне опустили в бочку с водой и придержали сверху.

Вот это напугало меня по-настоящему, сильнее дырки в плече. В палатке я по одному кашлю за пологом понимал, кого несут и на какой стол его класть, а тут у меня одним хлопком отобрали половину навыка… Даже, если я чутка утрирую, это херово…

Полез я в себя, где всё наоборот. Чужой человек разворачивается у меня в голове чертежом, со всеми старыми переломами и глупостями молодости, а собственное нутро я вижу мутно, как через мокрое стекло, и щупаю почти вслепую.

Входное отверстие, канал наискось вниз и внутрь, мясо по краям мятое и рваное. Кость целая, крупные сосуды целы, иначе я бы уже сидел в собственной луже и разговор у нас с миром вышел бы совсем короткий… кровь сочилась ровно, тонкой струйкой.

А на конце канала стояло оно. Дошло, упёрлось, насквозь не прошло.

За две жизни через мои руки прошло всё, что люди умеют делать друг с другом железом и огнём, а рубленых и колотых я перестал считать ещё на первой войне. Такой раны я не видел ни разу. Дырка в палец толщиной, ровная, с гладким краем, а взяться ей в этом переулке было решительно неоткуда…

«Ну и что ты такое?» — подумал я и понял, что стою и думаю, вместо того чтобы работать.

Ждать было нельзя, потому что до общаги километр по темноте и льду, кровит пусть и ровно, но на морозе мне этого километра хватит с запасом. Свалюсь где-нибудь у трансформаторной будки, а утром меня найдут синего, и объясняться придётся уже участковому, без моего участия. Значит, здесь лечим…

Отступив спиной к воротам гаража, я сполз по холодному железу на корточки. Пальцы на ручках сумки разжались только с третьей попытки, свело их намертво, так что банки звякнули, когда сумка стукнулась об асфальт.

Первым делом медяшка. Выудил я её левой, не отнимая правой ладони от плеча. Лежала она во внутреннем кармане, где и всегда, со спичечный коробок размером, с кривоватой руной обезболивания, фельдшерская работа по домашним меркам. Я толкнул в медь каплю силы, самую маленькую, вроде той, что кладу бабкам в мазь. Вязь сработала сама, металл потеплел под пальцами. Пластинку я загнал под разорванный край куртки, притиснул её к плечу самой тканью, чтобы не занимать руку. Сила боли упала примерно на треть.

Дожил… Моя же поделка первый раз в жизни работала на меня самого, не на чужое колено.

Дальше начиналась грязная часть, потому что найти снаряд внутри я мог только маной, а мана в собственном теле слушается меня примерно как чужая рука в толстой рукавице. Тычешь наугад, промахов больше, чем толку. Три раза я проходил каналом мимо и на четвёртый упёрся в него, чужого, твердого.

Выталкивать пришлось по тому же каналу наружу, миллиметр за миллиметром, и вот тут пластинка со своей третью помогла мало. Оставшиеся две трети я забрал себе целиком. Не хило я хапанул боли… Хорошо хоть, оглох, потому что собственного воя я не слышал, и, надеюсь, в переулке его тоже не расслышали.

Металл вышел из мяса и ткнулся мне в подставленные пальцы.

Зато потом пошло привычное дело. Сосуды я закрыл первыми, потом стянул мышцу и свёл кожу, торопясь и прекрасно зная, что тороплюсь. Вышло по-полевому, грубо. Держится, не течёт, шевелиться можно, а через неделю на этом месте будет рубец, какого я себе на пациенте не позволил бы.

Одиннадцать процентов, которые остались у меня после удара в нервный ствол, ушли в эту дырку все до единого. На чужом плече я уложился бы в два-три, ведь себя целитель чинит вслепую, и цена вчетверо, а тут ещё эта штука внутри, которую надо было сперва нащупать.

В груди стало звонко и пусто, как в опрокинутом ведре. Меня замутило, руки сделались ватными. Когда я попробовал встать, переулок неторопливо поехал вбок…

Кусок металла в кулаке оказался тёплым. Я разжал пальцы и вгляделся. С одного конца смят и завёрнут наизнанку, бока в мелких бороздах. Для своего размера весил он неприлично много. Выбрасывать я его, конечно, не собирался и утопил поглубже в кармане. Первая вещь в этом мире, которую я хотел понять до последней царапины.

Теперь парень, что так и валялся там, где упал, подвернув под себя руку. Я присел, тронул шею двумя пальцами и пригляделся: жив, дышит. Сердце частило, зато ритм держало ровно, а по меркам самого парня это едва ли не лучшее состояние за неделю.

Удар лёг туда, куда я целил. Последние минуты у него не запишутся, проснётся он с дырой в памяти и с ватной головой. А вот тело у него страх запомнит и без головы. Пройдёт он когда-нибудь мимо этих гаражей и покроется потом, не поняв почему. Ну, это уже не моя забота…

— Лежи, болезный… — буркнул я ему, не слыша себя. — Через час встанешь и потопаешь домой. Домой, слышишь? Не сюда! И считай, что тебе сегодня повезло больше, чем мне…

Дальше я работал как после отхода, когда за собой не оставляешь ничего своего.

Железка валялась в полушаге, чёрная на сером. Натянув рукав на пальцы, подцепил её через ткань. Голой рукой брать эту дрянь мне было противно до зуда, объяснить почему я не мог, да и не пытался. Через рукав она легла в руку мёртвым весом, холод пробивал даже ткань, а рубчатая рукоять была рассчитана на ладонь шире моей на палец.

Я повёл взглядом вдоль стены и у самого основания отыскал маленький медный стаканчик. Выплюнуло его, надо думать, из той же железки, больше тут неоткуда. Он отправился в карман, к моему трофею.

Пачка с дневной выручкой лежала там, где я её выпустил, у самой руки парня. Я обтёр её о полу куртки и сунул обратно за пазуху.

Потом я задрал голову, прошёлся взглядом по окнам. В том дальнем, через два двора, дёрнулась занавеска, и окно погасло. Значит, гром слышали, но выходить не собираются, а если и позвонили куда следует, то не сразу. Обе новости меня устраивали.

Крови на асфальте натекло прилично. Грязного снега я нагрёб из-под забора, растёр по пятну подошвой, потом ещё раз, пока под ногой не осталась серая каша, какой в этом переулке и помимо меня хватало. Обхлопал я себя: пуговицы на месте, шапка на голове.

И сумка простояла у моей ноги всё это время. Три банки цветочного, тысяча двести рублей, топлива на две недели, и ни одна даже не треснула. Смешно, но в те две секунды, когда всё решалось, они стоили ровно столько же, сколько три банки варенья.

Дорога вышла длинной. Шёл я медленно, вдоль заборов, где темнее, считая столбы, чтобы не думать о том, как ненадёжно держит под ногами лёд. Мороз к ночи взялся всерьёз, кровь на рукаве застыла коркой и хрустела при каждом махе. Слух возвращался кусками. Сперва прорезался мой собственный скрип шагов по снегу, глухой, будто из соседней комнаты, потом за домами прокатилась машина, и её я услышал уже обоими ушами. Звон остался, только отодвинулся вглубь черепа и сидел там тихо.

К кампусу я подобрался с задней стороны, подальше от вахты и фонарей. Полез в полосу ничьей земли между забором и гаражным проездом. Под подошвой хрустнул битый шифер, следом по куртке захлестали сухие будылья крапивы, высокой мне по пояс. Я взял левее, в кусты, где снег был истоптан до серого, а по такому следов моих не разобрать. Ходят тут разве что курящие первокурсники, да и те в двух шагах от угла, а мне того и надо.

Земля под снегом взялась коркой на палец, а глубже была ещё живая, рыхлая. Я расковырял её обломком штакетины, дальше руками. Пальцы деревенели уже на второй горсти и переставали слушаться, плечо на каждом рывке отзывалось тупо и тяжело. Рычал я сквозь зубы и копал дальше. Когда яма стала мне по локоть, железку я завернул в пакет из-под трав, уложил на дно, засыпал, притоптал каблуком и накидал сверху снега со старым листом.

Прятать вещи я умею, было у меня и что прятать, и от кого. Правило скучное: место должно быть неинтересным. Пусть его хоть каждый день топчут, лишь бы никому не пришло в голову там копать.

Ориентир: третий столб от угла, с загнутой макушкой, и куст шиповника слева, который зимой не спутаешь ни с чем.

Проще было бы утопить её в реке, и умный человек так и сделал бы. Только я собирался в этой штуке разобраться, а держать её у себя в комнате, под кроватью, в двух шагах от спящего Димы и в трёх от старосты с журналом нарушений… Нет уж! Полежит в земле, никуда не денется.

Оттуда я обогнул корпус и с крыльца просочился внутрь. В холле тепло навалилось разом, как одеяло на лицо, так что щёки ожгло, а плечо под свежей кожей заныло тонко и нудно. Телевизор над продавленными диванами бубнил в пустоту, потому что включили его вечером, а выключить забыли. Под этот бубнёж дремала за столом вахтёрша, положив щёку на журнал; утром она, конечно, поклялась бы, что глаз не сомкнула. Мимо неё я прошёл бесшумно, поднялся на второй и отпер дверь двести седьмой, придержав язычок замка пальцем.

Дима спал лицом к стене, подтянув одеяло к уху, дышал ровно и глубоко, и на весь этот вечер у него не нашлось ни одного вопроса. Вот на такую удачу я в этом мире уже привык рассчитывать, и, признаться, стыда за это не испытываю.

В умывалке в конце коридора горела одна лампа из трёх, и от кафеля тянуло холодом, как из погреба. Кран пришлось крутануть дважды, прежде чем он отхаркнулся и вода пошла ровно. Футболку и куртку я застирывал ледяной водой. Знание это у меня ремесленное. В горячей белок сворачивается и въедается в ткань намертво, а потом объясняй коменданту, что у тебя за бурые разводы на рукаве. Вода уходила розовой, потом бледно-розовой, под конец почти чистой.

Дырку в куртке я штопал уже у себя, изнутри, суровой ниткой, которая с сентября лежала в столе на случай пуговиц. Шов вышел кривой и стянутый, ткань собралась гармошкой. Людей я зашиваю аккуратнее, честное слово!

Плечо под лампой выглядело прилично. Розовый пятак новой кожи, чуть светлее остального, и всё, ни отёка, ни красноты. А вот усталость никуда не делась, наоборот, устроилась поудобнее и разлеглась во мне на всю ночь.

Банку я открыл, не отходя от стола, и черпал ложками, не считая. Первая, вторая, пятая. Тёплый толчок в груди дошёл до меня на пятой, слабый, как искра в мокрой соломе. Пустота нехотя начала отступать.

Впервые я жрал этот мёд, не пересчитывая ложки на ночи прокачки. Целая банка, четыреста рублей и четыре ночи работы над телом, уходила в одну дырку в моём собственном плече, и где-то на шестой ложке я перестал вести этот счёт.

Пять моих медяшек по щелям кампуса исправно капали свои сотые доли, моя сеть, гордость прошлой недели. При таком приходе яму в одиннадцать процентов они мне заровняют к весне. Спасибо, родные! Как же я без вас бы жил…

Спать я не лёг, одеяло стянул на пол и сел спиной к кровати между столом и батареей. В такой позе просидел до утра, в левой руке мятый кусок свинца, в правой телефон, экран которого светил мне в лицо, а больше в комнате не горело ничего.

Как эта штука называется, я не знал. Искать безымянную вещь тоже отдельное ремесло. Освоил я его ещё в первую неделю, когда выяснял, как зовётся деревянная толкушка, которой в столовой давят картошку. Пишешь всё, что видел: чёрное, угловатое, помещается в ладонь, гром без грозы, вспышка, гарь.

Поисковик выкатил мне в ответ зажигалку, похожую на мою железку, потом фен, потом почему-то степлер.

Со второго захода пошли картинки, и там нашлось нужное. Минут пять я листал одинаковые чёрные силуэты, пока не убедился, что вижу именно её. Пи-сто-лет.

Слово оказалось лёгкое, со щелчком в середине.

Дальше я полез внутрь, ох как полез.

Щепоть серого зерна, отмеренная ровно на один выстрел, называется порохом. Свой стаканчик я выудил из кармана, поднёс к экрану, к цветной картинке в разрезе. Тонкостенный, чуть выше ногтя, зовётся гильзой, а крохотная нашлёпка на донце называется капсюлем, по нему бьют, чтобы всё началось. Вмятину от удара я нащупал ногтем раньше, чем дочитал подпись. А трубка, ствол, изнутри прорезана винтовыми канавками, нарезами, которые закручивают свинец вокруг оси, чтобы он летел ровно и не кувыркался в воздухе.

Вот откуда мелкие борозды на боках моего трофея. У куска металла в моей руке было имя: пуля.

Обычно на этом месте я захлёбываюсь от восторга. Дома чертёж боевого артефакта хранили в цитадели, под замком и печатью магистра, и получить его можно было в третьем десятке лет обучения, если доживёшь. Здесь мне то же самое выложили с картинками в разрезе, бесплатно, среди ночи, и никто не спросил, кто я такой и зачем интересуюсь. Восторга в этот раз не случилось.

Я отложил телефон и минуту сидел, уставившись в темноту над столом. Первую свою догадку надо было довести до конца аккуратно.

Оружием эту штуку язык назвать не поворачивался.

Оружие я знаю: оно продолжает руку, ему нужен замах, поставленный корпус и лет десять, прежде чем начнёт слушаться. Меч и копьё видно за версту, да и боевую мозоли над чужой ладонью я успел бы заметить и уйти, как уходил не раз там, в прошлой жизни.

А здесь в железную трубку кладут маленькую управляемую катастрофу. Бьют по капсюлю, порошок вспыхивает, и его давлением из трубки выплёвывает кусок свинца быстрее звука. Ни замаха, ни года учёбы. Хватало одного нажатия.

Я перебрал всё, что видел за четыре войны, и не нашёл, к чему это приложить. У нас разогнать железку так, чтобы она прошила человека насквозь, мог боевик средней руки, и нужны ему были на это годы школы да полный резерв. Здесь то же самое делала горсть пороха в медном стаканчике, а на картинке такие же лежали в коробке по полсотни штук…

Аналогии не было, и грызло это меня, честно говоря, сильнее плеча.

Телефон к тому времени просел до красной полоски. Я нашарил за столом провод, воткнул и сидел дальше уже на привязи, полубоком к розетке, отчего левое плечо затекло вдвое быстрее. Труба под потолком стукнула и загудела, по коридору прошлёпали в тапках до умывалки и обратно, хлопнула дверь. Общага жила своей ночью и знать не знала, чем я тут занят.

Потом я взялся считать заново, только счёт вышел поганый.

Того парня я успел прочитать ещё до выстрела: мышц нет вовсе, печень посажена, обезвожен, руки трясутся, вторые сутки ломки. Пуда три живого веса, и изрядная доля их приходилась на куртку. В прежней жизни таких я укладывал на землю голой ладонью, не сбивая шага, и даже не запоминал лиц.

И этот человек, державший железку так, будто первый раз её увидел, трясущийся так, что не попал бы и в забор, с полутора шагов едва меня не положил.

Два столетия школы и четыре войны за спиной, тело, которое я строил по ночам, ложка за ложкой, торгуясь за банки на рынке. Всё это обнулялось движением чужого пальца. Обладатель пальца при этом даже не знал, что делает…

Руку с пулей я поднёс к экрану, повертел в свете. Мятый огрызок величиной с фалангу мизинца, весом с монету. Ни вязи на боку, ни хотя бы приличной ковки, дрянь, отлитая в форму сотнями. И эта дрянь сегодня чуть не выиграла у меня всё.

Под утро, когда окно из чёрного стало серым, по карнизу снаружи протопал рыжий, уселся напротив стекла и уставился на меня в упор. Рано, приятель… кормёжка через час. Пока он держал осаду за стеклом, я добрался и до последнего своего открытия за эту ночь. В груди к тому часу набралось процента четыре, честно выеденных ложкой из банки, а на фоне прочитанного смотрелись они особенно жалко.

Читал я уже подряд, перескакивая по ссылкам, и наткнулся на простую фразу в проходной статье: пистолет — оружие вспомогательное, ближнего боя, последний шанс. Его берут, когда основное потеряно.

Вспомогательное.

То есть я всю ночь разбирался в устройстве той вещи, которую здесь держат за самую мелкую из всего, что стреляет, за нижнюю ступень?

Дальше по списку шло длинноствольное, из которого такую же дырку делают с трёхсот шагов, лёжа, спокойно, с упором в плечо. За ним то, что сыплет эти дырки горстями, покуда не отпустишь палец, по десятку в секунду. Потом начиналось несуразное. Машины, которые бьют туда, где человека не разглядеть и в подзорную трубу, а стрелок и сам не видит, во что попал, и узнаёт об этом по бумаге. А в самом низу страницы оружие у них ещё и летало…

И вот тут меня взяло холодом изнутри, хотя батарея под боком шпарила исправно.

Меня сегодня чуть не убили самым дешёвым, что есть у этого мира, тем, что суют в руки последним, когда всё остальное потеряно. И держал эту штуку человек, который не умел ею пользоваться…

За стеклом посветлело до грязно-белого, и на подоконнике проступили банки и подвязанные пучки трав, вся моя мастерская. Дима во сне подтянул одеяло выше.

Я сидел на полу, катал пулю в пальцах и молчал.

Глава 3

Под утро я всё-таки переполз с пола на кровать. Плечо проверил уже там, с закрытыми глазами. Кожа гладкая, под ней всё сошлось ровно, без узлов и натяжения, а шов я и сам нащупал не с первого раза. Для работы, сделанной в темноте у гаражной стены, вслепую и на последних процентах, вышло прилично. Хвалить себя, правда, не тянуло. Стоило заглянуть глубже, и там гуляла звонкая пустота, четыре процента с сотыми, и те натекли за ночь с мёда. Пальцы стыли, будто я всю ночь проспал, сунув руки в сугроб.

Голова была чугунная, а в левом ухе так и стоял вчерашний звон, ровно, на одной ноте. Слышать я слышал, и на том спасибо. Полночи мне казалось, что звон останется со мной насовсем.

Кое-как разлепив глаза, я нашёл взглядом окно, где ещё горел фонарь, а в его конусе стояла серая муть, почти ночная. Восемь утра, декабрь, тут вообще светает очень поздно, причем свет приходит когда захочет.

Толком я так и не заснул. В голове с ночи ворочался один вопрос. Плечо к нему отношения не имело. Сколько таких железок у людей на руках и часто ли из них стреляют? Мне требовалась цифра, по которой считают риск, а рассуждений я и сам нагорожу сколько угодно.

— Бро-о… — донеслось с соседней кровати. — Ты ложился вообще?

— Ложился.

— Ну-у… врё-ошь.

Дима перевернулся на другой бок, поскрёб щёку и сообщил потолку, что в среду у него пересдача по химии, а значит, сегодня он учит весь день, начиная где-то с обеда, ну или ближе к вечеру, потому что с утра голова у него не варит принципиально, как он мне однажды сам пояснял.

— Успеешь, — сказал я.

— Само собой успею. Там половина — то, что мы в школе… короче, успею. — Он свесил руку и загремел чем-то под кроватью. — Варенье будешь? Смородиновое, мамино.

— Не буду.

— Зря-а. Оно от всего. Мама говорит, даже от нервов.

От всего оно как раз не помогает. Сахар и сахар, пустой насквозь, силы в нём столько же, сколько в оконном стекле, я эту банку проверял, ещё когда её привезли, и расстроился… Но объяснять это человеку, который с утра предлагает тебе последнюю банку маминого варенья, я не стал.

Куртка висела на спинке стула, и штопка на плече в свете фонаря казалась совсем незаметной, и я даже слегка возгордился. В правом кармане у неё лежала пуля. Я нашарил её пальцем и придавил к шву, не вынимая: тяжёленькая, смятая набок, тёплая от комнаты. Вчера вечером эта штука сидела у меня в плече, а сегодня валялась в кармане, как мелочь на проезд.

Телефон я так и не отцепил с ночи от зарядки: шнур у меня короче руки, а рабочая розетка в двести седьмой одна, за столом. Так что великий магистр боевого целительства сполз обратно на пол, привалился спиной к кровати, вытянул ноги через весь проход и подсвечивал себе лицо экраном. Дима, уходя чистить зубы, перешагнул через меня, не задав ни единого вопроса.

Копать я начал с той самой цифры, нашлась она быстро, только радости мне это не принесло. Стволов у них столько, что если поделить их на всех, один придётся на каждого десятого, а людей, которых из этих стволов за год кладут в землю, набегает под сотню тысяч по разным странам. У нас в такие годы объявляли траур и служили по погибшим в главном храме…

А дальше меня потащило по ссылкам, само, как течением. Армии, винтовки, которые бьют на шестьсот шагов, и попадает из них мальчишка после месяца учёбы, которому пятнадцать лет школы за плечами ни к чему. Потом я открыл картинку и завис над ней. Человек сидит за железной машиной на треноге, а на ствол у неё надет кожух с водой, чтобы металл не поплыл от нагрева.

Металл не должен плавиться сам по себе… Значит, стреляет она столько, что железу становится плохо…

Шестьсот выстрелов в минуту.

Я перечитал строчку дважды и полез считать, потому что голое число само по себе мне ничего не говорило. Мерить я умею одной меркой, других у меня нет. В хорошую ночь через мою палатку проходило человек сорок. В плохую доходило до ста двадцати, и тогда я стоял у входа и решал, кого несут ко мне, а кого не несут вообще. Двое подмастерьев и три стола. Больше этого мы не вытягивали физически, хоть режь меня самого на бинты.

Шестьсот в минуту, один человек, один палец. Пусть половина в белый свет, пусть из десяти попаданий восемь несмертельные, и всё равно за одну такую минуту машинка на треноге даст мне столько работы, сколько я разгребал за половину бессонных суток.

Палатка не справится, ни моя, ни любая другая. Раненых просто не будут успевать доносить…

Дальше шла война, в которой эту штуку впервые пустили в дело всерьёз. Тут её зовут первой мировой.

Читал я про неё долго, полдня. За это время в комнате успело потемнеть окончательно. В пять тут снова фонарь и снова ночь. Дима утопал в библиотеку, прихватив с собой учебник, а я так и остался сидеть у розетки, вдавив спину в кровать, с телефоном, горячим от долгой работы. За дверью тянулось воскресенье. По коридору кто-то катил чемодан на кривом колесе, из двести восьмой третий раз подряд заводили одну и ту же песню, дальше по этажу хлопала дверь умывалки. Всё это я слышал и пропускал мимо.

Люди сидели в земле годами, рыли канавы в полный рост и жили в них зиму за зимой, в холодной воде, с дизентерией, а между двумя такими канавами лежала полоса, где живого не оставалось вовсе. Я прикинул по описанию, во что там превращались ноги за месяц стояния в жиже, и решил дальше не прикидывать…

На двух вещах я застрял надолго.

Газ. Дождались ветра, открыли баллоны, после чего на людей поползло зелёное облако, тяжелее воздуха, а потому стекающее в низины, туда же, где они и сидели. Хлор. Мне хватило формулы и одной строчки про действие, дальше я всё увидел сам, лучше, чем хотел. Слизистая горит, лёгкие отвечают на ожог единственным доступным им способом, то есть заливают себя жидкостью, и человек тонет. На суше, в двух шагах от товарища, который тонет так же…

Ни щитом от этого не закрыться, ни убежать. Оно течёт по земле само, заполняет всё, куда затекает вода, и не разбирает, кто там сидит. Вытащить такого можно, я знаю как, я делал похожее после алхимических подрывов. Одного, ну, двоих, за тот час, что у меня будет.

И артиллерия — та самая, из нижней половины вчерашней страницы. Дома между мной и лучником со столетним стажем была хотя бы стрела, и оба мы друг у друга на виду.

Потом мне попалась цифра погибших, и я решил, что они ошиблись в порядках.

Нули я пересчитал. Потом ещё раз, шёпотом, ведя пальцем по экрану, как ребёнок по букварю. И в третий раз, уже в полный голос, будто от моего голоса там что-нибудь могло измениться. Десять миллионов только убитыми, и это по самому скромному счёту, а раненых вдвое…

Телефон я перевернул экраном в пол. Во рту пересохло, ног я не чувствовал давно и заметил это только сейчас. Так и просидел, уставившись в стену, где отставали обои.

Дальше должно было стать легче, ведь после такого положено делать выводы. Выводы нашлись тут же, следующей ссылкой. И через двадцать с небольшим лет грянула вторая.

Вот тут я и поплыл окончательно.

Шесть лет. Всего шесть, меньше, чем у меня уходило на подготовку одного полевого лекаря до самостоятельной работы. За эти шесть лет они убили друг друга в таком количестве, что число у меня в голове перестало помещаться, и я оставил его на экране. Десятки миллионов, и добрая половина этих людей к армии отношения не имела, их убивали прямо по месту жительства…

Города они научились сносить за одну ночь. Наваливались сотнями машин по воздуху, сыпали сверху то, что горит и не тушится, а к утру на месте кварталов лежала зола, и под ней все, кто там спал. Такое у нас умели двое или трое архимагов за всю историю, и имена их в хрониках писали красным.

А в самом конце они собрали бомбу.

Один самолёт. Один предмет размером с бочку, и города больше нет. Стёрт целиком, вместе с людьми, от которых остались тени, впечатанные в камень. Я долго рассматривал снимок, где ровное поле до горизонта, выискивая глазами хоть одну стену. Поймал себя на том, что растираю ладонь большим пальцем, как перед работой на живом, и убрал руку.

А потом прочитал, что было с уцелевшими. Умирали они месяцами, целые и невредимые снаружи, потому что у них умирала кровь. Перестало работать то, что её делает. Остановить это не умеют ни здешние врачи, ни я. Мне там и лечить нечего. Сломанное я чиню, а тут разваливается сама основа, из которой человека собирают, и это уже не по моей части…

Примерно так я читаю чужую историю болезни, когда анализы никак не сходятся с живым человеком, который сидит передо мной и говорит, что чувствует себя нормально.

Мой мир тоже погиб. Тут спорить не о чем и мериться нечем. Только конец света у нас устраивали боги и архимаги, небо обваливалось кусками, и растянулось это на столетия. И всё равно мы не выстояли, а те, кто уцелел, ушли непонятно куда, и что с ними стало дальше, я не знаю…

А эти сделали то же самое сами, железом и химией, без единой капли силы, за шесть лет. И вот от чего меня продрало: они после этого поднялись, отстроили города заново и живут дальше.

И ведь живут. Ходят по улицам, под которыми лежит зола, учат химию, везут домой банки маминого варенья.

Дверь хлопнула, ввалился Дима, швырнул учебник на кровать и полез в шкаф за кружкой.

— Бро, ты чё, так и сидел? Я уходил — сидел, пришёл — сидишь. У тебя лицо… ну тако-ое. Читаешь чего?

— Про войну… — сказал я.

— А-а. Ну да, жесть была. Нам в школе про это рассказывали… параграф вроде. Или два. — Он подумал ровно секунду и потерял к теме всякий интерес. — Ты ел вообще сегодня? Не ел же! Ставлю чайник.

И ушёл греметь им на кухню, а я только тут вспомнил, что с утра во рту у меня ничего не было, кроме собственного языка. Варенье, между прочим, предлагали.

Вот примерно так они об этом и думают.

Прямо там, на полу, я разложил себе три вывода, коротко, как инструмент перед работой.

Первое: сила у них перестала быть штучной. Дома архимаг рождался один на поколение, а ритуал такой мощности требовал кучу лет подготовки и десятка исполнителей. Убить тысячу мог один на всё поколение, и этого одного все знали в лицо. Тут любого мальчишку учат месяц, суют в руки железо, и он выкашивает роту…

Второе: этого не видно, ни замаха, ни разворачивающегося круга, снаряд прилетает из-за горизонта, от людей, которых ты никогда и не увидишь. Две сотни лет выучки и реакция, которой я честно гордился, тут не стоят вообще ничего. Вчерашний переулок подтвердил это на мне лично.

Третье, и самое поганое: если тут случится то, что случалось у меня дома, лечить будет некому. Целитель в этом мире ровно один. С полным резервом в двадцать с небольшим процентов и початой банкой цветочного на подоконнике.

Сидеть у розетки я мог бы и дальше, ещё сутки, вычитывая всё новые числа. Только от чтения ни у кого ещё не прибавилось ни маны, ни скорости, а мир мне не переспорить. Зато есть один человек, на которого моё слово действует безотказно. Он как раз сидел на полу двести седьмой и жалел себя.

Зал по выходным закрыт, но я всё равно отлепился от пола, натянул куртку и сбежал по ступенькам вниз. Подёргал дверь, прижался лбом к холодному стеклу. Внутри стояла глухая темнота, в ней угадывались свёрнутые у стены маты и стойка с масками. Ну и ладно, обойдусь собственным весом…

На заднем дворе у нас турники, за корпусом, где кончается свет от лампы над чёрным ходом и начинаются кусты. Окна общаги горели через одно, за ними кто-то жил своей жизнью, до которой мне сегодня не было никакого дела. Из-под ступенек на меня выкатился рыжий, уселся поодаль и приготовился смотреть, как я буду валять дурака. В девятом часу вечера, в декабре, я схватился за перекладину голыми руками. Железо обожгло ладони так, что первые секунды я висел на одном честном слове. Снега под турником с ночи никто не убирал, так что подтягивался я прямо над сугробом. Отработал до отказа, добавил сверху ещё пять через дурноту, а после свалился в этот самый сугроб и отжимался, пока в локтях не осталось ни капли силы. Дальше был бег вокруг кампуса: круги я считал строго, сбился на седьмом, а на десятом лёгкие сказали мне всё, что думают.

Два с лишним месяца я строил это тело между делом, как хобби. Ночью, если оставалась мана и не хотелось спать, или днём между парами и разливом мази по банкам. Приятное занятие, где виден результат, вроде вышивки.

Хобби закончилось.

В понедельник на индивидуальной я выложился так, что руководитель клуба дважды за час сверился с секундомером, зыркнул на меня исподлобья, забрал меч и показал два пальца в сторону стены: два круга бегом. На третьем он молча выставил ещё три, а к шестому мне стало ясно, что заигрался я крепко и ползать буду весь вечер.

Круги я мотал вдоль стен. Зал проходил мимо меня кусками: манекен в стёганке с зашитым боком, ведро с тряпкой у батареи, лампа, гудящая под потолком на одной надтреснутой ноте. За спиной сходились в спарринге, и сухой пластиковый стук догонял меня раз в полкруга; парень у стойки ронял маску и ловил её ногой. К пятому кругу от всего зала мне остался только пол.

— Случилось что? — бросил руководитель под конец, не глядя на меня.

— Ничего.

— Ага, — протянул он, помолчал и добавил: — В среду жду то же самое. Только больше.

К себе я дотащился к девяти вечера, наврал Диме про столовую, отсидел час над его химией, просто чтобы не думать, и в двенадцатом часу погасил лампу, хотя спать не собирался.

Резерв к этой ночи подтянулся до тридцати, руки согрелись. Впервые за всё время в этом мире я решил осмотреть себя целиком, как чужого пациента, пришедшего на приём с улицы. Хозяйский взгляд, вечно прикидывающий, что бы ещё подкачать, я на этот час отложил. Лёг поверх одеяла, сложил ладони на груди и минуту слушал комнату. Батарея под окном щёлкала, остывая, Дима сопел в две дырочки, фонарь клал на потолок жёлтую полосу с тенью от рамы поперёк. Условия так себе, зато других не будет. Себя я смотрю вслепую, на ощупь, и плачу за это втридорога, только других целителей в очереди тут не стояло.

Пациент семнадцати лет, жалоб не предъявляет. Ну, поехали!

Мышцы и связки заметно выше среднего, и это не самолюбование. Волокно плотное, крепления перестроены, сухожилия толще нормы для такого веса. Если поставить меня рядом с мужиком, который десять лет таскает мешки на рынке, разница будет в мою пользу. Но не в разы. Обычный человек, дорого и правильно тренированный, подойдёт близко.

А вот с костями интереснее. Плотность выше нормы по всему скелету, а предплечья и голени просто другие, я их гнал первым делом, потому что бил и бегал. Такие кости падением на лестнице не сломать, тут нужно что-нибудь посерьёзнее.

Сердце и сосуды работают ровно, экономно, лишнего не берут. Капиллярная сеть в мышцах загустела так, что прежний я, тот, что осматривал новобранцев в Цитадели, поставил бы такому телу пометку «выносливость выше нормы, годен куда угодно».

Лёгкие, бывшее моё худшее место, позор и обуза, сейчас держат около пяти минут настоящего боя, и цифру эту я мерил на площадке, честным секундомером. Всему остальному телу они по-прежнему уступают, врать себе тут смысла нет, но приговором это быть перестало.

Кожа плотнее, чем была, режется хуже, синяки сходят вдвое быстрее. Мелочь, которая на войне называется «не загноилось».

А про нервы я записал бы в карте прямо: «трогал четырежды, и каждый раз наугад». Система, в которой я не понимаю и половины, при том что чужие нервы я сшивал сотнями. В подвале осенью я наспех разогнал по ним сигнал и подпалил их себе основательно, а потом сутки прошивало от локтя до кисти при каждом движении пальцем. Струхнул я тогда крепко…

И отдельной строкой, самое важное.

С регенерацией никакого сравнения с обычным человеком уже нет: я зарастаю вчетверо быстрее, почти не болею, а свежая дырка в плече от куска свинца затянулась за ночь, оставив розовый пятак со швом, который ещё прощупывается пальцем. Правда, туда я ухнул всю ману, что была, и ещё немного сверху. Но и без маны, само по себе, это тело чинится так, как человеческое не умеет.

Посреди осмотра я поймал краем глаза движение. На подоконник влез серый полосатый, потоптался между банок, улёгся, развернув белое пятно на груди к стеклу, и оглядел меня с видом старшего ординатора на обходе. Гнать его я не стал.

А потом я упёрся в свой потолок, и оказался он ровно там, где я и боялся.

Знаний у меня хватит на десять таких тел. Я могу перестроить в себе почти всё, был бы ресурс. Ресурса нет. Двадцать с небольшим процентов, вот и весь мой запас, и он не растёт, сколько я его ни гоняю. Одна полноценная ночь работы съедает больше половины, восстанавливается это дольше, чем тратится, а каждый процент считается в деньгах: три банки цветочного стоят двух недель выручки, и всю её я скормил одному собственному плечу. Причем, проценты эти, от моего нынешнего ядра… Раньше то запас был сильно выше.

Из-под стопки сушёных сборов я выудил тетрадь, ту самую, Димину, в клетку на сорок восемь листов. Клеёнчатая обложка вытерлась по краю, на углу с осени темнел бурый круг от кофейной кружки, а от вклеенных листков тетрадь разбухла вдвое и ровно уже не закрывалась. С начала там анатомия, с конца проект, а середина ещё оставалась чистой. Вот на середине я и выписал всё столбиком, по системам, с цифрами там, где цифры были.

Получился неплохой такой человек.

Крепче и выносливее любого обычного, а живучее так и вовсе с запасом. Зарастает вчетверо быстрее, болеет разве что за компанию, кости и кожа лучше нормы. Осмотрен и заверен великим магистром боевого целительства.

Пулю я пристроил сверху на разворот. Легла она криво, смятым боком вверх, накрыла собой строчки три, не больше.

Позавчера вот эта штука села мне в плечо, а могла сесть в голову. Держал её трясущийся парень, который в жизни ничему не научился, и стоял он от меня в полутора шагах. Всё, что я вырастил в себе за два с лишним месяца, кусок свинца пробивает насквозь… Разницы между мной сегодняшним и тем доходягой, каким это тело досталось мне в сентябре, для пули никакой.

Значит, телом задача не решается.

Чем тогда? Я не знал, и спросить было решительно не у кого. Целитель в этом мире один, я это сам, своей рукой, только что записал в тетрадь.

Глава 4

Считать я сел в среду, ещё до пар, накинув одеяло на плечи, потому что батарея в двести седьмой греет исключительно саму себя. Тетрадь открыл на середине, там, где анатомия с начала и проект с конца когда-нибудь встретятся и подерутся. Перевернул разворот с ночным осмотром по системам, разгладил чистый и расчертил его на два столбца: приход слева, расход справа.

Приход, если не знать моих планов, выходил вполне себе ничего. Повышенная стипендия за первую строку рейтинга падает раз в месяц и падает исправно. По субботам рынок: пакетики со сборами, мёд в розлив, очередь по номеркам. Банки с мазью уходят через Костю, а покупатель у меня такой, что забирает всё и платит вдвое против рынка, только вот «всё, что я успеваю сварить» звучит солиднее, чем выглядит на полке.

Расход я выписывал медленнее. Мёд идёт по четыреста за банку, банки хватает ночи на четыре, а с новым режимом он уходит втрое быстрее, потому что тело я теперь гоняю всерьёз. Творог, мясо, яйца. Этот организм растёт и жрёт за двоих, и это он ещё скромничает. Медь я беру у рыночного мужика, который торгует всем сразу, от гаек до иконок, а к ней воск и стекло. Баночки из-под детского пюре, которые мне собирают бабки со всего ряда, остаются единственной строкой, где я пока не потратил ни рубля.

— Бро, ты когда считаешь, губами шевелишь, — сообщил Дима с соседней кровати, не открывая второго глаза.

— Знаю.

— Это норм, не тушуйся. Я тоже так делаю.

Он нашарил на тумбочке банку смородинового, свинтил крышку и полез в неё ложкой, без хлеба, как взрослый самостоятельный человек. А я дописал последнюю строку, подвёл черту и уткнулся в итог.

Хватало на жизнь и на ночную прокачку. И упиралось ровно тут. Настоящая работа сожрёт именно в разы больше, а медь ящиками и мёд вёдрами мне не по карману.

В сентябре я был нищим, а теперь бедный: рост, если вдуматься, огромный…

— А чё считаешь-то? — подал голос Дима, не выпуская ложки.

— Деньги.

— О-о. У меня их нет, поэтому я не считаю. И голова не болит, между прочим. Она у меня к обеду заболит, на пересдаче по химии.

Философ блин… Тетрадь я закрыл, а среду мне добил руководитель клуба, обещавший «то же самое, только больше». Слово он, зараза, сдержал. А в четверг после общей тренировки я выволок из-под кровати рюкзак с готовыми банками и дотопал до гаражного кооператива за стадионом, где у подвальных в переделанном боксе своя качалка, где блины сварены из чего попало, стойки крашены кистью, и всё это гремит так, что слышно от ворот. В раздевалке стоял обычный гвалт. Парень у своего ящика искал второй бинт, двое у окна спорили, чисто ли вчера дожата сотня. Мимо этого спора я протиснулся вдоль лавок, заваленных чужими футболками, мимо шкафчиков без замков, которые тут никому и не нужны. Из душа шипели сквозь зубы, потому что воду там дают только ледяную. Я встал у двери, где потише, и выудил из рюкзака первую банку.

Гиря сидел на лавке в углу и занимал её всю, как шкаф, который занесли и забыли вынести. Правое плечо у него держится на честном слове с той старой травмы. В холод оно ему ноет; я это вижу каждый раз, ещё от двери.

— О! — обрадовался он и вскинул банку над головой, показывая всей раздевалке. — Мужики. Вот эта штука. Синяк за ночь желтеет. Я не вру, я вообще врать не умею, знаете же, лицо не то.

Лицо у него и правда не то.

— Двести, — напомнил я.

— Да помню я. — Он впечатал мне в ладонь две сотни, тёплые и мятые. Я их тут же машинально перевёл в полбанки мёда. — Слышь, а посильнее есть?

— Посильнее — это уже к хирургу.

Раздевалка заинтересовалась. Первым сунулся худой парень с перевязанным запястьем, за ним мужик, которого я вижу здесь с первого своего прихода. Спину он всё это время держит так, будто её вчера уронили.

— А от спины у тебя есть чего?

— От спины тебе матрас нужен, банка тут ни при чём.

— У меня хороший матрас!

— У тебя и спина тогда тоже хорошая.

Смех, толкотня, следом полез парень с распухшим коленом, за ним ещё один, с содранной до мяса костяшкой. За полторы минуты это превратилось в очередь ко мне, семнадцатилетнему пацану с банками из-под пюрешки. Я отбивался и считал про себя, что на каждую уходит вечер варки и ночь отстоя, а сверху ложится капля маны.

Одна пара рук да одна кружка на плите, вот и всё моё производство…

Костя дождался, пока все разойдутся, и только тогда подвалил ко мне. Костяшки у него разбиты в кровь, свежее, чем на прошлой неделе.

— Спрашивают, когда будет больше, — обронил он.

— Насколько больше?

— Двадцать.

— Восемь сделаю. Десять, если не спать буду.

Спросить почему ему в голову не пришло, как не приходило ни разу за все наши дела. За это я готов простить ему многое.

— Значит, восемь, — подытожил он и выщелкнул сигарету, но в пальцах крутить не стал, сунул за ухо до улицы. — Передам.

У ворот он прикурил, пряча огонёк в ладони, и ушёл в снег. А я потащился в общагу и всю дорогу думал об одной простой вещи, от которой мне было немного смешно и сильно неуютно.

Людей всегда больше, чем меня…

Всю прежнюю жизнь я делил привезённых на тех, кем займусь сейчас, и тех, кто подождёт. Упиралось это всегда в одно: рук у меня две. Здесь речь про синяки да разбитые костяшки, а арифметика та же самая, зараза.

Мысль эта провисела до самых выходных. В субботу до рынка я, как обычно, шёл пешком. Час по морозу против пятнадцати минут автобусом, где на меня разом валится полсотни чужих организмов со всеми их камнями в почках и застарелыми грыжами, так что час выходит дешевле. Тот самый автобус проплыл мимо, запотевший изнутри до молока. Я честно порадовался, что стою на тротуаре.

Рынок зимой другой, и привыкнуть к этому я пока не успел. Открытая площадка стояла почти пустая, потому что все сползлись под навес, где профнастил над головой погромыхивает, а продавцы притопывают в валенках. Ящики под прилавками расползлись от сырости, картон размок и лохматился по углам, а пар изо рта висел над рядами общий на всех. У мясного по-старому, там кричат в любую погоду. А в своём травяном ряду я насчитал пять прилавков, и на всех одна сушь.

Тамара Ильинична командовала девочками, то есть тремя бабушками, каждая из которых старше меня раз в пять. Командовала в цветастом платке поверх пальто, с кольцами от давления на каждом пальце, а тележку свою пришвартовала к ножке стола, чтобы та не уехала своим ходом. Сдачу отсчитывала так, что мелочь мелькала, потому что кисти у неё с осени работают как новые. Я на них до сих пор посматриваю с законной гордостью.

— Сыночка! — просияла она, едва я показался. — Худой-то какой. Ты ешь вообще?

— Ем. Много и с удовольствием.

— По тебе видно, что с удовольствием, а что много — не видно.

Я разложился на своём краю, дуя на пальцы. Клеёнка на морозе дубеет и ровно не ложится. И по первым же словам понял, что весь ряд гудит об одном и том же.

— У гаражей-то на прошлой неделе стреляли, — сообщила соседка слева, оправляя пуховый платок. — Ночью.

— Да ну?

— Милиция ходила! Участковый с папкой этой своей, всех обошёл, спрашивал.

Я продолжал разбирать пакетики и выставлять их ровными рядками, потому что руки в такие моменты надо чем-то занять. Один пакетик я всё-таки смял…

— И чем кончилось-то? — спросил я, не поднимая головы.

— А ничем, милай! — Соседка даже руками развела. — Нашли там парня, лежал у гаражей. Наркоша, Зинкин с Заводской. В себя-то пришёл, а не помнит ничего. Несёт околесицу, врачи говорят — от дряни своей.

— Пистолет, говорят, отцов был, — вставила вторая, помоложе, лет всего-то шестидесяти. — Из сейфа взял.

— И отец теперь молчит в тряпочку, ему же за этот сейф голову оторвут. Не заявлял он. Не простой там правда и человек…

— Так и дела нет?

— Какое там дело. Нет заявления — нет дела. Постреляли и постреляли.

Тамара Ильинична подвела итог так же, как выгоняет из ряда чужих:

— Ходят, ироды. Стреляют. А потом мы удивляемся, чего мальчики худые…

Ряд похохотал и переключился на цены.

А я стоял над своими пакетиками и очень ровно дышал.

Значит, всё-таки всплыло, хотя я тогда отбил ему последние минуты начисто, забрал железку, закопал её у забора и был уверен, что дело закрыто наглухо. А оно, оказывается, жило себе дальше. Приезжали, ходили по дворам с папкой. Просто до меня не долетело…

Участковый порадовал отдельно. Сергей Михалыч человек усталый. Три года до пенсии и папка, в которой всё перепутано ещё с сентября. Раз заявления нет, то и разговора со мной не будет.

В этот раз повезло, вот что.

Слово это мне никогда не нравилось. Везение выходит тогда, когда в расчёте есть дыра, а тебя за неё не наказали…

— Мальчи-и-ик, у тебя от бессонницы есть? — спросила бабушка в очках, и я вернулся в мир, где всё в порядке.

От бессонницы у меня было, а когда очередь схлынула и я пошёл по ряду закупаться сам, началось расстройство уже профессиональное.

Тысячелистник я растёр в пальцах и нюхнул. Сушёное сушёному рознь: одно лежит и ждёт кружки, другое просто доживает. Календула выцвела до соломы, ромашка на треть труха, зверобой в конце ряда ещё туда-сюда, но и он прошлого сбора. Свежему в декабре взяться неоткуда, а то, что есть, с лета пролежало в мешках и потихоньку отдавало силу воздуху.

Я умею поднимать в траве то, что в ней есть. Могу выжать втрое, вчетверо, могу вытянуть из ромашки такое, что фармацевт полезет перепроверять реактивы. Но я поднимаю то, что лежит на столе, а на столе у меня прошлогодняя солома.

Умножать на ноль — фокус так себе.

— Тамара Ильинична, а свежее до апреля точно не появится?

— Сыночка, — она посмотрела на меня как на слабоумного, но с любовью, — оно из-под снега не растёт.

Оно из-под снега не растёт, зато…

Мысль пришла кривая и заманчивая: а если бы трава набирала силу вот тут, у меня на столе, из воздуха, сама, минуя луг и лето? Всё лето цветок стоит и копит по капле, а мне бы это ускорить, и ускорить даром, чтобы тянула из фона, который тут разлит по всему подряд тончайшим слоем, и меня при этом не трогала.

Держалась она и по дороге назад, и весь вечер, а в воскресенье выгнала меня во двор проверять закладки.

Первую нащупал, не вставая с кровати. За батареей в двести седьмой, в щели между секцией и стеной. Дотянулся до неё вниманием. Медяшка держала ровное тепло, как чашка, о которой забыли полчаса назад. Батарея тут ни при чём, она, как я уже говорил, греет исключительно себя. Работает, кривая моя красавица!

Во двор я вышел в пятом часу, уже в темноте. Фонарь у баскетбольного кольца мигал через раз, а снег на скамейке лежал нетронутой горкой. Наверху хлопнула форточка, оттуда потянуло сигаретами, ведь курили прямо в окно, на радость коменданту и его двенадцати пунктам. Курильщику, впрочем, не до меня, так что снег я смёл рукавом спокойно, а потом полез пальцами в паз между досками, как человек, потерявший монетку. Медяшка на месте.

Я вскинул взгляд. Над самой закладкой, в ладони от моих пальцев, сидел серый полосатый, тот самый старик с белым пятном на груди. Подвинуться ему в голову не пришло. Сидел, между прочим, на голой доске, в декабре, когда рядом есть тёплое крыльцо.

— Тебе тут что, мёдом намазано? — поинтересовался я.

Он глянул на меня, зевнул и остался сидеть.

Остальные я обходил уже походя, чтобы не выглядеть чудаком, который щупает щели по всему кампусу. В библиотеке я изображал интерес к подоконнику за шторой, где у нас лучший вайфай на весь корпус и где на людей не смотрят из принципа. В столовой пришлось поздороваться с посудомойкой и завязать шнурок у трубы. Клубный остался до понедельника. В выходной зал закрыт, а ломиться туда ради медяшки за стойкой с тренировочными мечами, это уже диагноз. В понедельник я нашарил его там же, куда и сунул.

Пять на месте, все тихонько тянут.

Приход я считал честно, лёжа, в темноте, когда тело не отвлекает. Сотые доли процента в час, за сутки набегает меньше, чем даёт одна ложка мёда, и если бы я не знал, что это течёт само, я бы над такой цифрой посмеялся.

Только вот сотые бывают разные: пять кривых обрезков меди, рассованных по щелям, дают ручеёк.

А пятьдесят?

Возвращаясь к тем старым мыслям, меня повело, честно скажу. Сел на кровати и уставился в темноту. Пятьдесят таких дадут уже реку. А если поставить их связкой, где закладки работают друг на друга и гонят фон в одну точку, счёт пойдёт совсем другой. Мёд тогда перестанет быть топливом и станет просто едой, вкусной и необязательной, а я перестану каждую неделю выкраивать последнее себе на подпитку.

И вот тогда у меня начнётся работа, а возня вокруг банки кончится.

Тетрадь я открыл в ту же ночь.

Одиночный якорь работает замкнутым контуром. Он ни у кого ничего не спрашивает. Цепанул рассеянное по краю, слил в сток, на этом его жизнь и заканчивается. Такие я режу не глядя, хоть спросонья, хоть на коленке между двумя привозами раненых; этому меня, собственно, и учили.

Цепочка требует совсем другого ремесла. Там контуры завязаны друг на друга. Первый гонит, второй принимает и передаёт дальше, третий держит поток, чтобы его не мотало. И каждый узел меняет условия соседям. Поставил второй, у первого поплыла скорость на стоке; подкрутил первый, поехал третий. А ошибка в одном узле убивает всю линию целиком: тянуть она начинает уже из тебя.

На трёх узлах у меня сошлось, чему я даже обрадовался.

Пять узлов дались с натяжкой. Две связки я подогнал на глаз, а «на глаз» в расчёте выходит тот же шов на живую нитку. Держится, пока не потянешь.

На восьми не сошлось вообще.

Я переписал всё заново, аккуратно, столбиком. Мимо. Поменял порядок узлов, развёл стоки, увёл приёмник в середину, и всё с тем же результатом. К третьему часу ночи в тетради у меня стояла такая чаща значков, что в ней впору заводить дичь, для охоты, а ответ выходил один и тот же бессмысленный: линия либо глохла на четвёртом узле, либо выдавала приход больше, чем есть фона во всём квартале.

И главное, я не понимал где… Ошибка пряталась от меня целиком, хотя всё до последнего значка написал своей же рукой.

Три ночи, четыре варианта, всё в мусор; в одном месте тетрадь я прорвал карандашом от нажима.

Медную стружку я сдвигал локтем к стене, где за три ночи набрался целый валик. Из той же меди выходили пластинки под мёртвые варианты, и копились они у лампы. Четыре штуки, каждая стоила мне денег. За стеной у соседей до полуночи бубнил сериал, под который считалось не хуже и не лучше.

К концу третьей ночи я перестал злиться. Смёл стружку со стола в ладонь, ссыпал в пустую баночку из-под пюре. Медь денег стоит, потом переплавлю. Сел и принялся думать спокойно, будто задача не моя и горит не у меня.

Я не артефактор.

Дома этому учили в отдельной башне двенадцать лет, из которых первые четыре года к меди и близко не подпускали. Устроены такие люди иначе: от сошедшегося расчёта они получают то же, что я от вставшей на место кости. С полевого лекаря спрос короткий, начерти якорь да сними боль, а дальше начинается чужая работа. Позором это никто не считал.

Дома я бы просто дошёл до соседней башни, положил на стол задачу и деньги, а через неделю забрал расчёт с чужой подписью в углу.

Здесь мне идти некуда, вот и вся сложность…

И только на этом месте, на четвёртый день, до меня дошло, что задачу я всё это время ставил себе не ту.

Учиться считать цепочки мне незачем, нужен человек, который это уже умеет.

Приходила эта мысль ко мне и раньше, ещё в ноябре, над первыми пятью медяшками. Сесть бы да посчитать сеть на весь район, по-человечески, только считать я не умею. Тогда она заглянула лениво, между делом, я от неё отмахнулся, а теперь вернулась и села напротив.

А следом подоспело второе соображение, от которого стало неловко, потому что таких людей тут как грязи. Я третий месяц сижу на лекциях, где мимо меня гоняют формулы позаковыристее моей вязи, куратор мой считает молекулы, которых никто в глаза не видел, и попадает. А расчётом у них тут занимаются мальчишки моего возраста, и называется это «домашка».

Я и смотрел на них всё это время глазами студента перед зачётом, а надо было глазами заказчика, который приходит с задачей и деньгами.

Завтра, решил я, поспрашиваю у своих, кто из знакомых умеет считать сложное. Полина знает всех и вся, Дима наверняка учился в школе с каким-нибудь гением. Зачем мне это, объяснять не стану, придумаю что-нибудь про проект. Про проект тут верят во всё.

На этом умный человек лёг бы спать.

Я вместо этого выгреб три заготовки.

Расчёт на трёх узлах сошёлся, я проверил его дважды, и мне до зуда хотелось увидеть хоть какой-то результат за три угробленных ночи, так что резал до полуночи. На третьей пластинке рука у меня уже подрагивала. Дима спал в наушниках, серый полосатый сидел на подоконнике и следил за резцом, как приёмная комиссия.

Три медяшки я разложил на столе треугольником, как считал, и толкнул каплю силы в первую.

Вязь налилась зелёным, и я успел обрадоваться.

Потом свет по первой пластинке дёрнулся, будто его потянули за край, и метнулся ко второй быстрее, чем должен был. И я, дурак, вспомнил ровно в эту секунду, что четвёртый узел у меня уже стоит…

За батареей, в полутора метрах, куда я сам его засунул ещё в ноябре. Стоит он замкнутый и тихий, сам по себе, а линия рядом такого не разбирает, гребёт всё, до чего дотянется.

Линию мотнуло. Поток пошёл по кругу, разогнался и ударил в стык, рассчитанный на три узла и на спокойное поле. Меня рвануло к столу, потому что канал был открыт и тянуло через него. Рёбрами я въехал в столешницу, стружка брызнула из-под локтя. Медь на второй пластинке потемнела, повело её прямо на глазах, вязь оплыла, как воск у фитиля.

По руке до плеча прошло горячим, в глазах мигнуло. Я успел накрыть первую пластинку ладонью и оборвать подачу рукой раньше головы, как зажимают хлещущую артерию.

Тихо стало сразу, а в комнате несло калёной медью, то бишь деньгами, которые я только что сжёг…

— Бро-о?.. — промычал Дима, не просыпаясь.

— Медь уронил. Спи.

— А-а…

Он повернулся к стене.

Вторая пластинка остыла чёрной и корявой, годилась теперь разве что в назидание самому себе. Две другие уцелели, а стружка и та выглядела бодрее меня.

Я сел на кровать и прислушался к себе честно, сверху вниз, ничего себе не прощая.

Резерв показал ноль, дело житейское, отлежусь и наберу. Только сейчас там было хуже, чем пусто: канал саднил, как ободранная ладонь. Стоило потянуть даже ту крохотную сотую, что копилась в комнате сама, и отдавало тем же горячим.

Ручеёк тёк, а взять его я не мог…

Полночи я так и пролежал на спине, разглядывая трещину на потолке, похожую на реку с притоками. Меня ровно и терпеливо ломило, за окном мело…

Свой предел я знал всегда и очень точно, две сотни лет он лежал на одном и том же месте. Столько-то раненых за ночь, а вот с этой раной уже поздно, извини, парень. Честный предел, привычный, и стыдиться его мне в голову не приходило.

А сегодня нашёлся новый, и совсем не там, где я его ждал: упёрся я в собственную голову.

Ну и ладно, умный человек в такой ситуации идёт и спрашивает, а я после сегодняшнего как раз готов побыть умным.

Осталось выяснить у кого…

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Маг-целитель в… обычном мире?! #2