Переписать судьбу 2 Диана Курамшина 1800 год. Лондон — город, где театры со сверкающими люстрами соседствуют с узкими, зловонными улочками, где богатство и блеск соприкасаются с бедностью и опасностью. «Юная» Элис, наконец, покидает провинциальное поместье и приезжает в столицу с мыслями о кондитерской империи. Но прежде, чем аромат свежей выпечки сможет привлечь первых покупателей, ей предстоит столкнуться с реальностью большого города: сомнительными риэлторами, высокомерием столичного общества и представителями городского дна. Но стоит ещё и учитывать маховик сюжета, что добавит героине множество острых ощущений. ВТОРОЙ ТОМ ДИЛОГИИ ==================== ПЕРЕПИСАТЬ СУДЬБУ 2 ПЕРЕПИСАТЬ СУДЬБУ 2 Глава 1 Тринадцатое января тысяча восьмисотого года выдалось ясным, но промозглым. Мороз был несилён, где-то около нуля. По привычным мне меркам так и вообще, считай, теплынь. Однако пронизывающий северо-западный ветер гнал по просёлкам редкий снег, цеплявшийся за голые ветви и каменные изгороди. Наша карета (а папочка от щедрот своих выделил на нашу доставку в столицу экипаж с Джеком на козлах) скрипела колёсами по подмёрзшей дороге, и каждый толчок отзывался в пассажирках... вернее, в наших филейных частях. И если Джанет старалась делать вид, что не замечает боли в отбитой зад… мягком месте, то я еле слышно материлась, вызывая у старшей сестры недовольство. Она уже устала меня стыдить и потому хмурилась. Ибо на мой резонный ответ, что, «кроме нас двоих этого никто не слышит», твердила: «Это – плохой тон». Но увы… моему афедрону было на тон решительно начхать. К тому же боль порою стреляла уже и в поясницу, а какие муки может причинить это место, я представляла себе слишком хорошо. Деревушка Фламстед быстро осталась позади, и впереди раскинулись холодные равнины Хартфордшира, где изредка мелькали слегка припорошённые снегом деревья. За стеклом открылись пасторальные виды: белые поля, местами исчерченные следами овец, копошащихся у копен соломы под надзором пастуха в шерстяном плаще, что, подняв воротник от ветра, прикладывался к бутылке и прятал ту в карман. М-да… Зимняя дорога вызывала уныние. А чёрные пятна ворон на фоне бледного неба не улучшали моего и без того отвратного настроения. – Жаль, что мы не взяли никакой книги в экипаж, – вдруг сказала Джанет, зябко кутаясь в шерстяной платок, что предусмотрительно подготовила для нас Хилл. – Можно было бы почитать и не пришлось бы пялиться от скуки на птиц. – Да уж… – произнесла задумчиво, – этим бы ты, конечно, закрыла мой рот ненадолго. Но, боюсь, я бы всё равно прерывалась, дабы выразить своё «восхищение» качеством поездки. – Потерпи… зато скоро Лондон… – мечтательно заявила сестра и прищурилась. Видимо, представила себе его шумные улицы, витрины лавок и, конечно же, встречу с семейством Бёрли. Перед отъездом Фанни все уши нам прожужжала о том, что ждать приглашения не стоит, а нужно самим заявиться в дом к Сомерсетам (где, по словам прислуги, наверняка остановится мистер Джон с другом) на правах хороших знакомых. Попытки старших сестёр убедить мать, что так не делается в свете, не привели к успеху. Если вспомнить сюжет, жёстко напоминать о себе всё-таки придётся. Потому как вращаться нам предстоит в разном обществе. Не говоря уже о территории обитания. Вскоре и Редборн остался далеко позади. Мы сидели молча, каждая – думая о своём. М-да… А книга всё-таки была бы неплохим вариантом скоротать время. Около полудня остановились в придорожном трактире, чтобы дать отдых лошадям. Здание местного общепита было темноватым, низким, с каменными стенами и обшарпанными ставнями. Не чета «Коту и утке». Мистер Рэстик содержит своё заведение в идеальном порядке. Особенно в последнее время, когда клиентов избыток. Однако внутри придорожного трактира царила активная жизнь: густой запах пива и поджаренного мяса смешивался с теплом огромного камина-очага и гулом голосов. Мы устроились за длинным деревянным столом вместе с семейством дяди. Как раз удачно освободилось место недалеко от огня. Тётушка Маргарет вместе с няней занимались детьми, так что дяде Эдварду пришлось довольствоваться нашим с Джанет обществом. – Лондон встретит уж получше, чем здешняя погода, – сказал он, отпивая эль. – Теплее. Правда, не обещаю, что смогу часто сопровождать вас, но несколько театральных представлений мы точно посетим. В остальных местах, думаю, Маргарет сможет составить вам компанию. – Я бы хотела сразу по приезде посетить с вами посредника, дядя, – произнесла я, стараясь незаметно помассировать спину. – Завтра нет… я должен буду проверить контору и склады… а вот в среду… думаю, я смогу составить тебе компанию. Перед отъездом я уже беседовала с родственником. Он, честно говоря, сильно сомневался в успехе моего предприятия в столице. По его словам, помещение в Мэйфейр мне было не по карману, а открывать что-то подобное в Сити не стоит, ибо основная часть заинтересованных покупателей находится именно в Вест-Энде (западная окраина). За соседним столом спорили два купца: один в синем камзоле с серебряными пуговицами, другой в поношенном сером дорожном сюртуке. Их голоса перекрывали шум. – Цены на сахар из Вест-Индии никуда не годятся! – горячился первый. – Да это же грабёж! – Сами виноваты, что хотите лакомств, – язвительно заметил второй. – Пусть ваши жёны обойдутся без засахаренных фруктов к празднику. Я, слушая краем уха, сжала руки под столом. Слова «сахар» плюс «цены» звучали для меня как ножом по сердцу: ведь это один из основных ингредиентов для кондитерской. Не считая, конечно, шоколада. – Может, всё-таки тебе стоит построить своё здание в Хартфордшире, чем пытаться так скоро покорять столицу? – спросил дядя, превратно истолковав мой задумчивый вид. М-да… сравнить нашу «сельскую местность» и Лондон по возможностям… Это просто… Даже если начать с населения. Сейчас в столице и окружающем её предместье проживало… тадам-м… больше миллиона человек. Да-да… и это не шутка. Полноценный миллион с гаком. Всё-таки к этому моменту городу исполнялось без малого два тысячелетия. И с того дня, как его основали римляне в первом веке нашей эры, он только рос. Населён он был, правда, неравномерно. Но и тут виновата история. Вот такой вот выверт. Место, когда-то известное как Лондиниум, сейчас лишь часть Лондона и называется Сити. Ага… если в переводе, то просто «город». Хоть сёстры Бёрли и кривились, называя его Ист-Эндом (восточной окраиной), на самом деле это денежный центр империи. Тут живут деловые люди (купцы по-нашему) в отличных каменных домах. Правда… немного скученно. Сити когда-то окружала внушительная каменная стена ещё римской постройки, сильно пострадавшая во время норманнского нашествия. Так что в центре «города» было весьма элитно, а вот вокруг остатков стены и располагались основные трущобы. Новым завоевателям развернуться в черте «города» было негде, так что они стали строиться за поворотом реки, дальше на запад. В Вестминстере. Сначала, естественно, королевский дворец находился почти в «чистом поле». Затем вокруг стали появляться дома высшей аристократии. Но и другим отпрыскам «голубых кровей» хотелось иметь хоть небольшую недвижимость недалеко от венценосной особы. Потому умные землевладельцы весьма богатого семейства Гросвенор подсуетились и начали возводить кварталы для состоятельных аристократов. До нашего времени в центре этой территории существует площадь Гросвенор и рядом лежащая улица с таким же именем. Это район Мэйфейр (странно что за ним сохранилось старое название, когда-то на этом пустыре проводились майские ярмарки). Элитное место. Тут царит роскошь. И естественно, вокруг стали появляться престижные магазины и заведения типа клубов и кофеен. И даже в двадцать первом веке известны улицы Пикадилли, Регент и Бон-стрит, что вместе с Гайд-парком образуют квадрат вокруг лакшери-района. Лондон постепенно рос, а учитывая эру открытий и морскую экспансию… рос стремительно. Так что вскоре два конца города соединились. Даже наличие речушки Флит, что разделяла два «Энда», не помогло. Теперь столица начинает увеличиваться дальше, захватывая постепенно и южный берег Темзы. Но… мешает то, что в наличии имеются только два моста. Это в моё время, если посмотреть на Лондон сверху, то реку пересекают мосты чуть ли не каждые сто метров. Сейчас, как выяснилось из слов дяди, есть всего два. Один Вестминстерский, рядом с палатой лордов. А второй – напротив Сити. Каменный, и дядя этим особо гордился. Хоть и построен он был ещё в двенадцатом веке, на месте старого римского. А вот «королевский» был до недавнего времени деревянным. И естественно, как вы думаете, где живёт старшая сестричка Бёрли, у которой брат с другом и должны остановиться в Лондоне? На улице Гросвенор! Правда, не рядом с площадью. Не в самом центре. Но Сомерсетам хватило ума не продавать жильё в таком месте, даже учитывая тяжёлое финансовое положение. Полагаю, именно эта недвижимость и была решающим фактором, что Маргарет Бёрли вышла замуж за такого странного субъекта с денежными проблемами. Хотя… думаю, фамилия Сомерсет тоже сыграла свою роль. В этот момент к нашему столу подошёл высокий молодой мужчина в офицерском морском мундире. Он снял шляпу и слегка поклонился. – Прошу прощения, – сказал он приятным баритоном. – Позволите представиться? Капитан Джеймс Рэдклифф. Увы, оказалось, что мест в ближайших дилижансах нет, а мне крайне необходимо попасть в Лондон к завтрашнему утру. Не сочтёте ли вы возможным оказать мне любезность и позволить занять место в одном из ваших экипажей? Джанет настороженно взглянула на него, тогда как глаза детишек тут же загорелись, и они даже замолчали, позволив и тётушке с няней послушать ответ. Дядя Эдвард, слегка кашлянув, вежливо поклонился в ответ. Хоть он и считался всего лишь представителем среднего сословия: горожанином и торговцем, но по уровню капитала мог легко перещеголять аристократа средней руки. Потому всё семейство было одето хоть и не вычурно, но весьма небедно. Да и наличие сразу трёх личных, а не арендованных карет говорило о многом. Поэтому офицер, скорее всего, посчитал, что имеет дело со знатью, и решил напроситься в сопровождение. – Сэр, наша карета не так просторна, как военный фрегат, – сказал дядя, – но, думаю, храбрым морским офицерам и теснота не помеха. Я не удержалась и улыбнулась, а Джанет покраснела и поспешила сделать вид, что рассматривает кружево на рукаве. Дядя проявил достойную учтивость, но тут возникла заминка с распределением пассажиров. В детскую его не посадить: оба сиденья почти превращены в кровати для удобства мелких. К нам с сестрой? Так это нонсенс. Две незамужние девушки. Дяде с тётей? Маргарет сама любила путешествовать полулёжа. Пришлось тётушке перебираться к нам, а мне с Джанет тесниться на одной стороне. Кареты снова тронулись в путь. Лошади ритмично цокали копытами по тракту, из их ртов валил пар, и время от времени Джек, закутанный в утеплённый плащ, щёлкал кнутом, подгоняя их. Я не отрывала взгляда от окна, чтобы не впасть в оцепенение. Тётя Маргарет зацепилась языками с сестрой, обсуждая последние театральные премьеры и участвующих в постановках актёров. – Жаль, что Джон Кембл уже не играет Гамлета, моя дорогая Джанет, – вздыхала тётушка. – Это было неподражаемо. Какая экспрессия. – Он вообще ушёл со сцены? Это печально, – вторила сестрёнка. – О нет! Но ему же за сорок, так что теперь мы увидим его в «Короле Лире», – успокоила её женщина, стараясь более удобно устроиться на множестве подушек. – А Сара Сиддонс? Мы прошлый раз видели её в «Друри-Лейн»[1], и я просто плакала. Тут тётушка принялась перечислять постановки, в которых пресловутая Сара принимала участие. Увы, мне ни прозвучавшие имена, ни названия спектаклей (ну, кроме «Короля Лира») ничего не говорили, так что я не собиралась принимать участие в беседе. Потому тяжело вздыхала и глазела в окно. Сначала дорога всё так же тянулась между полями и пустошами. Снег местами лежал ровным ковром, местами таял, открывая чёрную землю и прошлогоднюю жухлую траву. Вдалеке, на пригорках, чернели крошечные деревушки: каменные дома с соломенными крышами, узкие церкви в виде осадных башен. Нормандское, а вернее католическое наследие прошлого. У ворот одного хутора ребятишки в грубых шерстяных плащах пасли стаю гусей и смеялись, провожая взглядом господские кареты. Взор зацепился за мельницу у небольшой речушки. Колесо натужно крутится, всё в снегу. Пасторали вокруг постепенно отошли на второй план, а мысли перешли к предстоящему приезду в Лондон. Что ждёт в большом городе? Как встретят дальние родственники, к которым Фанни требовала зайти, чтобы поддержать общение? А самое главное, найду ли я возможность для открытия кондитерской? Тут неожиданно прозвучало имя нашего нового попутчика, капитана Рэдклиффа. Оказывается, дамы перешли на обсуждение мировых новостей. Война с Францией занимала умы всех – и военных, и простых обывателей, включая торговцев. Я вполуха слушала рассуждения тётушки, которые она почерпнула из слов мужа. Всё-таки в столицу ежедневно прибывало огромное количество кораблей, в том числе и военных. Да и самих войск в округе прибавилось. – А всё же, – сказала Маргарет, чуть развалившись на сиденье, – Лондон ныне куда безопаснее, чем в начале девяностых. Тогда всякая улица гремела от беспорядков, а теперь, милые леди, могу вас уверить, что стража зорко следит за порядком. Я широко распахнула глаза. – Стража? Ты имеешь в виду военные патрули? – Они тоже… Правда, те больше в Вест-Энде. Но и магистрат расстарался. Одно время… – сделала паузу женщина, глядя на заснеженный лес за окном, – нельзя было пройти по Лондону без вооружённого сопровождения. Особенно по вечерам, без опасения быть ограбленным. Даже верхом на лошадях разбойники промышляли. Воровали шляпы и парики через открытые окна карет или запрыгивали на крышу и проламывали её. Мы с Джанет ошарашенно переглянулись. – Говорят, – продолжила тётушка, нагнувшись к нам поближе и понизив голос до шёпота, – у самого короля Георга[2] отобрали пряжки от обуви и мелочь во время прогулки по Кенсингтонским садам. Представляете! В этот момент мы дружно прыснули. – А уж посещать казни на площади… или там… бродячий цирк, так, значит, верно лишиться кошелька и украшений. Ближе к вечеру пейзаж стал меняться: поля и рощи уступали место редким каменным постоялым дворам, заборы тянулись длиннее, а дорога стала шире и оживлённее. Всё чаще попадались фургоны с товарами, крестьяне с корзинами, торговцы, спешившие в столицу к рынкам. К сумеркам показался пригород: огромные огороженные площадки с обилием скота, высокие, в несколько этажей, каменные дома, вдалеке над серым небом поднимался дым – дыхание великого города. К тому времени, как колёса кареты загрохотали по мощёным камнем улицам Лондона, солнце уже скрывалось, и туман, подсвеченный редкими фонарями, заволакивал город серым пологом. Вечерний мороз лишь чуть приглушал запахи, но не мог их изгнать. Воздух был густ от смеси угольного дыма, конского навоза, пива и жареного мяса. Иногда к ним примешивались сладковатые ноты патоки и пряностей – от уличных лотков, где торговали выпечкой, или небольших магазинов с тростниковым сахаром из Вест-Индии. Узкие улочки Сити с трудом вмещали движение: их края были застроены двух- и трёхэтажными домами с нависающими над проезжей частью верхними этажами. Из-за этого создавалось ощущение, будто стены сжимают дорогу, и карета, скрипя, проходит впритирку с другой, едва не задевая боками. На перекрёстках раздавались окрики кучеров: – Посторонись! Дорогу господам! – Эй, не гони так, увалень, лошадей задавишь! Толпа жила своей жизнью: у редких прилавков с факелами стояли женщины в шерстяных платках; у дверей таверн гремели кружки, и запах эля тянулся на улицу; мальчишки-подмастерья, перепачканные сажей, бегали меж прохожих, предлагая дешёвые свечи. Джанет нахмурилась, втянув голову в капюшон, – шум и теснота угнетали её. Я же, напротив, восторженно прилипла к окну, стараясь не пропустить ни одной детали. Наконец-то оживлённый город с ночной жизнью. Но вскоре взгляд снова натыкался на менее приглядные сцены: то на уличного нищего, укрывшегося под аркой, то на мальчишку, юрко тянущего кошелёк из кармана невнимательного джентльмена. Карета медленно пробиралась вперёд, и с каждой улицей город казался всё более шумным, плотным и противоречивым: великолепие лавок и сырость подворотен, аромат пряников и смрад конюшен, звон колоколов ближайшей церкви и крики торговцев, предлагающих горячие каштаны. Лондон принимал нас в свои объятия – шумные, душные и полные обещаний. Надеюсь, мне удастся здесь не только выжить, но и построить свой бизнес. ---- [1] «Друри-Лейн» (Theatre Royal, Drury Lane – Королевский театр на Друри-Лейн) – старейший из непрерывно действующих театров Великобритании. В XVII – начале XIX в. считался главным драматическим театром британской столицы. [2] Георг III (4 июня 1738 — 29 января 1820) – король Великобритании. Глава 2 Кареты свернули на более широкую улицу, где шум постепенно стихал, а вместо простых домов и лавчонок стали попадаться массивные здания с каменными фасадами и строгими линиями. Здесь царила уже иная жизнь – деловая, расчётливая, менее назойливая, но не менее напряжённая. – Вы пока выгружайтесь, – сказал дядя Эдвард, высунувшись из своего экипажа и указывая рукой на скромный подъезд. – Я сейчас отвезу капитана Рэдклиффа в порт и вернусь. Смит! Помоги дамам! – обратился он уже к вышедшему на лестницу мужчине в чёрном сюртуке и уехал. Перед нами возвышался трёхэтажный каменный дом, типичный для богатого Сити, но всё же производивший впечатление солидности и надёжности. Его фасад был строг, без излишних украшений: гладкие каменные стены, высокие прямоугольные окна с тяжёлыми ставнями, широкая дверь из тёмного дуба с латунным кольцом. Над дверью висела кованая вывеска с золотыми буквами: Travis & Co. Colonial and Domestic Trade. Первый этаж занимал магазин – просторный торговый зал, в чьих витринах можно было различить аккуратные пирамиды банок с чаем, бочонки с пряностями, стеклянные сосуды с алкоголем и свёртки сахара. В воздухе витал слабый аромат корицы, табака и сушёных фруктов. Несмотря на позднее время, магазин всё ещё работал. У входа дежурили приказчики – серьёзные молодые люди в жилетах, с записными книжками в руках. Второй этаж был отведён под контору дяди. В окнах виднелись силуэты писцов, склонившихся над массивными конторками. Скрип пера и шелест бумаг, должно быть, не стихали там ни днём, ни вечером. Иногда с улицы доносился звон колокольчика, когда кто-то входил в контору с бокового входа с очередной сделкой или счётом. Третий этаж занимали покои семьи. Там жили дядя Эдвард с супругой и детьми. И теперь должны были поселиться мы с Джанет. Дом, несмотря на деловую строгость фасада, внутри хранил уют семейного гнезда. Когда кареты остановилась, приказчики поспешили помочь дамам выйти. Мы поднялись по каменной лестнице отдельного входа, и тяжёлая дверь с глухим скрипом распахнулась. Внутри нас встретил прохладный, но чистый холл: тёмные панели дуба по стенам, узкий ковёр вдоль пола, лестница с резными перилами, уходящая наверх. На третьем этаже при входе имелся небольшой зал для ожиданий, где на стенах висели карты колоний и заморских торговых путей, а в углу стоял глобус, тёмный от времени. Всё это словно напоминало: хозяин дома – не просто торговец, а человек, держащий руку на пульсе деловой жизни империи. Для сестёр Стонтон, привыкших к сельскому поместью, это, наверное, было по-своему величественно и чуждо. Весь этот шум улиц и каменная строгость делового дома, где всё было проникнуто духом торговли, расчёта и порядка, а особенно отсутствие сада, зелени и чистого воздуха заставляло Джанет хмуриться. Я же огляделась вокруг с блеском в глазах. – Здесь везде пахнет… корицей, – тихо прошептала Джанет. – Здесь пахнет делами, – восторженно поправила я сестру. Не знала, что у дяди можно разжиться какими-то нужными для меня ингредиентами. Ну держитесь, мистер Тревис! Таких скидок на товар вы ещё никому не давали! Тётушка Маргарет решила лично проводить племянниц до комнат. При этом начищенный до блеска паркет немного скрипел под её ногами. – Вот здесь, милые, – сказала она, остановившись перед двумя смежными дверями. – Не роскошь загородного поместья, но, смею надеяться, вам будет удобно. Я получила светлую комнату с окном на улицу. Из-за этого внутри слышался звон колокольчиков, стук копыт и возгласы торговцев, что раздавались в Сити, кажется, круглосуточно. Комната была невелика: узкая кровать с медными шишечками на изголовье, у окна – маленький письменный столик, возле стены – шкаф для платьев. На столике стоял канделябр. Половину другой стены занимал неглубокий камин. Его заботливо затопили, но, видимо, недавно, так как комната ещё не прогрелась и была довольно прохладной. Вслед за мной сюда стали заносить вещи. Джанет досталась соседняя спальня, чуть просторнее. Окна её выходили во двор, где возвышались склады и сараи. Здесь было тише, и сестра вздохнула с облегчением: она ценила покой. В её комнате, помимо кровати, стоял туалетный столик с зеркалом в тяжёлой раме, небольшой комод и кресло с высокой спинкой, обтянутое тёмным сукном. Тётя Маргарет распорядилась, чтобы служанка принесла грелки для кроватей и кружки горячего молока с пирогом – январский холод пробирал даже сквозь каменные стены. Видимо, почувствовала, что гостевые спальни ещё толком не прогрелись. – Мы не можем похвастаться просторными покоями, – заметила она, поправляя на плече шерстяную шаль, – но здесь скоро будет тепло. Есть мне сейчас вообще не хотелось. Постоянная тряска отбила весь аппетит. Так что, приведя себя в порядок (благодарение Всевышнему, у дяди тоже имелся ватерклозет на жилом этаже) и дождавшись, когда кровать немного согреется, просто вырубилась. Жизнь в доме подчинялась ритму торговли. С рассветом этажи наполнились шумом: внизу открыли магазин, подъезжали экипажи, звенел колокольчик на двери. На втором этаже постоянно хлопали двери, в холле разносили кипы бумаг и мешки с образцами товаров. Для нас же утро началось в столовой третьего этажа. Там стоял тяжёлый дубовый стол, застеленный белой скатертью, на котором подали кашу, хлеб, масло, холодную птицу и крепкий чай. Я поначалу дёргалась от шумов снизу, но вскоре привыкла кушать под небольшой гул. Дяди уже не было дома. К посреднику, или по-нашему – риелтору по поводу помещения под возможную кондитерскую отправимся с ним только завтра, так что мы всем женским составом решили прогуляться. По идее, Элис никогда прежде не была в столице, так что мне решили её «показать». Учитывая, что в моё время город был старше уже на двести с лишним лет, я с удовольствием согласилась. Утро в Сити начиналось не с пения птиц, а с гулкого скрипа телег, стука копыт и окриков торговцев. Солнце ещё не поднялось высоко, и над крышами домов висел лёгкий туман, в котором таяли крики: – Свежие яйца! Свежие яйца! – Газеты! Последние новости с континента! Мы вышли из дома вместе, но тётя по дороге заглянула в контору, а также в магазин, где приказчики торопились расставить новые товары на прилавке. Она надеялась, что муж уже успел вернуться с инспекции по складам. Но не срослось. На улице было людно. Узкая проезжая часть, едва вмещавшая две кареты, теперь кишела пешеходами, собаками, мальчишками с корзинами и уличными торговцами. Мимо нас медленно протянулся фургон, нагруженный бочонками. Лошади сопели, сбивая копытами грязный снег, а из-под полога тянуло сладковатым запахом патоки. На углу улицы стоял старик в замызганном плаще и предлагал бумажные конусы с горячими каштанами. У него над жаровней клубился дым, и запах поджаренной корки смешивался с ароматом угля. Дядя жил на Грейсчёрч-стрит, что пересекала Сити с севера на юг, упираясь в мост. Недалеко находился существующий даже в моё время Лиденхолльский рынок, построенный на месте римского форума. Я крутила головой и почти не узнавала город. По рассказам тёти я осознавала, где нахожусь, да и крыша собора Святого Петра давала неплохой ориентир. Но… в моё время это место – сердце делового центра Лондона – было в основном покрыто стеклом и бетоном. Мы повернули вниз, к Темзе. И тут же потянулись не очень приятные запахи: от конюшни и от канавы, по которой текла в реку грязная вода. Несколько мальчишек играли, кидая палки прямо в лужи, и брызги едва не долетели до подола Джанет. Сестра нахмурилась и поджала губы: в Лондоне трудно сохранить безупречный вид, даже просто пройдясь по улице. Наше внимание привлекла толпа у дверей книжной лавки. Там юный разносчик размахивал свежей газетой: – Таймс! Читайте о переговорах с Францией! Последние вести из Вест-Индии! Дядя порою говорил, что новости для Лондона – почти такой же товар, как чай и сахар. И мы теперь сами видели: каждый торговец, каждый клерк держал в руках газету. – В этом городе всё движется, – сказала тётушка Маргарет вполголоса, глядя на бесконечный поток людей. – Здесь даже воздух не стоит на месте. – И это прекрасно! – горячо ответила я. – Здесь столько всего! Я уверена, мы найдём подходящее место для моей кондитерской! Тётя мягко положила руку мне на плечо. – Не спеши, дитя. Лондон как море: будешь неосторожна, и он поглотит тебя. Мы спустились к реке. Шум и гул Сити постепенно перетекал в другой глубокий, размеренный рокот – голос Темзы. Вскоре перед ними открылся вид – бурое зимнее течение реки, тяжёлое и широкое, словно стальная лента под серым небом. Над водой стелился лёгкий туман, и голоса лодочников отдавались эхом. – Вот она, – тихо сказала тётушка, остановившись. – Настоящая артерия Лондона. Прямо перед нами возвышался Лондонский мост, уже перестроенный. Сейчас он не мог похвастаться рядами домов над пролётами, что славились своими лавками. После очередного пожара его расширили и теперь это просто широкая улица над водой, где кипела жизнь. Шли люди, ездили кареты и то и дело мимо прогромыхивала очередная телега. Мы медленно перешли на южный берег. Прежде чем вернуться, я повела всех к бордюру и, затаив дыхание, всмотрелась вдаль. Там, в туманной дымке, поднимались шпили соборов и церквей, острые, как стрелы. Особо выделялись массивные башни Тауэра, строгие и тёмные, будто напоминавшие каждому: здесь власть, здесь сила, здесь история крови и корон. С берега поднимался тяжёлый запах реки – влажный, солоноватый, с привкусом рыбы и дыма. На воде покачивались баржи и лодки с опущенными парусами (чтобы было удобно проходить под мостом), гружённые углём, дровами, бочками. Лодочники перекрикивались, кто-то ругался, кто-то смеялся, и крики их, словно птицы, взлетали в небо. Вечером все собрались в гостиной. Там висели картины с видами портов и кораблей – дядя Эдвард был горд своим участием в морской торговле. У камина стояло высокое кресло хозяина, где он, как правило, читал газеты с последними новостями и биржевыми сводками. Нам с сестрой предложили пользоваться гостиной в любой момент, когда мы пожелаем. Сейчас же я села у окна с книгой о путешествиях, Джанет – за стол с письмом, которое тщательно выводила аккуратным почерком. Тётя открыла клавесин, стоявший в углу, и начала играть что-то негромкое, придавая вечеру уют. – Ну как погуляли? – поинтересовался дядя, закрыв газету. И, выслушав наш отчёт, заявил, налив себе бокал портвейна: – Привыкайте, девочки. Лондон суров, но даёт всё, если уметь хватать возможности. А ты, – он посмотрел на меня, – должна научиться держать равновесие между своим происхождением и требованиями этого города к деловому человеку. Я кивнула, но… не говорить же родственнику, что никакие условности не удержат меня от возможности открыть элитную кондитерскую. Джанет же лишь чуть сжала руки на коленях. Она, как никто, понимала, что это возможность для меня получить деньги. И больше не зависеть от крохотного приданого. На следующее утро за завтраком я так пристально смотрела на дядю, что мужчина чуть не подавился. – Я всё помню, Элис… – сказал он, прокашлявшись. – Как только выйдем из-за стола, то сразу одевайся к выходу. Если мужчина думал, что этим успокоил меня, то зря. Я всё равно изредка кидала на него взгляд, мысленно поторапливая. И даже долгое питьё чая, что дядя проделывал, закрывшись от нас газетой, наконец закончилось. Через полчаса после этого мы вышли из дома. Благо дядя, видя мой яростный взгляд, решил не усугублять и не зашёл в контору. Предложив руку, он усадил меня в карету, и мы направились к реке, затем проехали Лондонский мост и спустились в южную часть города, где воздух был гуще, а толпы плотнее. Здесь улицы становились уже, запахи – сильнее, а торговцы куда назойливее. Мясники выкладывали на крюках окровавленные туши, зазывалы зычными голосами предлагали пироги, жареную рыбу или дешёвое пиво. На перекрёстках мальчишки выкрикивали свежие газеты, а где-то рядом звучала дудка бродячего музыканта. Я с любопытством оглядывалась, стараясь всё запомнить: вот так Лондон жил, дышал, кричал двести лет назад. Наконец мы добрались до конторы агента по помощи в аренде. Узкая вывеска над дверью гласила: Mr. Humphreys, Properties for Let, а внутри пахло старой бумагой, свечным воском и мокрым пальто. Господин Хамфрис, низенький человек с лоснящимся лбом и слегка маслянистой улыбкой, встретил нас подобострастным поклоном. – Рад служить мистеру Тревису и его… юной леди. Вас интересуют квартиры внаём? – Это моя племянница. – На этих словах агент сально улыбнулся. – И она хочет открыть своё дело. Хамфрис удивлённо моргал какое-то время, затем хмыкнул и произнёс: – Уверяю вас, у меня найдётся помещение, подходящее для любых торговых целей! Он разложил на столе несколько планов и карту города. – Вот, например, помещение в Саутуарке, рядом с рынком. Просторно, и цена умеренная. Я наклонилась, взглянула сначала на план помещения, затем на карту. М-да… помещение, конечно, приличного размера. Можно и прилавки нормально разместить, и для пекарни останется достаточно места. Но… месторасположение… улица тесная, дома скученно стоят друг к дружке, да и находится сие «пространство мечты» на южном берегу. Кто тут будет моими первыми клиентами? И если в Редборне я работала в основном на заказ и заинтересованные лица сами находили меня, то тут вряд ли так получится. Сначала нужно сделать себе имя. А потом можно и «в Китай» завод переносить. – Это не подходит, – сказала я тихо, но уверенно. Агент оживился: – Но зато выгодно, мисс! Много лавок, людно, движение… Дядя Эдвард нахмурился, но промолчал, давая мне самой набить свои шишки. – А как насчёт Мэйфейр? – спросила я, перебивая агента, и строго взглянула на него, не давая продолжить нахваливать отвергнутое мною помещение. Тот замялся, захлопал глазами. – Мэйфейр, мисс?.. Ах, это уж… Совсем другой уровень. Цена там такая, что даже ваш уважаемый дядя… – Он кашлянул, взглянув на Эдварда. – Вряд ли сочтёт её благоразумной. Я не смутилась, лишь задумалась, прикрыв глаза, и старалась представить себе карту Лондона. – Тогда Сохо, – произнесла, открыв глаза. – Думаю, что там достаточно много как аристократов, так и торговцев. Нам нужно место именно там. Если не на центральных улицах, как Марлборо или Брюэр, то хотя бы на пересечениях. – Хорошо хоть не на Регент-стрит хочешь… – проворчал еле слышно дядя. Хамфрис снова заёрзал, переставляя бумаги. – В Сохо… да, есть несколько лавок, но… они дороже, чем в Саутварке. – Не дороже, чем потерять клиентов в тёмном переулке, – холодно ответила я. – Да и кто из солидных людей сюда придёт? Дядя посмотрел на меня с едва заметной улыбкой. Он явно не ожидал от своей родственницы такой деловой твёрдости. Хамфрис, видя мою решимость, тяжело вздохнул и начал перебирать свёртки. – Хорошо. У меня есть сведения об одном помещении на Бридал-лейн в Сохо. Старый дом, фасад выходит прямо на улицу. Следует подремонтировать, но место оживлённое. Если угодно, могу устроить вам осмотр через пару дней. Нужно уточнить с поверенным владельцев последние данные. Я улыбнулась и кивнула. Обратную дорогу до дома почти не запомнила. В мыслях же составляла план действий: небольшой ремонт, закупка оборудования и ингредиентов, наём персонала… А вот это небольшая проблема. Пришлось тут же начать пытать дядю о том, как лучше всего нанимать персонал в столице, и о его опыте в этом деле. Оказалось, что проще всего взять… чёрных работников. Их в Лондоне сейчас очень много. Особенно тех, кто сражался в Америке на стороне англичан и вынужден был уехать. Здесь они не были рабами, но положение их от этого не становилось легче. Рынок труда вообще изобиловал иммигрантами: из Индии, Франции (они в основном были представлены гугенотами и даже издавали свою газету) и Чехии... вернее, Австрийской империи. Эти вообще обосновали в Челси огромную общину. Ну и конечно… ирландцы. В общем… все ехали в столицу, будто она резиновая… Глава 3 Маргарет Тревис, видимо, подхватила у Фанни болезнь под названием «не дадим гостям скучать и дня», и на следующий вечер мы оказались приглашены к торговому партнёру дядюшки. Благо жил тот недалеко, и мы решили прогуляться. Тут всего-то расстояние в несколько улиц до пристанища мистера и миссис Блэкторн. Сити… это вообще большая «деревня». Снаружи их дом мало отличался от десятков других каменных зданий: серый фасад, прямые линии окон, тяжёлая дверь, гулкие ступени. Всё казалось суровым и деловым. Но стоило переступить порог, как перед глазами открылась роскошь – вычурная, почти кричащая. В гостиной стены были оклеены зелёными обоями с золотым узором, зеркала в тяжёлых резных рамах удваивали пространство, а на каминной полке выстроились фарфоровые фигурки из Китая. Потолок украшала люстра с десятками свечей. Всё здесь словно старалось доказать богатство и вкус хозяев, но скорее выглядело напоказ, чем элегантно. Сидя в кресле, обитом материалом горчичного оттенка, я приглядывалась к стенам со столь ярким лиственным цветом и никак не могла понять, что меня в нём смущает. Даже почти не прислушивалась к разговорам дам, что развлекали нас в ожидании других гостей. К обеду же собралась солидная компания, и всех позвали в столовую. Как-то так получилось, что, начхав на этикет, мужчины расселись за длинным столом ближе к хозяину, и, едва были поданы первые блюда, разговоры сразу пошли о делах. – Курсы акций Ост-Индской компании вновь колеблются, – сухо заметил мистер Блэкторн, поправляя очки. – Говорят, из-за штормов задержался очередной груз. – И на сахар это тоже влияет, – подхватил другой коммерсант, – цены растут, а поставки из Вест-Индии не покрывают спрос. – Всё из-за войны, – вмешался третий. – Пока французы хозяйничают на континенте, торговле не быть спокойной. Корсары лягушатников держат нас в напряжении. Голоса мужчин звучали ровно, рассудительно, сдержанно – в их тоне не было страсти, только расчёты и цифры. Я, естественно, села поближе к ним и слушала, стараясь запомнить, о чём идёт речь, правда, в основном разговоры были сухими и мало что мне говорили. Совсем иное происходило на другом конце стола. Женщины, собравшиеся вокруг миссис Блэкторн, оживлённо о чём-то спорили, со вздохами и смехом. Устав от малопонятных мне обсуждений чьего-то коносамента, решила прислушаться к дамам. – Ах, вы слышали, что мадемуазель Лидделл явилась на бал в Мэйфейр в платье прошлого сезона? – воскликнула одна из них. – Это было настоящим позором! – Да, и перо в её причёске было безвкусным, – добавила другая, – все модистки теперь только и говорят об этом. – Да… девицы из провинции, – с пренебрежением усмехнулась третья, – приезжают в Лондон и воображают, что им достаточно простенького наряда. Они, видно, не понимают, что здесь ценят моду, а не деревенские вкусы. Эти слова были сказаны с таким холодным превосходством, что у Джанет загорелись щёки. Она наверняка приняла все эти слова на наш с ней счёт. Я сидела молча и ехидно ухмылялась. Боже, дамы… какие дешёвые наезды… Я уже хотела вставить какую-нибудь колкость, но встретилась взглядом с тётей и заметила её отрицательное движение головой. Тяжело вздохнув, опустила взгляд на тарелку и решила не портить Маргарет отношения с друзьями. Мы-то вскоре должны уехать, если только задуманное мною дело не станет успешным. Но боюсь, даже в случае удачного результата отец, скорее всего, захочет оставить здесь надёжного управляющего и постарается вернуть меня в родные пенаты. Возрастом я ещё не вышла для самостоятельной жизни. Как ни странно, но уязвлённое самолюбие что-то подтолкнуло в моих мозгах, и я вспомнила, что так смутило меня в этих ярких обоях. «Парижская зелень» – смертельная краска, яркий оттенок которой получался из-за использования в её составе мышьяка. С одной стороны, требовалось предупредить хозяев о возможных проблемах нахождения в ядовитой комнате, а с другой… кто-то внутри нашёптывал, повторяя все те гадости, что они говорили о нас с сестрой. В конце концов, решила сказать потом тётушке, пусть сама решит, стоит ли спасать партнёров мужа. Обед завершился десертом: фруктами и жидким шоколадом. Мужчины продолжали обсуждать контракты и корабли, женщины – наряды и слухи. Для нас же этот визит стал первым знакомством с обществом Лондона (хоть и не высшим) и сразу показал, как много нам предстоит выдержать и сколько ещё сделать, чтобы хоть немного соответствовать местным запросам. Перед сном, я сообщила Маргарет свои подозрения об обоях семейства Блэкторн и, не сдержавшись, предложила ничего им не говорить, женщина немного смутилась и порекомендовала потратить завтрашний день на поход по магазинам. Модистку она уже вызвала, и нам с Джанет пошьют платья для похода в театр, а вот для дома и соседей следует прикупить готовые. На следующий день за завтраком тётушка поставила мужа перед фактом, что девушкам непременно нужно приобрести новые платья: «хотя бы пару простых, но по-лондонски сшитых, чтобы не выглядеть белыми воронами». Дядя с удовольствием выделил сопровождающего – молодого приказчика Томаса, «честного и надёжного», хоть и слегка смущённого обязанностью вести барышень по улицам столицы. Карета доставила нас к началу Чипсайда – шумной торговой «артерии» Лондона. Здесь всё кипело жизнью. Неширокая мостовая гудела от звона копыт, шума колёс и выкриков. С обеих сторон тянулись лавки и магазины. Золотые вывески ювелиров сверкали в зимнем солнце: Mr. Brown, Goldsmith, Harrison & Sons, Jewellers. В витринах лежали ожерелья и кольца, заманчиво переливаясь. Джанет, едва взглянув, ахнула, а я же, взяв сестру под руку, повела в сторону, чтобы не слишком задерживаться у стекла. Томас, важно приосанившись, объяснял: – Чипсайд – сердце Сити. Всё, что нужно настоящему лондонцу, можно найти здесь: от галантереи до лучших шляп. По пути даже встретилась кофейня с зеркалами и кружевными занавесками в окнах. Сквозь стекло были видны дамы с пёстрыми шляпками, оживлённо беседующие за чашкой шоколада. Из дверей тянуло сладковатым ароматом корицы и сигарным дымом. На каждом углу мальчишки выкрикивали заголовки свежих газет: – Новости из Франции! Бонапарт вновь в Италии! – Рост цен на сахар и чай! Их тонкие голоса тонули в общем гуле улицы, но всё равно врезались в слух. Мы шли осторожно, прижимая муфты к груди, оглядываясь вокруг с любопытством и лёгкой тревогой. Джанет отмечала шум, давку, бесконечные взгляды людей, а я – отсутствие серьёзной выпечки и специализированных магазинов с шоколадными конфетами. Томас привёл нас к лавке готового платья на Флит-стрит. Над дверью висела расписная вывеска с изогнутыми буквами: Mrs. Winthrop’s Ready-Made Gowns. В витрине красовались два манекена: один – в нежно-голубом шёлке с высоким поясом, другой – в бледно-розовом муслине с вышивкой. Внутри пахло ладаном, тканями и слегка пылью. Модистка – невысокая сухопарая женщина в тёмном наряде – встретила нас холодным поклоном, сразу же окинув взглядом с головы до ног. – Могу предложить несколько готовых моделей, – сказала она с лёгкой тенью пренебрежения, будто сразу определила как провинциалок. – Впрочем, и прошлогодние можно подогнать… Джанет едва заметно нахмурилась, но я шагнула вперёд. – Мы хотели бы примерить вот этот голубой и ту пыльную розу. Томас, смущённо потупив глаза, остался в сторонке, пока я, схватив хозяйку магазина за предплечье, потянула её в сторону примерочной. Там было тесновато, зеркало в тяжёлой раме стояло у стены, а под ногами скрипел дощатый пол. Модистка принесла выбранные наряды и позвала девушку, чтобы та помогла нам с одеждой. Я решила быть первой. Сняла пальто и повернулась к помощнице, предоставив ей возможность скоро меня разоблачить. Затем та ловко надела на меня голубое платье, поправив складки. Движения её были спокойными, уверенными, без жеманства. – Село неплохо, – пробормотала модистка, зайдя в примерочную, когда её позвала девушка, и помогла той немного заколоть ткань на спине булавками. Я встала перед зеркалом, внимательно посмотрела на себя, потом слегка раздвинула плечи и произнесла твёрдо: – Подойдёт. Это как форма для солдата. Я не собираюсь гнаться за модой, но, если в Лондоне судят по платьям, пусть подавятся. Модистка удивлённо подняла брови: не часто шестнадцатилетние барышни так разговаривали. Джанет, наблюдая, едва заметно улыбнулась. Ей, видимо, казалось, что младшая сестра в последнее время вообще сошла с ума. – А розовое? – спросила сестра, протягивая руку к другому платью. – Примерь, если ничего получше не найдём, возьмём его для тебя. Примерка второго прошла даже быстрее. Муслин мягко облегал фигуру Джанет, делая её элегантной, вышивка подчёркивала свежесть лица. Я посмотрела на неё и спокойно сказала: – В этом можно пойти к соседям. Но нужно что-то ещё поискать. Мы берём оба. – Но, мисс… – начала модистка, словно желая возразить о цене. Я спокойно посмотрела на неё и произнесла, не поднимая голоса: – Деньги есть. Вы не беспокойтесь. Мы в состоянии всё это оплатить. Томас, до этого стоявший в стороне и переминавшийся с ноги на ногу, даже раскрыл рот от удивления. Затем подошёл ко мне и тихо произнёс на ухо. – Мистер Тревис дал мне с собой двадцать фунтов. Если вам нужно… – Не знаю, посмотрим, есть ли тут ещё нормальная одежда или придётся прогуляться до другой модистки. Услышав, что у нас нет проблем с финансами, хозяйка принялась передвигаться более шустро. Тут же появились несколько более спокойных и солидных моделей, которые я решила сначала надеть на сестру. Та тихо отнекивалась, говоря, что одного платья ей достаточно, бывать много в гостях она не собирается, а мне вскоре самой понадобятся деньги для кондитерской. Я же прервала этот поток неловких слов и подтолкнула к помощнице. Джанет примеряла платья очень смущённо. Когда я шагнула к ней и поправила складку на подоле, то сказала вполголоса: – Ты пойми. Если мы хотим, чтобы нас воспринимали в свете, нужно выглядеть презентабельно. Модистка, желая понравиться, сменила выражение лица на более почтительное и с готовностью согласилась отправить покупки в дом мистера Тревиса. Я снова накинула пальто, поправила муфту и, выходя из лавки, бросила коротко: – Посмотрим, будут ли нас теперь считать «деревенщинами». Вышли из лавки уже в приподнятом настроении. Редкий для января солнечный свет золотил мокрую мостовую. Воздух был свежим, с лёгким морозцем, и мы решили идти обратно пешком. Томас вышагивал рядом и радовался прогулке. Видимо, нечасто выпадал такой день, когда можно отвлечься от дел в конторе и провести его в приятной женской компании. На Флит-стрит кипела жизнь. Торговцы выкрикивали цены на горячие пироги, у кофейни спорили два джентльмена, а уличный мальчишка предлагал свежую газету, громко крича: – Распущена исполнительная директория Гельветической республики! Я шла медленно, разглядывая витрины лавок, где красовались ленты, перчатки и новые шляпы. Нужно было уловить общий стиль новинок сезона, чтобы подобрать нам с сестрой к платьям подходящие аксессуары. Это не менее важно, чем наряд. Джанет же опиралась на мой локоть, держа под мышкой небольшую сумочку с немногочисленными оставшимися деньгами и кружевным платком – подарком матери. Она вообще не смотрела по сторонам, отрешённо отдавшись своим мыслям. – Надо будет написать ещё раз… и в этот раз попросить дядю, послать его с кем-то из мальчишек-посыльных… – тихо проговорила она, явно задумавшись. Ответа на отправленное ею по приезде письмо в дом Сомерсетов до сих пор не было. Как поняла из бормотания сестры, она грешила на почтовую службу[1], но никак не на нежелание мисс Бёрли продолжать с нами общение. Мы уже свернули к более тихой улочке, когда резкий толчок заставил Джанет вскрикнуть. Сумочку рванули из её руки. – Вор! – вскрикнула я, оборачиваясь. Перед нами мелькнула худощавая фигура мальчишки в рваной куртке. Он ловко скользнул сквозь толпу, петляя как крыса, и уже почти скрылся в переулке. Томас рванулся следом, но в тот же миг из-за угла вышел знакомый силуэт в военном плаще. Капитан Джеймс Рэдклифф собственной персоной. Его движения были быстрыми, выверенными: одним шагом он перегородил дорогу воришке и резко схватил его за воротник. Мальчишка дёрнулся, попытался вырваться, но мужчина поймал и сжал его руку так, что тот взвыл. – Ну-ка, милый друг, – сказал Рэдклифф спокойно, но с таким холодом в голосе, что воришка тут же замер. – Верни то, что тебе не принадлежит. Мальчишка со всхлипом протянул сумочку. Капитан взял её, чуть склонил голову и, дождавшись, когда мы подойдём поближе, протянул в нашу сторону. – Ваша собственность, мисс Стонтон. Джанет побледнела, взяла сумочку и прижала её к груди. – Благодарю вас… капитан, – её голос дрожал. Я шагнула вперёд и заговорила, пока сестра покрывалась красными пятнами от смущения: – Как удачно, что вы оказались поблизости! Нам невероятно повезло… – И взглянула, прищурившись, на Томаса. Ведь всё случилось только благодаря тому, что наш охранник «ловил ворон», наслаждаясь солнечным деньком. Рэдклифф улыбнулся уголком губ, и в его взгляде мелькнула тень иронии. – В Лондоне редко бывает «удачно». Тут скорее всегда нужно быть настороже. Томас обиженно надулся и принялся разглядывать носки своих ботинок. Капитан отпустил мальчишку, только слегка подтолкнув его: – Ступай. Но если ещё раз попадёшься – будет хуже. – И воришка, юркнув в толпу, исчез. – Дамы, – сказал Рэдклифф, слегка поклонившись, – позвольте вас проводить. Лондон слишком опасен для прогулок без надёжного спутника. Я бросила взгляд на сестру. Та всё ещё держала сумочку обеими руками, но в глазах уже появлялась здравость размышления. Глазами потребовала её решения. Она всё-таки старшая. – Мы будем рады, капитан, – сказала Джанет чуть тише, чем обычно. Путь до дома продолжился уже вчетвером под недовольное, но тихое бурчание Томаса. Вечером в доме дяди Тревиса царила привычная деловая основательность: массивный дубовый стол был накрыт белоснежной скатертью, серебряные подсвечники отбрасывали мягкий свет, а блюда с жареной птицей, овощами и подливками источали аппетитные ароматы. Капитан Джеймс Рэдклифф, приглашённый в качестве почётного гостя, сидел по правую руку от Джанет. С первого взгляда было ясно: он намеревался посвятить ей всё своё внимание. Каждое слово обращал к ней, каждый жест сопровождал едва заметным наклоном головы. – Надеюсь, после утреннего происшествия вы уже оправились от испуга, мисс Стонтон? – спросил тот, чуть приглушив голос, словно это была беседа только для неё одной. Она слабо улыбнулась, но её взгляд уплыл куда-то вдаль, будто за пределы освещённой комнаты. – Благодарю, капитан… Всё в порядке, – ответила сестра рассеянно, передвигая кусочек мяса с одного края тарелки на другой. Я, уловив смущённую паузу, живо вступила в разговор, наклонившись вперёд: – А расскажите, капитан, как вы оказались в наших краях? Ведь, наверное, в Лондоне вас ждут куда более важные дела, чем помощь двум провинциалкам на улицах Сити. – Вы удивитесь, мисс Элис, но именно случайные встречи и делают жизнь в Лондоне интересной. А что до дел – они всегда подождут, – усмехнулся в ответ мужчина. Тётушка с дядей переглянулись: оба едва заметно улыбнулись, как люди, видевшие уже немало подобных сцен. В их взглядах мелькало нечто вроде: «Ну вот, наконец-то в доме появились новые перспективы». Я же сыпала вопросами дальше – о походах, о морских сражениях, о том, как выглядит Франция с палубы английского корабля. Капитан охотно отвечал, его глаза снова и снова возвращались к Джанет. Но она слушала вполуха, погружённая в собственные мысли. Лишь один раз Джанет подняла взгляд, посмотрела на капитана прямо и серьёзно: – Вы, как я поняла, слишком часто рискуете жизнью, сэр, – тон её был непривычно строг. На миг за столом воцарилась тишина. Рэдклифф чуть приподнял бровь, но затем ответил ровно: – Разве не в этом долг мужчины – рисковать, когда это нужно? Джанет отвела взгляд, снова пряча его в тарелке. Я поспешила разрядить атмосферу. – А нам остаётся лишь радоваться, что иногда такие мужчины оказываются рядом, когда рвут сумочку из рук всякие проходимцы! Все засмеялись, в том числе и капитан, хотя его взгляд постоянно возвращался на Джанет. ---- [1] В 1516 году Генрих VIII создал Королевскую почту. Глава 4 На следующее утро, когда Лондон ещё только оправлялся от ночной сырости и густого тумана, я в сопровождении дяди Эдварда и его старшего приказчика Найджела отправилась в Сохо. Район этот был известен своими шумными улицами и непрекращающейся торговлей: лавки модных портных соседствовали с известными сапожными мастерскими. – Смотрите по сторонам, мисс Элис, – тихо заметил Найджел, сидящий рядом в карете. – Даже в Сохо кошелька вмиг лишиться можно, если зазеваться. Я лишь усмехнулась. Я не Джанет…, и ты по Таиланду или Индии в третьем тысячелетии не путешествовал. Вот где воровство поставлено на поток, и оглянуться не успеешь. Сама же с любопытством скользила взглядом по фасадам домов: кирпичные стены кое-где обветшали, низкие окна красовались облупившейся краской на рамах, золотые вывески лавочников, над которыми подрагивали фонари, потемнели. Да и запахи смешивались в невообразимый коктейль: табачный дым, смола, пиво и сладковатые пряности. Нас встретил агент, мистер Хамфрис. Его сопровождал невысокий щеголеватый мужчина в тёмном сюртуке и до блеска начищенных ботинках, он тотчас заулыбался, как только мы сошли. – Позвольте рекомендовать вам мистера Годдарда, – представили нам молодого человека. – Он специализируется на районе Сохо и имеет весьма солидный список клиентов. Ага… то есть ещё один посредник, желающий на нас подзаработать… – Ах, мистер Тревис! Какое удовольствие познакомиться с вами! И разумеется, это честь – служить столь очаровательной молодой даме, – произнёс тот с глубоким поклоном. – Оставим любезности, мистер Годдард, – сухо отозвался дядя. – Показывайте, что у вас есть. Первое помещение оказалось в переулке. Низкий дом с двумя окнами, в которых ещё угадывались прежние решётки. Внутри пахло сыростью, потолок был низковат, а через пол пробивался холод. Всё бы ничего… но сырость меня очень напрягла. Я даже прошлась вдоль стен, стараясь рассмотреть наличие плесени. – Но арендная плата весьма умеренна, – поспешил заметить агент. Я повторно обвела помещение строгим взглядом. – Здесь сыро и тесно. Сюда никто не зайдёт ради покупки. Нам нужно место, где человек задержится не только из необходимости, но и ради атмосферы. Мистер Годдард кашлянул, но улыбку не потерял. – Разумеется, мисс. У меня есть и другое предложение. Следующий дом стоял уже на более оживлённой улице. На первом этаже широкое окно, где легко можно было бы устроить витрину, просторный зал, потолки выше. Правда, стены требовали ремонта, и с улицы в помещение доносился непрекращающийся шум – крики торговцев, стук копыт и лязг колёс. – Сюда хоть людей потянет? – пробормотал неуверенно дядя, окидывая помещение прищуром. Я задумчиво постучала пальцами по подоконнику, потом обернулась к агенту. – Это уже лучше, хоть без плесени. Но я хочу, чтобы вы нашли в Сохо что-то нестандартное. На улице, где движение людское не прекращается ни днём, ни вечером. Нам нужно место, которое само по себе будет работать на заведение. И… с окном, достаточно широким для витрины с пирожными и шоколадом. Годдард даже бровями не повёл, только кивнул и записал что-то в свою книжицу. – Ваши пожелания будут исполнены, мисс. В скором времени я представлю вам лучшие варианты. Когда мы вышли снова на шумную улицу, дядя усмехнулся в усы: – Умеешь ты говорить с этими лисами, Элис. Прямо как я в своё время с оптовыми поставщиками сахара. – Раз уж открываю кондитерскую, то сделаю её такой, чтобы туда ходили не из жалости к терпящему убытки владельцу, а ради лакомства, – я улыбнулась чуть упрямо. На следующий день мистер Годдард явился к дому дяди Тревиса ранним утром, правда, уже в одиночестве, словно стремился искупить вчерашнюю неудачу. Словесные реверансы и сияющая улыбка агента не скрывали главного: в Сохо пока подходящего варианта не нашлось. – Однако, мисс Стонтон, господин Тревис, – произнёс он торжественным тоном, – Лондон обширен, и я позволю себе предложить вам несколько достойных помещений в других районах. Дядя лишь хмыкнул, поправил цилиндр и жестом велел садиться в экипаж. Я же, напротив, оживилась: агент светился, значит, подобранные варианты должны быть более подходящими. Ну уж точно без плесени. Годдард бесспорно заметил, как я принюхивалась к стенам. Первым пунктом стал Блумсбери[1]. Улицы здесь были просторнее, дома солиднее, чем в тесном Сити. Фасады, хоть и строгие, выглядели респектабельно. Агент указал на угловое помещение в доме из красного кирпича. – Тут прежде находилась лавка по продаже книг, – пояснил он. – Просторные окна, а аренда умеренная. Оглядела зал. Помещение было чистым и просторным. Никакой влажности и в помине не было. Наоборот, сухое и приятное помещение. Даже ремонт не нужен. И свет разливался по помещению щедро, но улица была тихой. Слишком тихой. – Красиво, но сюда не потянется народ, – задумчиво произнесла я. – Нам нужна живая улица, а не библиотечная тишина. Далее направились в Холборн[2]. Улица оказалась оживлённой: кареты, телеги, толпы пешеходов. На одном перекрёстке торговцы выкрикивали цены на яблоки и чулки, чуть дальше слышались голоса газетчиков. Помещение, которое предложил агент, находилось в длинном доме с узкой витриной. Внутри пахло древесиной, а в углу находилась лестница на второй этаж, где агент предлагал устроить контору. – Холборн славится движением, – уверял Годдард. – Здесь мимо проходят сотни людей ежедневно. – Проходят, да не задерживаются, – возразил дядя. – А Элис нужны покупатели. Я задумчиво посмотрела в окно на шумную улицу. В принципе неплохо для начала. Да, не Сохо, что граничит с Мэйфейр, но рядом. С одной стороны. С другой… слишком близко к бедным кварталам. Хотя это ещё не Уайтчепел, район трущоб и отребья. Тот находится с другой стороны Сити. Но тоже хорошего мало. – Может быть, но здесь слишком тесно, – озвучила я совсем не то, о чём беспокоилась. Последним пунктом стал Ковент-Гарден[3]. Стоило войти на площадь, как я остановилась: рынок гудел, словно улей. Повсюду сновали продавцы цветов, овощей, фруктов, лавки с лентами и перчатками, уличные музыканты, кричащие мальчишки. – Вот здесь всегда людно, – с энтузиазмом произнёс Годдард, указывая на здание недалеко от рынка. – Помещение просторное, с двумя окнами. Немного шумно, зато покупателей не сосчитать. Всё как вы хотели. Агент открыл нам дверь и пригласил вовнутрь. Я зашла и улыбнулась. Здесь пахло свежестью, а не плесенью. И людей вокруг действительно много. Многообещающее место. Я бы открыла кондитерскую именно тут. – Аренда будет высокой, – заметил дядя, нахмурившись. – Но мы сможем вернуть её за счёт обилия покупателей, – уверенно ответила, рассматривая потолки. – Лучше чуть дороже, но место с хорошим клиентопотоком. Годдард просиял: он чувствовал, что наконец нашёл то, что нужно заказчику. – Займусь переговорами, мисс, – заявил он, степенно поклонившись. Я вышла на улицу и вдохнула запахи Ковент-Гардена: сладость пряностей, терпкий аромат кофе и гул голосов. Всё здесь казалось куда ближе к желаемому, чем тёмные закоулки Сохо. В доме на Грейсчёрч-стрит стояла тёплая тишина зимнего вечера. За окнами скрипел редкий снег, уличный шум гасил холод, и только свет фонаря, пробиваясь сквозь стекло, мерцал на стенах гостиной. Мы с дядей оживлённо рассказывали родным о Ковент-Гардене, жестикулировали, словно всё ещё находились в гуще толпы. – Там достаточно оживлённо! Представьте, тётушка, витрина с моими пирожными будет выходить прямо на площадь! Люди не смогут пройти мимо. Маргарет сдержанно улыбалась, поправляя свой чепец. – Звучит заманчиво, Элис… – Но ты должна помнить: аренда там огромная, – вставил свои пять копеек дядя. – Да пусть! – горячо перебила я. – Это в Хартфордшире можно начать на задворках города, но не в столице. Если думать о том, чтобы привлечь покупателей из Мэйфейр, то прятаться в сыром переулке ради экономии – не вариант. На диване, чуть в стороне, сидела Джанет. Она слушала, но её пальцы машинально крутили край письма от Лиззи, лежавшее на коленях. Оно пришло сегодня утром. – Ты слишком спешишь, Элис, – сказала сестра тихо. – Лондон обманчив. Сегодня рынок шумен и весел, а завтра может опустеть из-за слухов, болезней или новой моды. Нужно быть осторожнее. Я надулась, но спорить не стала. Только нервно задышала с возмущением. Кто тут мне будет рассказывать, как нужно правильно выходить на рынок… Мне… Тётушка решила переменить тему, смягчить напряжение. – К слову, девочки… – Она подняла взгляд от вязания. – А что, если пригласить капитана Рэдклиффа к нам на ужин? Такой благородный молодой человек, к тому же знакомый… Я одобрительно улыбнулась: неужели можно разорвать сюжетную линию? Вот это будет подарок! Но Джанет резко подняла глаза. – Не нужно, – произнесла она. Голос её звучал твёрдо, даже чересчур. – Он слишком занят своими делами. – Но ведь он, кажется, проявляет к тебе особое расположение… – мягко заметила тётушка. Сестра отвела взгляд. – Это неважно. Вот тебе раз! Неужели Джанет всё-таки что-то чувствует к тому рыжему недоразумению? Видимо, не желая больше обсуждать капитана, сестра пересела за стол поближе к свечам и принялась писать. То ли ответ средней сестре, то ли вновь напоминание семейству Бёрли. Утро через пару дней было ясным, и в воздухе витал запах угля и свежего хлеба – Лондон просыпался. Я вновь ехала с дядей и мистером Годдардом. Сегодня мы собирались встретиться с поверенным, представляющим интересы владельцев понравившегося помещения в Ковент-Гардене. Мистер Хартвелл оказался сухим человеком лет пятидесяти. В узкой каморке конторы, заваленной бумагами, он выслушал предложение, но едва заметно покачал головой. – Простите, мисс, – произнёс он, глядя на меня поверх очков, – но аренду я не могу предоставить барышне. Торговля – дело серьёзное, а женщины… женщины… ненадёжны. Сегодня им вздумается кондитерскую открыть, а завтра – бросить. Я почувствовала, как от возмущения становлюсь пунцовой. – Сэр, вы даже не видели моих планов! Да, к тому же у меня уже есть небольшое дело в Хартфордшире, и работаю я усерднее любого столичного бизнесмена. Хартвелл лишь пожал плечами: – Вот видите, мисс… Вчера Хартфордшир, сегодня – Лондон… А завтра куда отправитесь, выйдя замуж? У нас порядок простой: договор заключается либо на имя мужчины семьи, либо вообще не заключается. Дядя Тревис, до этого молчавший, негромко откашлялся и наклонился ко мне, прошептал: – В таком случае, может, заключим договор на моё имя? Всё-таки ты моя племянница… или хочешь, вызовем Эдмунда. Хотя афишировать, что лавка принадлежит аристократам, не стоит. Я молча сжимала и разжимала руки в перчатках и тихо, но нервно произнесла: «папа». – Если для подписания договора прибудет отец мисс Стонтон, это вас устроит? – выпрямившись, громко поинтересовался дядя. – О, вот это другое дело! – оживился поверенный, сразу потянувшись к бумагам. – Раз у вас имеется надёжный представитель мисс, можно обсудить условия. Пока мужчины разговаривали, больше не обращая на меня внимания, я молчала, еле сдерживаясь, но на улице не выдержала: – Это возмутительно! Почему я, готовая платить огромные деньги, должна прятаться за именем отца? Ладно у нас в деревне… но я считала, что в столице всё более цивилизованно. Дядя усмехнулся в усы: – Таков мир, Элис. Тут важна не твоя хватка, а то, чтобы рядом стоял мужчина с подписью. Я, помолчав, твёрдо заявила: – Как же мне всё это надоело... Когда наконец эта чертова эмансипация наступит? Дядя посмотрел на меня, хлопая глазами, и неожиданно рассмеялся. Вечером этого же дня приехала модистка, чтобы примерить новые платья. Комната после её прибытия оказалась завалена блестящими тканями: шёлк, атлас, кружева. Неожиданно запахло лавандой, мелом и горячим утюгом. – Ах, милые мисс Стонтон, – защебетала дама, поправляя на мне платье, – в этих нарядах вы произведёте впечатление даже в Мэйфейр! Джанет получила платье бледно-голубого цвета с лёгкой вышивкой по корсажу. Я – бледно-лиловое, с узкими рукавами и лентами на плечах. – Видишь, Джанет, – усмехнулась я, поправляя складку, – вот мы уже выглядим как настоящие столичные штучки. Кажется, у мисс Бёрли было даже похуже. Сестра лишь покачала головой, но в её глазах мелькнула тёплая улыбка. Пока ждали приезда мистера Стонтона для решения вопросов с документами, решили сходить в театр, благо проблем с билетами не было. Здание на Друри-Лейн поражало своим великолепием. Огромная колоннада, вокруг сияют фонари, работники в ливреях. У входа теснились кареты, кучера окликали друг друга, а дамы в меховых накидках, опираясь на кавалеров, поднимались по ступеням. Внутри – гул голосов, свет люстр, запах свечного воска и пудры. Ложи были украшены бархатом, оркестр настраивал инструменты. Тётушка, гордо расправив плечи, вела нас под руки. – Сегодня вы должны показать себя во всей красе, – прошептала она. И действительно: взгляды мужчин скользили по нам, особенно по аппетитной фигурке Джанет. Я тоже старалась держаться уверенно, шла, чуть приподняв подбородок, хотя… тут тебе не Хартфордшир, где почти всё было почти по-домашнему. На сцене началась пьеса «Школа злословия» Шеридана, и зрительный зал стих, но я уловила шёпот из соседней ложи: – Кто эти юные барышни? И усмехнулась про себя. Лондон начинал интересоваться новыми лицами... Когда занавес опустился на антракт и оркестр заиграл лёгкий мотив, публика оживилась. В перерыве зал словно превратился в отдельный мир: все направились в фойе, где выстраивались у столиков с напитками, слышался звон бокалов и шёпот разговоров. – Самое время показаться, девочки. – Маргарет, сияя довольством, повела нас по галерее. – Здесь не меньше половины лондонского общества. У полупустого бокового столика мы натолкнулись на пару пожилых дам в жемчужных ожерельях и с надменно приподнятыми подбородками. Те смерили нас изучающими взглядами. – Ах… новые лица… – протянула одна. – Откуда, интересно, к нам прибыли эти барышни? – Явно из провинции, – с лёгким нажимом ответила вторая, едва заметно улыбаясь. Джанет отвернулась, делая вид, что не слышит. Общаться с непредставленными людьми было не принято. Но меня подмывало ответить, так что я не сдержалась и произнесла. – Повезло нам, сестрица, появиться на свет в Хартфордшире… Прекрасное место, где с рождения учат ценить хорошие манеры. Дамы переглянулись, словно не ожидали такого хамства с моей стороны. Да и ответила я вроде как не им… так что они какое-то время хлопали глазами. Неожиданно к нам подошёл молодой джентльмен в чёрном фраке, с тростью и изящным галстуком. – Позвольте представиться, мистер Генри Фитцморис, – произнёс он, слегка кланяясь и больше обращаясь к тётушке, но глядя на сестру. – Я вижу, Лондон приобрёл очаровательных новых жемчужин. Тётушка представила нас в ответ. Мужчина явно был очарован Джанет, но та, всё ещё погружённая в свои мысли, ограничилась холодной улыбкой. Я же, чтобы не дать разговору повиснуть в воздухе, подхватила тему: – Мы только начинаем знакомиться с городом, мистер Фитцморис. Возможно, вы посоветуете, какие места ещё стоит посетить, кроме «Друри-Лейн»? ---- [1] Блумсбери – район в Лондоне, на северо-восток от Сохо. [2] Холборн – район в Лондоне, на восток от Сохо. [3] Ковент-Гарден – район в Лондоне, на юго-восток от Сохо. Глава 5 Тем временем Джанет отошла к окну, откуда виднелись огни улиц, и задумчиво смотрела вниз, на суету карет. Взгляд её был далёк от блеска антрактных улыбок. Чтобы не оставлять её одну, я встала рядом, предоставив тётушке «удовольствие» общаться с молодым человеком. Вскоре к нам подошла молодая дама в ярко-алой накидке – миссис Кавендиш, известная своими сплетнями (это мы узнали от «милых» старушек по соседству, пока женщина направлялась к нам). Она смерила наши платья внимательным взором. И, совершенно не заботясь тем, что мы не представлены, заявила: – О, вы заказали наряды у миссис Пирсон? Я сразу узнала складку на рукаве. Ах, она шьёт восхитительно, хотя и не всегда держит сроки… И словно между прочим, добавила: – Интересно будет увидеть, как молодые барышни из провинции обоснуются в Лондоне. Здесь ведь… нужны покровители. Не поняла, у нас на лбу, что ли, написано, что мы из деревни? Выглядим так точно получше некоторых сегодняшних зрительниц. Так что я ответила с лёгкой улыбкой: – В Лондоне, насколько понимаю, нужны лишь деньги... и допуск в общество… Остальное приложится. Миссис Кавендиш чуть прищурилась, а тётушка, подошедшая в этот момент, едва заметно сжала мою руку. Не хватало ещё устроить склоку в общественном месте. Вскоре оркестр возвестил о скором продолжении представления. Публика потянулась к своим местам. Я заметила, что несколько мужчин бросили на нас заинтересованные взоры, что-то выспрашивая у мистера Фитцмориса. Сестра неожиданно остановилась и проводила взглядом знакомый силуэт – стройную фигуру в бледно-жёлтом платье. «Кто это, интересно, – подумала я, – что Джанет уставилась на неё с таким видом». Сестра уже хотела окликнуть даму, но та, словно почувствовав её взгляд, резко отвернулась и, будто спеша, растворилась в потоке гостей, направлявшихся к противоположному ряду лож. – Что-то случилось? – тихо спросила я, заметив, как Джанет замерла. – Мне показалось, я видела мисс Бёрли… Но, возможно, ошиблась. – Или она не захотела, чтобы ты увидела сегодня её брата? – с сожалением предположила я. Джанет невольно усмехнулась. – Вполне возможно. В Лондоне, говорят, много красивых девушек с хорошим приданым. Больше стоять в фойе мы не могли и под присмотром тётушки направились в ложу. Зал постепенно затих, зазвучала увертюра. Но Джанет больше не слушала музыку, она задумчиво смотрела куда-то вдаль. И не обращала внимания на направленные на неё заинтересованные взгляды молодых мужчин. Когда занавес опустился после второго акта, лакей с золотыми галунами постучал в дверь ложи и подал на подносе визитки. – От месье Деверо, сударыня. И вот ещё – от миссис Годвин, приглашение на музыкальный вечер. Тётушка восхищённо вздохнула, аккуратно перевернув карточки. – Смотри, Джанет! Вас приглашают! Вот и первые светские визиты! Теперь я понимаю, почему дядя предпочёл отправить нас одних. Получалось, тут были две аристократки в сопровождении «дуэньи». Если бы появился мистер Тревис…, то оказалось бы, что в театр пришёл богатый… но торговец с женой и племянницами. И никакого прорыва в столичный свет бы не получилось. Видимо, заметив немного потухший взгляд Джанет, родственники решили дать ей возможность встретиться с её сердечной привязанностью. Сестра кивнула рассеянно. Её взгляд снова скользнул по залу, но бледно-жёлтое платье так и не мелькнуло больше ни разу. Наша карета катилась по вечернему Лондону, скользя между тускло освещёнными витринами и редкими прохожими, торопящимися домой. После театра город казался другим: притихшим, чуть усталым, будто сам смаковал только что увиденное представление. Влажный туман стелился по мостовой, фонари отражались в подмерзающих лужах, и пар от дыхания лошадей смешивался с запахом угля. Тётушка Маргарет сидела напротив нас, прижимая к груди веер, и не скрывала восторга: – Ах, какое представление! Какие актёры! И публика – самое лучшее общество столицы. А эти визитки! – Она почти торжественно развернула ленту, перевязанную вокруг пухлой стопочки. – Месье Деверо, миссис Годвин, даже миссис Уэскотт! Джанет, дорогая, это просто великолепно! Я наклонилась вперёд и ехидно уточнила: – Что вы такого наговорили этому Фитцморису? Мы получили больше десятка приглашений! – Я повернулась к сестре. – И на музыкальный вечер, и на чай у миссис Деверо, и на суаре у какого-то господина из парламента! Это даже не начало сезона! Но Джанет слушала вполуха. Она рассеянно глядела в мутное окно, за которым мелькали силуэты домов. Мысли её, скорее всего, вернулись к призраку мисс Бёрли. – Джанет? – мягко коснулась её руки тётушка. – Ты устала, милочка? – Немного, – ответила та, улыбнувшись. – Просто... слишком много впечатлений за один вечер. – Ах, это пройдёт, – ободряюще махнула веером миссис Тревис. – Лондон сначала утомляет, потом увлекает, а затем уже не отпускает. Когда мы вошли в дом, на третьем этаже ещё горел свет в кабинете дяди. Сквозь приоткрытую дверь виднелись стопки бумаг, перья, чернильницы и полусгоревшие свечи. Эдвард Тревис, как всегда, был за своим столом – сосредоточенный, деловой, будто весь остальной мир его не касался. За поздним ужином обсуждение вновь вернулось к визиткам. Тётя, сияя, читала вслух каждую и делала пометки, а Джанет, помешивая ложкой чай, лишь изредка вставляла замечания. – Я думаю, – сказала наконец тётушка, – что начать стоит с музыкального вечера у миссис Годвин. Там всегда собираются приличные люди. И, Джанет, милая, тебе стоит выбрать платье поярче – в прошлый раз ты выглядела чересчур скромно. – Конечно, тётушка, – ответила сестра спокойно. – Как скажете. – Она улыбнулась, но взгляд её всё равно оставался где-то далеко. Вечер у миссис Годвин, куда мы отправились на следующий же день, был именно таким, как о нём рассказывали: блестящим, многолюдным и почти удушающим от запаха духов и свечного воска. В гостиной, обтянутой голубым дамаском, толпились дамы в шелках и атласах, кавалеры в белоснежных жабо, а слуги бесшумно скользили между креслами, подливая в бокалы вино и шампанское. Я с Джанет, естественно, в сопровождении тётушки, медленно вошла, стараясь широко не улыбаться. На секунду разговоры стихли – незнакомые лица вызывают любопытство в любом салоне. Но я не волновалась. Новые платья были безупречны, так как сшиты у лучшей модистки. – Ах, миссис Тревис, ваши племянницы очаровательны! – защебетала хозяйка дома, пышная, вечно улыбающаяся дама. – Надеюсь, они надолго в Лондоне? – Как повелит судьба, – ответила тётушка с любезной небрежностью. – Вы же знаете, всё, что связано с большими финансами и крючкотворами, порою растягивается очень долго. И в этот миг несколько заинтересованных взглядов скрестились на нас с сестрой. М-да… ещё никогда я не слышала, чтобы так завуалированно описывали неудачную пока попытку арендовать помещение под кондитерскую. Нас с улыбкой провели вглубь зала и познакомили с парой в возрасте, что усиленно рассматривала всех гостей. Постояв так недолго, я решила заполучить бокал с вином, не выслушивая нотации тётушки, и поймала слугу у колонны. Пока выбирала напиток, услышала интересный разговор: – Говорят, имение Стонтонов довольно обширное, – заметил щёголь с поблескивающей булавкой на жабо. – Земли на северо-западе Хартфордшира, если не ошибаюсь? – Да... там. И, учитывая стоимость нарядов этих провинциальных мисс… думаю, оно приносит отменный доход. Странно, что у них нет дома в столице. Я не удержалась от лёгкой усмешки. Господи, весь этот высший свет казался постановкой, съёмочным процессом, в котором я лишь гостья, наблюдающая за чужой игрой. Чтобы не выдать себя, постаралась быстренько ретироваться к своим. – А скажите, – спросила незнакомая дама, обмахиваясь перламутровым веером, не помню, представляли нас или нет. – Вы скучаете по тишине провинции? – Не особенно, – сдерживая смех, ответила я. – Лондон куда интереснее, особенно его булочные. Дамы переглянулись, не совсем поняв, шучу ли я. Чтобы отвлечь внимание, Джанет повернулась к вовремя подошедшей хозяйке: – Миссис Годвин, у вас чудесный рояль. Не позволите ли нам сыграть? – О, разумеется! – просияла та. – Музыка всегда оживляет общество! Сестра медленно прошла в другой конец зала и села на стул. Я встала рядом, чтобы поправлять ноты. Джанет чуть опустила голову, и комната постепенно стихла. Под её пальцами ожила нежная мелодия – лёгкая, журчащая, будто ручей подо льдом. Как-то так получилось, но мы запели дуэтом – чисто, слаженно, без лишней напыщенности. Не знала, что раньше сёстры практиковали подобное. Но раз получилось и Джанет не удивилась, значит, всё правильно. А получалось действительно хорошо. Даже мужчины у камина замолчали, а на лицах дам появилась та особая улыбка, с которой слушают тех, кому втайне начинают завидовать. Когда последние аккорды растаяли, наступила короткая тишина, а затем – одобрительный шёпот и аплодисменты. Джанет чуть покраснела и скромно склонила голову. – Очаровательно! – воскликнула миссис Годвин. – Какая гармония! Вы должны непременно выступить ещё у мистера Деверо – он просто без ума от талантливых барышень! Тётя, стоявшая чуть поодаль, с трудом сдерживала улыбку. Ей явно пришлось по душе, что племянницы произвели хорошее впечатление. Когда вечер подошёл к концу и мы ехали в карете домой, я тихо сказала сестре: – Кажется, наш «аристократический провинциализм» не так уж плохо работает в столице. Джанет улыбнулась уголком губ: – Главное – не прочувствовать на себе, что случится, когда все узнают, что у нас больше самоуверенности, чем состояния. – Ну… мы никого не обманываем… мало ли что они не так поняли. Нам ведь всего лишь нужно попытаться пересечься в свете с одним рыжим джентльменом… – И я тепло улыбнулась. На следующий день по моей просьбе мы отправились осматривать лавки и торговые ряды. Тётушка, облачённая в меховую накидку, шла впереди, высоко подняв голову, словно собственным видом могла убедить всех встречных в безупречной благонадёжности своей свиты. На Флит-стрит и Хай-Холборне шёл шумный торг: лавочники перекликались, гремели тележки с бочками, пахло углём, сыром и свежим хлебом. Я с интересом заглядывала в каждое окно, отмечая места, где продавали сахар, специи, шоколад и чай. Записывала цены в свой аккуратный блокнот – фунты, шиллинги, пенсы – и всё время задавала вопросы, от которых лавочники сперва терялись, а потом хмурились. – Мисс, для кого, говорите, вы интересуетесь? – недоверчиво спросил один торговец, обтирая руки о фартук. – Без поручительства мужчины я не заключаю сделок. Где это видано, чтобы женщины закупались большим оптом. Я спокойно посмотрела на него, подняв подбородок: – Тогда, пожалуй, и вам не стоит тратить время на разговор с денежным клиентом, сэр. – И, сделав пометку в блокноте, повернула к выходу. Тётушка едва сдержала улыбку, догоняя меня у двери: – Моя дорогая, иногда ваша решительность меня пугает. – В торговле, тётушка, пугаются только слабые, – ответила, шагая по мостовой. К полудню мы остановились отдохнуть в знаменитом White’s Chocolate House на Сент-Джеймс-стрит. Заведение считалось изысканным: мягкие бархатные кресла, столики из красного дерева, зеркала в позолоченных рамах. Воздух был насыщен ароматами ванили, тёплого молока, корицы и шоколада. Полный шик… это заметно по тому, как лакеи ловко подают чашки, как тонко звенит фарфоровая посуда, как клиенты – господа в перчатках и дамы в модных шляпках – ведут разговоры о парламенте, театральных постановках и о моде. Всё было безупречно организовано, будто каждый звук и движение отрепетированы заранее. – Если бы и мне удалось создать нечто подобное, – прошептала я, осматриваясь, – но немного теплее и уютнее... менее пафосное. Может, не для знати, а для тех, кто просто хочет получить удовольствие от выпечки… и почувствовать себя важным... достойным… – В Лондоне, дитя моё, все хотят чувствовать себя важными, – заметила тётушка, отпивая глоток шоколада. Я рассмеялась: – Вот и прекрасно. Мы дадим им это чувство – в обмен на выпечку и чашку нашего шоколада. Джанет, сидевшая напротив, наблюдала за нами с тихой грустью. Кажется, её начала восхищать моя уверенность. Та, кто ещё недавно не могла говорить ни о чём, кроме платьев, шляпок и юных джентльменов… теперь рассуждала, как настоящий предприниматель. – Думаешь, тебя пустят в этот мир лавочников и купцов? – осторожно спросила она. – Если не пустят – войду сама, – ответила, пожимая плечами и поднося к губам чашку. – Главное – выбрать правильную дверь. На обратном пути мы заглянули к поставщикам фарфора (нужны были красивые многоярусные тарелки для прилавка) и упаковочных коробок (Чтоб тебя! Они их золотом должны покрывать за такую цену!). Торговцы переглядывались, одни – с усмешкой, другие – с откровенным недоверием. Но я, как опытный менеджер, задавала вопросы о сроках поставки, качестве и ценах, а когда один из лавочников, усмехнувшись, сказал: – Не думаю, что вам, мисс, стоит возиться с такими вещами. Это не игра, а дело серьёзное. Я холодно ответила: – Тогда, надеюсь, другие умеют считать лучше, чем вы. Ваши расценки сильно завышены. Тот покраснел, а Джанет, не выдержав, улыбнулась. Тётушка вздохнула: – Если Лондон капитулирует перед вашей сестрой, то я не знаю, кто сможет устоять. Позже дома я долго рассматривала свои записи и даже набросала первые эскизы будущей лавки: прилавок, стеклянные витрины, может, даже несколько столиков у окон для тех, кто захочет перекусить и кого привлечёт запах свежего шоколада. – Unforgettable Sweets… – прошептала я, выводя аккуратные буквы будущей вывески. – Да, так и назовём... Незабываемые сладости… Со дня на день мы ожидали приезда мистера Стонтона. Все в семье знали, как он не любит выезжать из родного поместья. Правда… меня мучил один вопрос: не является ли эта «нелюбовь» реакцией на транжирство Фанни, или он действительно такой великий домосед. Как бы то ни было, комнату для зятя дядя проверил самолично за день до его приезда. А также, по словам Томаса, что иногда задерживался в коридоре, когда приносил хозяину документы, чтобы поболтать с нами, сделал солидный заказ в винную и табачную лавки. Вечер опустился на Лондон серым влажным покрывалом. Морось, переходящая в мелкий, колючий дождь, висела над улицами. Мостовая блестела, отражая тусклый свет редких фонарей, а местами стелился небольшой туман, напоминая, что Темза неподалёку. Зато в комнате на третьем этаже дома на Грейсчёрч-стрит было уютно: потрескивал камин, горели свечи, на столе дымились чашки с горячим чаем. Я же стояла у окна, не обращая внимания ни на тепло, ни на напиток, щёки порозовели от холода, а пальцы сжимали подоконник. – Ты уже давно там стоишь, – раздался за спиной весёлый голос дяди. – Осторожнее, моя дорогая, ещё чуть-чуть – и нос твой навеки примёрзнет к окну. Придётся вызывать стекольщика. – Да вот… думаю, может, матушка приедет вместе с отцом, – ехидно ответила я, а дядя заметно побледнел, но смог натянуто улыбнуться, отвечая: – Та-а-ам… там ещё две ваши сестры… их нельзя оставлять одних. Так что, надеюсь, твой отец поступит мудро, не бросив дочерей совсем без присмотра. – Он, по идее, должен был выехать утром. Дорога, конечно, неважная, но ведь уже стемнело! – включилась в разговор тётушка. – Я понимаю её волнение. – Ах, женщины и их нетерпение, – вздохнул дядя, опускаясь в кресло у камина. – Если бы торговцы так же беспокоились о каждой поставке, меня бы давно хватил удар. Джанет, вышивая у стола, подняла глаза и сказала с привычной рассудительностью: – Элис, не пристало аристократке стоять у окна, как кухарке, высматривающей молочника. – Тогда я буду первой аристократкой, которая не боится смотреть в окно, – спокойно ответила, откидывая прядь волос. – В конце концов, мы живём не на Беркли-сквер. Дядя тихо засмеялся: – Ох, если бы ты знала, сколько леди на Беркли-сквер точно так же прилипают к окнам. В этот момент перед домом наконец остановилась карета. Глава 6 Карета остановилась с глухим скрипом. Видимо, тормозить на влажной мостовой было трудно. На улице уже стемнело; дождь превратился в вязкую морось, лошади храпели и били копытами по мокрым булыжникам. Из экипажа выбрался мужчина. Капли скатывались по его шляпе, а на плечах виднелись следы дорожной грязи – скорее всего, путь был нелёгким. К нему из раскрывшейся двери дома поспешил слуга. В одной руке он сжимал раскрытый зонт, а в высоко поднятой другой – горящий фонарь. Перед тем как зонт окончательно скрыл его, мужчина поднял голову и улыбнулся, заметив меня в окне. – Это он! – обернулась я к родне. – Отец приехал! Подгоняемая странным, труднообъяснимым чувством, даже не накинув шали, я поспешила к небольшому холлу, что венчал длинную лестницу. – Папа! – И я зачем-то бросилась навстречу мистеру Стонтону, как только тот закончил подниматься. А он, едва успев снять перчатки, заключил меня в объятия. Хм… и что это было? Мне далеко не шестнадцать… да и… ну, в общем, пока жила в поместье, отцом я его особо не ощущала. А тут… – Ну вот, дитя моё, – пробормотал Эдмунд Стонтон, прижимая меня к себе. – Наконец-то ты оттаяла. А то постоянно смотрела как на чужого… А где же Джанет? Хм… видимо, младшая при всей своей безбашенности была любима отцом. Хоть он постоянно и подшучивал над её глупостью. И, как любой ребёнок, ластилась к родителям, требуя проявления любви не только в материальном плане. – Здесь, – откликнулась сестра, подходя и сдержанно, но с искренней улыбкой целуя отца в щёку. – Мы уже волновались. Окружив Эдмунда с двух сторон и взяв его под руки, мы поспешили в гостиную, где тепло камина постепенно сняло дорожную сырость, которой так и веяло от пальто мужчины. Тётушка распорядилась подать горячего чаю, а дядя, лишь кивнув зятю, отодвинулся, чтобы подоспевший слуга помог снять влажную верхнюю одежду гостя. – Эдвард, – произнёс отец, обратившись к шурину, – вы уж простите, что задержался в дороге. Из-за этого вы вынуждены были ждать меня и лишились привычного отдыха. – Глупости, мой дорогой, – махнул рукой мистер Тревис. – Не оставлять же девочек в одиночестве. Правда, чай, жаркое, и даже немного бренди, если дорога была уж очень промозглой, давно ждут вас в вашей комнате, и всё это теперь требуется разогревать. Отец усмехнулся, но в глазах его промелькнула странная тень. – Ах, Эдвард… Спешил как мог… Я-то был уверен, что моя Элис уже обживается в новой кондитерской, – сказал он, сжимая чашку в руках, которую передала ему тётушка. – Представь моё удивление при получении письма. Ну конечно… судя по его ехидному взгляду, он долго читал моё послание и смаковал подробности. Ведь ещё в Хартфордшире он постоянно пенял мне, что без мужской руки рядом я не справлюсь. И вот – реальное подтверждение его слов. – Ну что ты, – мягко ответил дядюшка. – Она очень хорошо держится. Элис поразительно умна… и напоминает мою тётушку, мир её памяти… – с тёплой, но грустной улыбкой добавил он, перекрестившись. – Была бы мужчиной… так и состояние составила бы быстро. Впрочем… это её и тяготит… – Да, – печально улыбнулся отец, взглянув на меня. – Она в последнее время проявляет сильное вольнодумство... Я ничуть не смутилась подобных разговоров и ответила уверенно: – Если бы не этот мужской шовинизм... я бы уже учила персонал и готовилась к открытию. – Шовинизм? – удивился Эдмунд, подняв брови. – Боже, Элис… откуда ты знаешь подобные выражения? – И, переглянувшись с дядей, громко рассмеялся. Впрочем, хозяин дома его тут же поддержал. И даже тётя улыбалась. Только Джанет сидела чуть в стороне, задумчиво глядя на пламя камина. В её взгляде сквозила тоска: то ли соскучилась по дому... то ли думала о том, что семейство Бёрли нас упорно игнорировало. И это пренебрежение реально раздражало. Следующее утро выдалось серым и тяжёлым. Низкое небо нависало над крышами, а дым из множества труб смешивался с влажным воздухом, создавая густую пелену, через которую едва пробивался тусклый зимний свет. На улице стучали копыта лошадей, торговки зазывали купить булочки или каштаны, а над Сити витал привычный аромат угля, сырости и важных дел. В столовой дядюшки Тревиса стоял аромат кофе и свежеиспечённого хлеба. На столе лежали документы по недвижимости и разложенная карта районов города: Сохо, Блумсбери, Ковент-Гарден. Я ещё раз на всякий случай сосредоточенно изучала заметки агента, а рядом дядя перекладывал листы с видом человека, который привык иметь дело с договорами и цифрами. – Вот, – произнёс он, глядя на мистера Стонтона и постукивая пером по полям документа, – всё уже готово для твоей подписи. Правда, владелец требует оплату за полгода вперёд и залог. Условия, конечно, не лучшие, но для начала... – Ни в коем случае, – перебил его отец. Было непривычно видеть его в сюртуке в такое время дня, но он этим создавал деловой настрой. – Любой документ, связанный с арендой, должен быть проверен сначала нотариусом. Мистер Тревис улыбнулся, но не возражал. – Вы уж простите, сэр Стонтон… – добавив ехидства в голос, заметил дядя, – но в Лондоне всё решают быстрее, чем в Хартфордшире. Тут и почесаться не успеешь, как лавку займёт кто-то расторопнее. – Я понимаю, – спокойно ответил отец, – но торопиться – не значит терять рассудок. Мы не в карточный домик играем. Элис, дитя моё, я ведь вижу, как ты воодушевлена этим делом. – Он повернулся ко мне. – Но, сначала всё нужно взвесить. Бумаги, подписи, печати... – Именно это я и предлагаю, – тихо произнесла, оторвав взгляд от документов. – Мы не станем подписывать ничего, пока не будем уверены. Джанет, сидевшая у окна, наблюдала за нами с едва заметной улыбкой, но не вмешивалась. – Можно отправить документы твоему дяде Арчибальду в Харпенден, – добавил отец после короткой паузы. – Или… как вариант, можно вызвать его сюда. Пусть он всё проверит прямо на месте, составит копии и удостоверит подписи. Тревис кивнул. – Милрен – старый дока. Мне доводилось с ним работать лет десять назад. Хитёр, но честен... да и не отдал бы я сестру за другого… Да, пожалуй, разумное решение. – Тогда так и сделаем, – заключил мистер Стонтон. – Я не хочу, чтобы ты начинала дело, опираясь лишь на обещания какого-то лондонского агента. Эти люди умеют улыбаться, пока не получат задаток, а потом ускользают, будто утренний туман. Я улыбнулась краешком губ – слова отца звучали с доброй насмешкой, но в них была и забота. – Это просто отлично, папа, что, прежде чем подписывать любую бумагу, мы всё перепроверим. – Вот и славно, – произнёс он мягко, вставая из-за стола. – А теперь, если позволите, я немного прогуляюсь по городу. Хочу размяться, хотя, судя по небу, выглядит столица как сплошная дымоходная труба. Все рассмеялись. Даже Джанет, обычно сдержанная, широко улыбнулась. А за окном над домами действительно уже поднимался густой серый пар – Лондон просыпался, ворчливый, упрямый, бесконечно живой. Город постоянного контраста богатства и нищеты. Не знаю, куда днём ходил отец, но вечером он с перекошенным лицом разглядывал письмо от леди Кэролайн Гилфорд, что пришло ещё днём. Та самая родственница отца, которую требовала посетить Фанни. Мы с Джанет не решились вскрывать конверт, хоть он и предназначался Стонтонам, но, раз глава семейства в городе, то и распечатывать лучше ему. Хотя я, конечно, внимательно рассмотрела послание: дорогущая бумага, каллиграфический почерк, герб на сургучной печати. В общем, всё по высшему разряду. – «Вся семья будет рада видеть столь долго отсутствующих родственников», – словно плохой актёр, сильно кривляясь, прочёл отец обязательную приписку снизу. Джанет подошла к креслу, в котором сидел мистер Стонтон, заглянула в письмо и, перечитав строки, усмехнулась: – Вся семья? Полагаю, это означает, что будут все, кто считает себя выше нас. – Странно… – произнёс отец, разглядывая оборотную сторону письма, послужившую конвертом, – откуда они так быстро узнали о моём приезде? Все находящиеся в комнате изумлённо переглянулись. А ведь правда… отец приехал лишь вчера вечером – и на следующий день приходит письмо. На въезде в город, что, система оповещения стоит? И тут тётушка не без лёгкой досады напомнила, что мы уже несколько раз были в свете. «Барышни Стонтон». Скорее всего, об этом доложили родственникам. И долг приличия никто не отменял… а мы… такие нехорошие, даже не отправили визитку после прибытия. А тётушка исправила сие недоразумение. – То есть обо мне они ещё не знают… – улыбнулся отец. Но, посмотрев на наши с Джанет перекошенные лица, вздохнул и примирительно произнёс: – Родня есть родня. Пусть даже их обеды больше похожи на экзамен по выдержке. Я отправлюсь вместе с вами, мои дорогие. Естественно, отправляться к родне в виде «бедных родственников» я не собиралась. Слава богу, у нас достаточно платьев, сшитых по последней столичной моде. Так что я разложила на кровати наши новые наряды – те самые, что мы купили у модистки на Флит-стрит. Отличное изысканное шёлковое платье для меня. И цвета пыльной розы для Джанет. Оно отлично подчёркивало её красоту и соблазнительные округлости. – Мы не хуже всяких столичных дам, – с тихим вызовом произнесла я, поправляя прядь волос в причёске сестры. – Пусть убедятся. К вечеру город окутал промозглый туман, и карета долго пробиралась по узким улицам, где огоньки в уличных фонарях дрожали за стеклом, словно ноты старой мелодии. В окнах домов виднелись свечи и отблески каминов, а на мостовой громыхали экипажи – Лондон жил своей насыщенной жизнью, полной парадоксов, как и семьи, что в нём обитали. Когда карета остановилась у дома на Пикадилли, горящий в окнах свет отражался на мокрой мостовой, а морозный воздух наполнялся запахом угля и дыма. Массивные двери открылись, и на пороге появился дворецкий с видом придворного сановника. В гостиной, куда нас с пафосом проводили, царил тот самый лондонский блеск, за которым часто скрывалась холодность. Высокие потолки – с лепниной, мебель – французская, и каждая дама – словно экспонат в музее манер и жеманных улыбок. При нашем появлении в гостиной разговоры на мгновение стихли. Дамы обменялись взглядами, кто-то приподнял бровь, а кто-то откровенно подался вперёд, чтобы рассмотреть детали нарядов. А тут было всё – вкус, лёгкость, уверенность. Я недаром облазила весь Сити в поисках аксессуаров. – Милый кузен! – с фальшивой теплотой воскликнула леди Кэролайн Гилфорд, едва заметно склонив голову. – Как давно мы не имели удовольствия видеть вас в столице! И это ваши очаровательные дочери? – Да, – ответил мистер Стонтон с вежливым поклоном. – Джанет и Элис. Мы склонились в реверансе. Леди Кэролайн оценивающе оглядела наряды, задержав взгляд чуть дольше на декольте Джанет. – Провинция нынче явно в курсе последних новинок. – Мы стараемся следить за модой, – ответила я с деланным безразличием, – даже в Хартфордшир доходят последние журналы. Лёгкий смех пробежал по комнате, но не злой – скорее удивлённый. Мужчины в соседней гостиной начали посматривать в нашу сторону, и одна из дам, не удержавшись, довольно громко «шепнула» подруге: – Какая осанка… а ведь старшая, кажется, совсем без приданого! Леди Кэролайн делала вид, что ничего не слышит, но губы её дрогнули. Я же между тем уже завоевала внимание младших кузин, принявшись рассказывать о лондонских театрах и новых фасонах шляп, а Джанет, сев за рояль, начала играть лёгкий вальс. – Вы учились в Лондоне? – спросила её одна из дам, искренне поражённая умением сестры. – Нет, в деревне, – с улыбкой ответила Джанет. – Но музыка ведь не знает месторасположения. – Говорят, милые мисс Стонтон прибыли из Хартфордшира? – спросил у меня один из родственников, неожиданно подошедший из мужской части зала послушать сестру, прихлёбывая чай с лимоном. – Да, – ответила я с лёгкой улыбкой. – Мы приехали в сопровождении дяди Тревиса. – Ах, Тревис... – губы собеседника слегка дрогнули, – торговля, кажется? – Да. И весьма успешная, – спокойно заявила я. – Он помогает нам с делами в Лондоне. В комнате на мгновение стало тише. Сестра, озабоченная моим ехидным выражением лица, подошла к нам, закончив играть этюд. В этот момент леди Кэролайн, что всё время стояла рядом со мной, с натянутой любезностью произнесла: – Прекрасно, когда семья поддерживает друг друга, даже если… их положения несколько различны. Джанет, заметив, как у меня блеснули глаза, поспешила перевести разговор. – Говорят, в Лондоне в этом сезоне особенно прекрасны спектакли в «Друри-Лейн». Мы имели удовольствие недавно быть там. Актриса, что играла леди Снируэлл… Старательно вытолкнув меня из собравшегося «террариума», Джанет увела разговор подальше от опасной темы. И дала мне время успокоиться. После этого в течение всего вечера родня ещё долго перешёптывалась. Кто-то восхищался нашим вкусом, кто-то – моей удивительной для такого возраста открытостью, а кто-то язвительно замечал, что «эти провинциалки явно надеются выйти замуж получше». Когда мы возвращались домой, отец выглядел удивлённо довольным. Карета медленно ехала, и за окнами мелькали огни Пикадилли. Вечерний Лондон гудел, как огромный организм – полный сплетен, света и лицемерных улыбок. – Кажется, сегодня мы произвели эффект, – сказал мистер Стонтон, улыбаясь. – Да, – ответила я с ехидством. – Иногда полезно напомнить столице, что провинция умеет не только пахнуть лавандой. – Главное, – усмехнулась Джанет, – чтобы они не решили, будто мы приехали отобрать у них их положение «вышестоящих» и спихнуть с пьедестала. На следующий день отец снова куда-то ушёл. Я, взяв в оборот Томаса, обследовала оптовых поставщиков, лишь бы на меня так не косились при разговоре. А что делать? Приходится прикрываться хоть каким-то мужчиной. Вечером за ужином собрались всей большой семьёй. Дядюшка изливал недовольство ценами привезённых товаров, тётушка рассказывала о письме Фанни. Мы с Джанет молчали, и даже отец слушал семейство Тревис, улыбаясь краешком губ, но, как мне показалось, был задумчив. – Что-то вас тревожит, папа? – спросила я, заметив, как он перевёл взгляд на окно. – Нет, нет… – ответил он, но, чуть помедлив, добавил: – Просто любопытно, как быстро в этом городе рождаются слухи. Он отставил бокал, повернулся к нам: – Сегодня днём я заглянул в клуб. Тот самый, где собираются старые университетские приятели. И встретил там лорда Вентворта. Мы с ним вместе учились в Оксфорде. Приятный… немного заносчивый… но человек своего круга. – И что же? – оживилась Джанет. – Он, разумеется, спросил, как дела, как семья, как поместье. А потом вдруг с самым невинным выражением лица спросил: «Так на чём, Эдмунд, вы сделали деньги? Говорят, собираетесь приобрести дом в Лондоне – поздравляю с удачными инвестициями». В комнате повисла пауза, потом дядя Тревис прыснул со смехом: – Сделал деньги? На вложениях? Это, мой друг, лондонская логика. Мистер Стонтон развёл руками, а я хмыкнула: – Скорее всего, всё из-за того, что мы появились в обществе в новых платьях, выглядели уверенно, и родня решила: значит, состояние нашлось. Видимо, модная одежда приравнивается к успехам в финансах. – Что ж, – вздохнула Джанет, – пусть думают что хотят. Главное, чтобы не решили, будто мы ищем выгодных женихов. А то ещё помогать начнут... а мне с этим и маменьки хватает. – О, – вставила тётушка с улыбкой, – в этом вы уже запоздали. Ещё в театре я слышала, как две дамы в ложах шептались, что «младшая мисс Стонтон имеет решительный взгляд», а значит, «будет опасна для мужских сердец». Я рассмеялась: – Папа, вы слышали? Я опасна. Какой вздор! Вот красота Джанет – та да, может свести с ума. – Опасна… для тех, кто недооценивает тебя, – ответил он мягко. – Бэрти Лоренс вон до сих пор вздрагивает, когда разговор заходит о тебе. Глава 7 Через несколько дней ранним утром, когда над крышами Лондона ещё стоял густой влажный туман, карета, покрытая дорожной грязью, остановилась у дома Тревисов. Из неё в сопровождении клубов пара выбрался дядя Арчибальд Милрен и, осмотревшись, поднял голову, безошибочно найдя нас взглядом. Естественно, дом шурина он и так прекрасно знал, да и экипаж Стонтонов, отправленный за ним с письмом, не мог его привезти в какое-то другое место. – Надеюсь, я не слишком опоздал, – произнёс мистер Милрен через несколько минут, оглядывая столовую, где всё большое семейство расположилось за завтраком. – Я даже Фанни твоё письмо, Эдмунд, поручил передать только после своего отъезда. – Дорогой Арчибальд! – воскликнул мистер Стонтон, поднимаясь из-за стола. – Вы как всегда безукоризненны, даже когда опаздываете. – Время – деньги, – отозвался мужчина, снимая перчатки, чтобы пожать руку зятю. – Так, кажется, заявила нам твоя младшая дочурка, когда я готовил для неё первый контракт на открытие дела в нашей глубинке. Мы с сестрой тоже подошли к дяде, чтобы запечатлеть на его щеке родственный поцелуй. Я же с улыбкой добавила: – Дядюшка Арчибальд, вы навсегда для меня останетесь образцом юриста. – И слава богу, дитя моё, – ответил он. – Изменчивость хороша для моды, но губительна для нас. После завтрака, когда чай и закуски остались позади, разговор перешёл к делу. На столе лежали документы – аккуратно разложенные листы, пахнущие чернилами и сургучом. Арчибальд надел очки, вчитался и спросил, не глядя на родню: – Кто составлял эти бумаги? – Нотариус мистера Хартвелла, – ответил мистер Стонтон. – Говорит, что условия стандартные. – Стандартные для кого? Для арендатора или для домовладельца? – буркнул дядя и начал просматривать страницы, бормоча себе под нос. – Хм. Депозит – трёхмесячная стоимость. Предоплата – за полгода. Без права расторжения в течение первого года. Ах, какие милые люди! Я просто в восторге! Тётушка вздохнула: – Но ведь так положено… – Так положено тем, кто не умеет читать между строк, – отрезал Арчибальд. – Нет, я добьюсь лучших условий. Как минимум снизим предоплату до трёх месяцев и залог – до одного. Пусть ещё спасибо скажут, что дают аренду уважаемой семье, а не лавочникам с Уайтчепела. – Лавочников? – резко перебила я. – Так ведь мы и открываем… по сути, лавку. Дядя Арчибальд прищурился, но в уголках его рта мелькнула тень улыбки: – Вы – исключение. Лавку откроете, а выглядеть будете как владелица ювелирного салона. Это многое меняет. Мистер Стонтон, довольный, хлопнул ладонью по столу: – Знал, что на тебя можно положиться! – Конечно можно, – сухо сказал Арчибальд, сворачивая бумаги. – Но впредь никаких подписей без моего ведома. В Лондоне проходимец на проходимце. Он поднялся, застегнул сюртук и добавил чуть мягче: – И всё же я горжусь тобой, племянница. Не каждая молодая леди рискнёт начать дело в столице. Когда закончу с бумагами, то сам поеду с вами к поверенному. Пусть не думает, что сумеет заморочить вам голову. Отец переглянулся с дядей Тревисом и, улыбнувшись, шепнул мне: – Вот теперь я уверен, что лавка у тебя точно будет. – И не просто лавка, – ответила я, – а лучшая в Лондоне. До самого вечера Арчибальд Милрен пропадал в конторе дяди Эдварда. Он даже не поднялся на обед, так что слугам пришлось спускать ему еду на второй этаж. Но главное – к вечеру у него было всё готово. Это сообщила мне тётушка, заглянув перед сном. На следующий день серое январское лондонское утро обещало дождь. Улицы блестели от подмороженной измороси, лошади фыркали, гремя копытами по булыжнику. Карета Стонтонов остановилась у каменного дома с малоприметной вывеской поверенного. – Вот мы и на месте, – произнёс мистер Тревис, оглядывая нашу внушительную компанию. – Приготовься, милая, сейчас решится твой вопрос. – А мне придётся только молчать с умным видом? – уточнила я, старательно сдерживая ухмылку. – Или сделать вид хотя бы недовольный? – Конечно недовольный, – сухо ответил дядя Арчибальд. – Женщины раздражённо молчат – мужчины снижают арендную плату. Так заведено веками. Мы поднялись по узкой лестнице, где пахло бумагой, сургучом и старым деревом. В малюсеньком кабинете мистера Хартвелла было душно от набившегося туда народа. Сам хозяин поднялся из-за стола, растянув губы в вежливой улыбке. – Господа! Какая честь! Рад, рад видеть, – произнёс он после того, как все вошедшие были представлены друг другу. – Вы, конечно, по поводу помещения в Ковент-Гардене? – Именно, – ответил дядя Арчибальд, усаживаясь и придвигая мне второй стул, остальным же осталось стоять возле стеночки, стараясь делать хмурый вид. – Условия, присланные вами, нас не устроили. Три месяца залога – слишком много. Предоплата – тем более. Хартвелл покашлял, открыл толстую папку и, не поднимая глаз, произнёс: – Боюсь, сэр, я не могу ничего изменить. Хозяин настаивает на этих пунктах. Более того, с сегодняшнего дня он даже рассматривает повышение арендной ставки. Поэтому… может, вам рассмотреть возможность аренды чего-то другого? – Повышение? – Милрен приподнял бровь. – Любопытно. На основании чего? – Э… понимаете… – Мистер Хартвелл потёр лоб. – Есть ещё один претендент. Очень солидный господин. Он тоже намерен открыть нечто вроде кондитерской – не совсем, правда, того формата, что у вашей подопечной, но всё же. Так что… конкуренция... Арчибальд откинулся на спинку стула, сложив пальцы домиком. – Конкуренция… – медленно повторил он. – Всегда полезна, особенно для тех, кто умеет её искусственно создать… в удачный момент. Мистер Хартвелл вздрогнул. – Простите, сэр, но я должен быть справедлив к обеим заинтересованным сторонам. – Конечно, – спокойно произнёс Милрен. – А кто этот второй претендент? – Не имею права разглашать. Господин очень деликатный. Сказал лишь, что ждёт делового партнёра и тогда окончательно определится. – То есть на данный момент он не готов подписывать договор? – Э-э… формально – нет, но его интерес высок. Арчибальд чуть склонил голову. – В таком случае позвольте внести ясность. Наша леди готова внести задаток немедленно при условии, что предоплата и залог будут уменьшены на треть. И если домовладелец пожелает получить деньги, а не пустые обещания, то его выбор очевиден. Хартвелл побледнел. – Это… довольно решительно, сэр. – Решительность, мистер Хартвелл, – ответил Милрен, – это то, что отличает делового человека от мечтателя. Несколько секунд тишины. За окном прогромыхала телега под понукающие крики кучера. В камине потрескивало полено. Наконец агент вздохнул и, потянувшись к перу, сказал: – Я передам ваши условия домовладельцу. Но предупреждаю, господин Милрен, он человек упрямый. – Замечательно, – с лёгкой улыбкой ответил дядя. – Тогда нам будет о чём поговорить лично. Он поднялся, Хартвелл подал ему руку – и та исчезла в твёрдой, уверенной ладони юриста, словно приговор. Когда мы вышли на улицу, я с усмешкой произнесла: – Браво, дядя, вы были великолепны! – Пустяки, дитя моё, – отозвался Арчибальд. – Если человек юлит, нужно дать ему возможность запутаться окончательно – тогда он сам вас попросит вытащить его за рукав. – И всё же этот другой претендент… любопытно, кто он? – задумчиво спросила я, пока мужчины радовались удачному разговору. – Узнаем, – сказал Милрен спокойно. – В Лондоне, моя дорогая племянница, всё тайное рано или поздно становится явным. После визита к мистеру Хартвеллу весь день в доме на Грейсчёрч-стрит царило странное настроение – ожидание, смешанное с раздражением. Дядя Арчибальд подозрительно молчал за ужином, задумчиво стуча пальцами по столу, а я всё прикидывала, кто же этот «господин», решивший открыть кондитерскую в том же самом месте. Появлялись даже мысли о появлении ещё одного попаданца. В местных реалиях шоколадные конфеты вообще поле непаханое. Особенно если создавать разнообразные композиции наполнения. – Леди, клянусь, никогда не сможет выдержать неизвестности, – проворчал Арчибальд, наконец отставляя чашку с чаем. – Но мы всё выясним. На следующее утро он объявил: – Я поручил делу мистеру Кросби. Лучший частный сыщик Сити, с отменной репутацией и весьма умеренными расценками. К вечеру завтрашнего дня он обещал принести имя и адрес нашего таинственного соперника. – Детектив? – ахнула Джанет. – В нашей семье? Да ещё по такому делу! – В нашей семье, – невозмутимо ответил Арчибальд. – Если уж мы, дамы мои, решили играть по лондонским правилам, то придётся и лондонскими средствами пользоваться. Не самим же нам бегать по городу в его поисках? Или начнём пытать поверенного? После сведённой к шутке эскапады дяди волнение немного утихло. Два дня прошли в ожидании. Чтобы не сойти с ума от неизвестности, миссис Тревис решила отвлечь всех походом «в гости». Приглашение от почти «соседей» – почтенной семьи Бейтс – как раз лежало на каминной полке, покрытое лёгким слоем пыли. Я раздражённо ворчала, что визиты – скучнейшее из всех светских мучений, но всё же подчинилась. Джанет, напротив, молчала: мысли её витали где-то далеко – то ли о Джоне Бёрли, то ли о его противной сестричке. Жаль, что не о приятном капитане. Разрыв сюжета был бы мне на руку. Но… время от времени меня посещали мысли о «конце» романа, после которых сердце заходилось в бешеном темпе. Так и инфаркт получить недолго… да ещё в таком юном возрасте. Всё семейство отправилось в гости в промозглый январский день. По дороге на нас обрушился лондонский дождь – тот самый, что идёт будто вечно и никогда не льётся всерьёз, а только тянет сыростью и серым небом (пришлось брать карету, хотя тут пройти – меньше ста ярдов). Дорога была скользкой, лошади раздражённо били копытами по брусчатке. Мы вшестером вновь напоминали шпроты. Благо дамы разместились с одной стороны. Дом Бейтсов оказался просторным, но безвкусно украшенным: позолота, тяжёлые гардины, ковры с восточным узором и запахом мускуса. Даже не аристократическая, но состоятельная часть столицы старательно подражала повадкам элиты. Мужчины собрались у камина, где обсуждали последнюю сводку с континентальной войны и судьбу торговых путей через океан, а также потягивали спиртное, согреваясь. Женщины делились последними слухами из Мэйфейр: кто с кем помолвлен, кто с кем уже разорвал помолвку и сколько стоило новое платье графини Джерси, любовницы наследника. Вообще, тридцативосьмилетний принц Уэльский был частым предметом для салонных сплетен. Начиная от постоянных огромных долгов, что устало покрывать правительство, и череды его любовниц, из-за которых, впрочем, эти долги и появлялись, заканчивая непризнанной женой-католичкой (от которой он вроде даже имел каких-то детей) и отосланной от себя законной супруги с малолетней дочерью. Я же старалась не прислушиваться к подобному. Моё воображение всё ещё вертелось вокруг будущей кондитерской: как оформить витрины, достаточно ли будет уличного освещения или придётся рядом ставить дополнительные фонари, где найти нормальные зеркала и мрамор на стойки, что делать с пополнением запаса шоколада… А также волновалась: вдруг конкурент первым займёт это место? Всё-таки Ковент-Гарден был очень привлекательным расположением. Поздно вечером, когда семейство вернулось в дом Тревисов, нас встретил слуга с заявлением, что мистера Милрена ожидают. Мистер Кросби, детектив, оказался сухим аккуратным человеком с лицом, которое будто создано, чтобы хранить чужие тайны. Он поклонился и подал дяде сложенный лист бумаги. – Имя установлено, сэр, и адрес тоже… Отец переглянулся с дядей, видимо, спрашивая о вознаграждении. Арчибальд кивнул ему, и Эдмунд вытащил бумажник, одновременно провожая мужчину на выход. – Ну вот, дамы и господа, тайна раскрыта, – произнёс дядя с прищуром. – Конкурентом нашим оказался не кто иной, как мистер Сэдвик Уилтон, вдовец и бывший капитан Ост-Индской компании. Проживает в Холборне, держит долю в одной торговой фирме. Именно он неожиданно решил открыть именно такое же дело, как и наша милая Элис. – Уилтон… – повторила я задумчиво. – Кажется, я слышала эту фамилию… – Странно, – буркнул дядя Эдвард. – Он из тех, кто не любит бывать на людях. Кроме того… на какое-то время вообще исчез из вида. Все думали, что погиб, и уже задумывались о том, чтобы искать ближайших возможных наследников или, при другом раскладе, перераспределить его долю ценных бумаг в компании. Но… завтра утром мы к нему поедем. Посмотрим, что это вдруг ему втемяшилось заняться кондитерской. Я, затаив дыхание, посмотрела на дядю: – Если он… тот, про кого я думаю… с ним, наверное, можно будет договориться… Арчибальд нахмурился, поднял глаза на меня: – Ты его знаешь? Я медленно кивнула. – Мы встречались… прошедшим летом. Он помогал мне в пекарне… – Я замялась, поджав губы. – Я думала… что это просто попавший в беду аристократ, дала ему возможность прийти в себя и снабдила небольшими финансами на дорогу домой. И перед уходом он сказал, что хотел бы открыть такую же кондитерскую в Лондоне… со мной на паях. Тётушка подалась вперёд: – С тобой? – Я думала, он шутит, – поспешно ответила, но, судя по лицам родни, сильно покраснела. – Он говорил, что ему понравилось мне помогать… но я посчитала это неудачным комплиментом. Арчибальд переглянулся с Эдмундом Стонтоном. Тот нахмурился и пробормотал: – Подожди… Уилтон, Уилтон… Кажется, такое имя мелькало в письмах, что пришли на твоё имя, Элис. Да-да, теперь вспомнил! Одно из них было от мистера Сэдвика Уилтона. Но, признаюсь, не придал значения. Уезжал в спешке и… оставил письма на каминной полке в гостиной. Я сжала руки. – Значит, он писал… – Писал, – подтвердил отец. – И похоже, не с пустыми словами. Милрен покосился на меня с хитрым прищуром, словно при заключении выгодной сделки. – Любопытно, мой друг, – сказал он Эдмунду. – Выходит, этот джентльмен был в курсе намерений твоей младшей дочери и просто действовал быстрее. – Или решительнее, – добавила Джанет тихо. Я отвела взгляд к окну. За мутным стеклом лондонский вечер опускался влажной дымкой. Фонари загорались один за другим, отражаясь в лужах, и город напоминал гигантский организм, в котором всё движется, живёт и переплетается. Арчибальд встал. – Завтра утром едем к мистеру Уилтону. Без промедления. Лучше встретить врага лицом к лицу – хотя, судя по всему, он может быть другом. Или будущим компаньоном… – Или пытался им стать, – прошептала Джанет. Отец вздохнул, потёр виски. – Надеюсь, всё это не обернётся скандалом. Мы только-только стали жить спокойнее… – Скандал, – усмехнулся дядя Арчибальд, – это то, что отличает скучную семью от запоминающейся. Тётушка Маргарет ахнула: – Арчи! Но он уже направился к дверям, бросив через плечо: – Завтра в девять. Платье попроще, без кружев. И поменьше восторгов. Мы едем не свататься, а торговаться. Я смотрела ему вслед – и впервые за долгое время почувствовала странное волнение. Если бы я летом поверила мистеру Уилтону… быть может, всё пошло бы иначе. Глава 8 Утро выдалось холодным и туманным. Лондон был словно завёрнут в серую шерстяную шаль из лёгкого морозца: улицы пахли углём и свежими булочками, кучера зевали, хлопая вожжами, а редкие прохожие торопливо прятали лица в воротники. Наша семейная карета с Джоном на козлах выехала от дома чуть позже десяти. Внутри царила тишина. Мужчины только многозначительно переглядывались, словно настраиваясь на «битву века», я изо всех сил старалась смотреть в окно – за ним мелькали вывески лавок. – Адрес вы помните? – уточнил отец у Арчибальда. – Да, Ред-Лайон-стрит, дом семь. Надеюсь, мистер Уилтон ждёт нас. – Ждёт? – переспросила я, вскинув взгляд. – Мы вчера отправили посыльного, чтобы предупредить его, – спокойно ответил дядя. – Не стоит появляться без приглашения. Я вздохнула и крепче сжала муфту. Надеюсь, это всё-таки тот самый человек, о ком я думаю. Дом мистера Уилтона оказался неожиданно эффектным. Двухэтажный, с высокими окнами, чисто вымытые стёкла которых отражали появившееся январское солнышко, перед дверью – горшок с живым розмарином. На табличке над звонком выгравировано: S. Wilton. Когда дверь отворилась, на пороге появился сам хозяин – такой же подтянутый и аристократичный, как я помнила его. С улыбкой, в которой смешались удивление и… осторожная радость. – Мисс Стонтон… – произнёс он, слегка поклонившись. – Какая неожиданная честь. Рад вновь вас видеть… теперь уже у себя дома. Представите меня вашему сопровождению? Я тоже ограничилась поклоном и перешла к официальному представлению. Следом нас пригласили зайти, и мы расположились в небольшой, но уютной гостиной. Тут пахло кофе и деревом. На столиках лежали стопки каталогов, образцы упаковок, небольшие свёртки. В углу стоял сундук с надписью Cacao – Brazil. В комнате тут же засуетилась прислуга, расставляя чашки и тарелки с сэндвичами. – Мы… как выяснилось… оказались вашими… соперниками, мистер Уилтон, – первым после того, как мы расселись, заговорил дядюшка Арчибальд – на правах моего юридического представителя. – Неужели? В таком случае я польщён, что мои дела ещё как-то пересеклись с вашими. – Вы действительно открываете кондитерскую? – выдохнула я, прерывая расшаркивание. – Именно. Хотя не без вашего… вдохновения, мисс Стонтон. – Моего? – переспросила нервно. – Вы, надеюсь, не забыли, как прошлым летом я предлагал вам открыть в столице такую же кондитерскую. Именно тогда я понял: если уж кто и способен превратить сладости в успешное дело, то только вы. И даже предпринял некоторые шаги в этом направлении. Надеюсь, моё письмо не шокировало вас… и вашу семью, – кивнул он моему отцу, – но раз вы здесь… Я растерялась и не знала, что ответить, ведь письма и в глаза не видела. Дядя Тревис уткнулся в чашку с поданным чаем, стараясь скрыть улыбку. Смущающая тишина затягивалась, и дядя Арчибальд, кашлянув, вернулся к теме нашего визита. – Прекрасно, господин Уилтон, – начал он. – Но позвольте перейти к делу. Вы, вероятно, знаете, что мы тоже ищем помещение в центре. Совпадение привело нас к одному и тому же адресу. И теперь… вопрос в том, кто из нас его получит. Мистер Уилтон растерялся и непонимающе уставился на меня. Затем на миг задумался и заявил: – Кажется, произошло какое-то недопонимание. Если вы позволите, сэр, я уточню… мисс Стонтон… вы получили моё письмо? – Нет, – честно ответила, замешавшись. – Но я много размышляла о ваших словах и решила всё-таки попробовать открыть в столице кондитерскую. Для этого и приехала в Лондон в середине января. И даже начала искать помещение и поставщиков. – Ах вот оно что… – протянул Сэдвик. – И, как я понимаю, мы оба выбрали одно и то же место для будущего заведения? – Да. – Я улыбнулась. – Что весьма странно. – Мистер Милрен, – мужчина повернулся к дядюшке, – я не рассматриваю мисс Стонтон как противника или конкурента. Скорее как возможного партнёра. Если только она согласится… – Партнёра? – Арчибальд приподнял бровь. – Да. – Уилтон вновь вернул взгляд ко мне. – Моё предложение остаётся в силе. Мы могли бы объединить наши усилия. Я располагаю капиталом и знакомствами в торговом квартале; вы, мисс Стонтон, – рецептурой и талантом, который, признаюсь, я безмерно уважаю. Комната погрузилась в молчание. Я выдохнула, почувствовав облегчение. – Вы… всё ещё предлагаете партнёрство? После того как я… отнеслась к вам?.. – Разумеется. Жаль, что моё письмо так и не добралось до вас. – Жаль... это сэкономило бы мне кучу нервов… – выдохнула я еле слышно. Уилтон улыбнулся едва заметно и чуть грустно. – Что ж, я рад, что судьба сама привела вас ко мне. Дядя Арчибальд сцепил пальцы на трости и медленно кивнул. – Хм. Возможно, этот союз был бы выгоден обеим сторонам. Но вопрос аренды всё равно придётся решить. – Позвольте мне, – сказал Уилтон. – Я встречусь с мистером Хартвеллом. Думаю, можно будет убедить его предложить нам помещение в совместную аренду. Две известные фамилии на одном документе – звучит весьма достойно. Я подняла глаза на мужчину и спросила, нахмурившись. – Но если мы не сойдёмся… в вопросах бизнеса? – Тогда мы всегда можем полюбовно разойтись – мягко ответил он. – Надеюсь, вы не против составить договор о паях и разделении ответственности? Я едва заметно улыбнулась. – Осторожнее, мистер Уилтон. Может оказаться, что в некоторых вопросах вы мне будете обязаны подчиняться… по условиям контракта... Это не смутит… вас? Он ответил мне взглядом, в котором горели азарт и восхищение. – Я сообщу своему поверенному, чтобы он связался с вами, – заявил он, повернувшись к мистеру Стонтону. – Где вы остановились? Когда мы ехали домой, Арчибальд усмехнулся и заявил отцу: – Пожалуй, Эдмунд, у твоей дочери появился достойный партнёр... И может, не только по бизнесу. На следующий день серый дождь с утра стучал по окнам дома Тревисов, будто проверяя, насколько крепки новые ставни. В камине потрескивали поленья, в гостиной пахло корицей и чаем с бергамотом. Я сидела за письменным столом, делая заметки о будущих расходах, когда внизу послышался стук лошадиных копыт и крики возничего. – Это мистер Уилтон, – сказал дядюшка Тревис, выглянув в окно. – И, если не ошибаюсь, его поверенный. Я обменялась быстрыми взглядами с отцом. Тётушка поспешила проверить, в порядке ли чайный сервиз, а Джанет зачем-то принялась поправлять мне ленту в волосах. – Ну вот, – шепнула она. – Самое время блеснуть умом и обаянием. – Мы будем обсуждать деловое соглашение, а не устраиваем приём, – ответила я раздражённо. Мистер Уилтон вошёл, широко улыбаясь. Представил сопровождающего – сухощавого господина с острым лицом и строгими манерами. Тот поклонился и, усевшись у окна, немедленно разложил перед собой бумаги. – Дамы и господа, – начал Уилтон, – мы с мистером Ридом пришли к выводу… что доводы мистера Милрена резонны… и мы должны выступить единым фронтом, дабы убедить мистера Хартвелла снизить предоплату и залог. Хотя бы… вдвое. – Разумно, – кивнул Тревис. – Он весьма удивится нашему союзу. – В таком случае, – продолжил Уилтон, – предлагаю следующее: оплату за помещение делим поровну, как и все предстоящие расходы… – А как же вклад Элис рецептурой и… идеей? – перебил его дядя Арчибальд. – Хм… Я могу вложить на треть больше в ремонт и подготовку. Прибыль – пополам. А вот решающее слово в вопросах ассортимента, стиля и оформления будет за мисс Стонтон. – Надеюсь, вы не передумаете… впоследствии… – ухмыльнулась я. – Вы лучше всех знаете, что нужно публике, – сказал Уилтон спокойно. – Я видел, как вы работаете, и знаю, что вашему вкусу можно доверять. Меня смутило, как он произнёс это. Словно речь шла не о делах, а о чём-то гораздо личном. – Я всего лишь… увлечена своим делом, – ответила, стараясь не встречаться с его взглядом. – Именно поэтому, – тихо сказал он. Мистер Рид тем временем зашуршал бумагами. – С юридической точки зрения, мисс Стонтон, вам будет принадлежать пятьдесят процентов предприятия с правом окончательного утверждения концепции. Мистер Уилтон принимает на себя административные и финансовые вопросы. Тётушка Маргарет переглянулась с Джанет и едва заметно улыбнулась. – Какая предусмотрительность… – прошептала она мне на ухо. – Тётя! – вспыхнула я раздражённо. – А что? Мужчина делится бизнесом и доверием. Не всякий на такое способен, особенно если у него собственные капиталы, – заметила Джанет с лёгкой усмешкой. Я сделала вид, что не слышу. Но когда Уилтон вновь поднял глаза, почувствовала, что тётушкины слова попали точно в цель – в глубине его взгляда действительно было что-то большее, чем чисто деловой интерес. Когда договорённости были достигнуты, а отец от моего имени подписал необходимые документы, мистер Уилтон встал. – Я свяжусь с Хартвеллом завтра утром, – сказал он. – Вместе мы добьёмся выгодных условий. Он задержался у двери, пропустив поверенного вперёд, будто собирался что-то добавить, но потом только поклонился нам и вышел. Тишина в гостиной длилась ещё несколько секунд. – Ну что ж, дорогая, если этот господин предложит тебе руку, не забудь уточнить, включает ли она долю в предприятии, – улыбнулась тётушка Маргарет. – Тётя! – воскликнула я, но Джанет рассмеялась так заразительно, что этим смехом кончилось и всё обсуждение дел. На следующее утро Лондон проснулся под низким серым небом. Всю ночь шёл небольшой снег, и улицы теперь были чисты, словно укрытые покрывалом. К одиннадцати часам в конторе мистера Хартвелла собралась делегация в полном составе. Я – сдержанная и сосредоточенная, дядя Арчибальд с видом юриста, готового разорвать любого бюрократа, мистер Уилтон – безупречно одетый и предельно надменный, но по глазам видно: волнуется. И отец. Мистер Стонтон был вновь в своём репертуаре: наблюдателя-энтомолога. В принципе, он был нужен здесь только для того, чтобы поставить вместо меня свою подпись. – Присаживайтесь, господа, – сказал, улыбаясь, мистер Хартвелл, растягивая слова. – Рад видеть столь… настойчивых арендаторов. Как понимаю… вы неожиданно… познакомились… Как я уже говорил… домовладелец не склонен снижать условия. А наоборот… решил увеличить плату и готов услышать от вас новые предложения… чтобы понять, кому достанется место в аренду. – Я слышу эту фразу уже третий раз, мистер Хартвелл, – улыбнулся Арчибальд Милрен. – Неужели ваш хозяин не склонен к прибыли? – К прибыли? – насторожился Хартвелл. – Всегда склонен, сэр. – Прекрасно. Тогда позвольте изложить наши расчёты, – произнёс дядя. Он разложил перед ним аккуратно переписанные листы: предполагаемые расходы на ремонт, улучшений фасада и вывески. А также желательные вычеты этого всего из оплаты аренды. Хартвелл бегло взглянул и шумно вздохнул. – Да, цифры красивые, но мой хозяин предпочитает надёжных арендаторов. Женщина… да ещё молодая… простите, мисс Стонтон, – он слегка поклонился, – это риск. Затем повернулся к мистеру Уилтону, словно ожидая от него более интересного предложения. Арчибальд усмехнулся краем губ. Сейчас ему придётся немного разочаровать вредину. – Дело в том, дорогой мистер Хартвелл… что мисс Стонтон и мистер Уилтон решили объединиться и создать одну кондитерскую на паях. Так что теперь это наше общее предложение. Поверенный домовладельца, кажется, пребывал в шоке. – Кроме того, – добавил уже мягче дядя, – мой клиент, мистер Стонтон, отец мисс Элис, тут и будет подписывать все бумаги вместо неё. Так что юридически, думаю, вы спать будете спокойно. – А предоплата? – Хартвелл поколебался. – Половина от запрошенной вами суммы, – произнёс Уилтон ровным голосом. – Как и депозит. – Это… – начал Хартвелл, но Арчибальд перебил: – Это компромисс, который позволит вашему домовладельцу получить стабильный доход, а не пустое помещение. Наступила пауза. Часы на стене громко тикали, словно подсчитывали секунды до капитуляции. Хартвелл поёрзал, вытер лоб платком и наконец кивнул: – Возможно, хозяин рассмотрит такую схему. – Замечательно, – сказал Уилтон, вставая. – Мы пришлём новый вариант договора сегодня же. Я тоже поднялась. – Спасибо за ваше время, мистер Хартвелл... – Мой голос был мягок, как шёлк. – Надеюсь, когда мы откроемся, вы заглянете к нам за шоколадными трюфелями. – Если цены будут меньше аренды, непременно, – буркнул он, но в уголках его губ мелькнула невольная улыбка. Радостная, вернувшись домой, застала задумчивую Джанет у окна в её комнате. Специально пошла искать, так как не нашла сестру в гостиной. Она сжимала в руке лист исписанной бумаги, от которого несло лавандой. Неужели Фанни уронила письмо в бочонок с маслом? И судя по виду сестры, мать потратила все деньги, что ей оставил отец, и она требует его немедленного возвращения в родные пенаты. – Всё ли хорошо дома? – спросила у неё, кивая на письмо. – Это от мисс Бёрли… – хмыкнув, ответила Джанет. – Приглашает навестить. – Ну что ж, – рассмеялась я. – Раз приглашение получено, уклониться будет невежливо. – Кажется, они посчитали, что не замечать нас и дальше не получится, можем столкнуться где-нибудь в обществе, – сухо ответила старшая сестра. – Составишь мне компанию? К четырём карета Тревисов (нашу готовили к отъезду отца и дяди Арчибальда) остановилась у элегантного дома на Гросвенор-стрит – одной из самых респектабельных улиц района Мэйфейр. Фасад – строгий, симметричный, с белыми колоннами и балюстрадой. Дверь открыл лакей в тёмно-зелёном камзоле. Мы прошли в гостиную, где запах духов смешивался с ароматом свежего чая и нагретого угля из камина. Мисс Бёрли встретила нас с натянутой улыбкой. Её старшая сестра, миссис Сомерсет, лишь слегка наклонила голову в знак приветствия. Обстановка гостиной была показательно изысканной: шёлковые обои, позолоченные часы, фарфоровые фигурки на каминной полке – каждая вещь будто кричала: «Мы принадлежим к сливкам общества!» – Какая неожиданность! – произнесла мисс Бёрли. – Мы уж и не надеялись, что вы доберётесь до нас. Всё блистаете в столичном свете. – Я отправила вам письмо сразу по приезде в Лондон, – вежливо ответила Джанет. – Оно, скорее всего, затерялось на почте, – вальяжно заметила Маргарет Сомерсет. – Но давайте не будем о неприятном. Сейчас подадут чай. Снег испортил настроение всем жителям столицы. Я с интересом разглядывала всё вокруг и, уловив взгляд Джанет, тихо шепнула: – Какое количество фарфора на квадратный ярд... Наверное, и чай от этого становится вкуснее. Джанет едва удержалась, чтобы не улыбнуться. Разговор начался обыкновенно: о погоде, балах, модистках. Каждое слово было выверено, как у нотариуса. Когда же я упомянула о недавнем театральном вечере, миссис Сомерсет снисходительно подняла бровь: – Ах, в театре? Как… занимательно. Мы, признаться, предпочитаем частные музыкальные вечера. В театрах нынче много простолюдинов. – Вероятно, они тоже любят театр, – невинно заметила я, и Джанет поспешно отпила чай, чтобы скрыть улыбку. Казалось, миссис Сомерсет и мисс Бёрли соревнуются, кто из них сможет говорить с большим превосходством. Но стоило упомянуть мистера Джона Бёрли, как на лицах обеих промелькнула лёгкая тень. – А ваш брат разве не в столице? – невзначай спросила я. – Конечно нет, – поспешно ответила миссис Сомерсет. – Джон сейчас в… Дербишире. Конечно... В Уингфилд-парке… гостит у знакомого вам друга. Глава 9 – Странно, – протянула, делая вид, что размышляю. – Я была уверена, что видела его экипаж у клуба на Сент-Джеймс-стрит вчера днём. Наверное, обозналась? – Наверняка, – слишком быстро произнесла мисс Бёрли и отвела взгляд, как и миссис Сомерсет. Только поэтому они не заметили удивлённо раскрытые глаза Джанет. Уж она-то точно знала, что вчера весь день я провела дома. Пришлось спешно подмигнуть и заняться чаем. – Они поехали навестить сестру мистера Рассела – Джорджиану. Это высокообразованная девушка. Эталон изящества и добродетели… – заявила миссис Сомерсет. – Мы так надеемся, что вскоре сможем породниться… правда, Анна? Мисс Бёрли на такую эскападу восхищённо кивнула и расплылась в улыбке. Повисло неловкое молчание. Как поняла, дальнейший разговор на эту тему бесполезен. Что и подтвердила миссис Сомерсет, неожиданно заявив, что сегодня им ещё нужно успеть на ужин к какому-то маркизу и им стоит поторопиться. Ага… ага… при выходе в свет подготовку начинают чуть ли не с утра. – Нам пора, – произнесла Джанет, вставая. – Благодарю за чай. – Были рады видеть вас, – промолвила Маргарет Сомерсет, правда, слишком фальшиво. Что интересно, она не пригласила бывать у них чаще, да и вообще не заикалась о продолжении знакомства. Когда мы усаживались в экипаж, я фыркнула: – М-да... Скорее всего, она хотела сказать, что век бы нас более не видела. – Возможно, – ответила Джанет, глядя в окно. – Но теперь я уверена, что мистер Джон Бёрли действительно в Лондоне. И его семья об этом… прекрасно осведомлена. На обратном пути я молчала. Наблюдала, как сестра смотрит в окно с каким-то усталым равнодушием. Видимо, эта встреча окончательно разрушила иллюзии Джанет насчёт сестёр Бёрли. За весь вечер Джанет не произнесла ни слова, но слёз, к счастью, я не заметила. Вместе с тётушкой мы пытались немного растормошить её разговорами. Вероятно, устав от нас, Джанет попросила бумагу и отправилась к себе писать письмо. Как бы мы ни сошлись за эти несколько недель, для неё самой близкой оставалась Лиззи. Видимо, ей она и поторопилась излить душу. Рано утром отец с дядей Арчибальдом отправились обратно в Хартфордшир, увозя с собой груду бумаг: во-первых, письма от нас с Джанет, во-вторых, разные документы и подписанные экземпляры договоров – как на аренду, так и с мистером Уилтоном. Эдмунд Стонтон обещал по приезде отправить сюда всю корреспонденцию, что приходила за это время на моё имя, и отчёты, что по отдельности готовят Кэтрин и Бэрти. На место уехавших мужчин, как будто солдат в строю, встал Сэдвик – партнёр, опора и теперь, по лондонским меркам, настоящий хозяин будущей кондитерской. Вечером он прислал записку, что с утра заедет за мной, чтобы вместе отправиться в лавку. Тётушка Маргарет украдкой пыталась заглянуть в бумагу, так что я сама передала ей её. Пусть удостоверится, что всё прилично. Родственники, глядя на Уилтона, когда он принёс последние документы, счастливо улыбались. Но я, к их глубокому разочарованию, не проявляла дополнительного интереса к Сэдвику. Хотя… за прошедшие полгода он стал выглядеть намного лучше. В момент нашей встречи, смотря на грязного пьянчужку, я посчитала, что он даже старше мистера Стонтона. Оказалось, что нет. Сэдвику только тридцать семь. По меркам моего времени так и вообще мужчина в самом расцвете сил. Да и тут никого не смущала наша разница в возрасте. Наоборот… отец и дяди смотрели на него благосклонно. Особенно учитывая отсутствие у меня большого приданого. Да, конечно… что-то приносит производство в Хартфордшире. Но там всё делилось ещё и на сестёр. На лондонский филиал отец пока не заглядывался. Видимо, не считал, что выйдет что-то путное. Скорее всего, рассчитывал потом сбагрить именно эти активы возможному зятю. Пристроив майорат в семью, отец немного расслабился. Во всяком случае, остальным сёстрам и вдове (если что) не придётся покинуть общество. Конечно… такого содержания, что они имеют сейчас, Чарлз им ни в жизнь не выделит, но, оглядываясь на Марию, будет стараться помогать. А там… глядишь, девочки и накопят немного на замужество. Утром я спустилась к ожидающей карете. Мистер Уилтон стоял перед открытой дверью и улыбался. Сейчас, в модной и дорогостоящей одежде, он ничем не напоминал того убогого, что я встретила на дороге в Редборн. Наоборот. Это был элегантный мужчина, вернувший себе уверенность. Если бы не седые в большинстве своём волосы, то выглядел бы лет на тридцать. Для меня прошлой вообще юный возраст. Он с улыбкой поздоровался со мной и с появившейся из-за моей спины Джанет. Затем помог ей забраться в карету. Я села сама. Мужчина ловко вскочил следом. В дороге сестрица делала вид, что читает взятую с собой книгу. Но мы молчали. Я раскрыла блокнот с записями, пытаясь освежить в памяти всё необходимое и записать карандашом, если вдруг ещё что-то неожиданно придёт на ум. Мистер Уилтон же с улыбкой наблюдал за нами, не проронив ни слова. – Нам повезло, – сказал он, стоя у двери лавки, которая теперь была официально закреплена за нами. – Место великолепное. Рынок Ковент-Гарден – сердце всего города. Люди идут за продуктами, специями, цветами… А теперь будут заходить и за сладостями. – Если, конечно, не убегут, споткнувшись о строительные доски, – мрачно отозвалась я, ступая внутрь. Помещение было не слишком большое, но светлое: широкие окна выходили прямо на улицу, где шумел рынок. Внутри сейчас стоял запах краски, штукатурки и дерева, а из угла слышался скрип пилы – плотник подравнивал прилавок. – Господи, – сказала Джанет, отмахиваясь от пыли, – я думала, в твоей лавке будет пахнуть шоколадом, а не извёсткой. – Это запах будущего, – невозмутимо ответил Уилтон. – Каждое предприятие начинается с него. – Или с хаоса, – добавила Джанет, глядя, как маляр в грязной рубахе пытается подобрать нужный оттенок краски, проливая большую часть на пол. Приглядевшись, я обнаружила, что краску наносят не ту: вместо молочно-кремового оттенка, заказанного мною, рабочие размешали насыщенно-жёлтый, который напоминал скорее яичный ликёр. – Это не кремовый, это безумие, – простонала я, уставившись на жёлтые полосы по стенам. – Зато ярко, – хмыкнул Уилтон. – Можно сказать, в стиле «Весёлого пекаря». – Весёлого? Я точно стану бешеной, если они не перекрасят, – вспыхнула я. Рабочие переглянулись, и маляр, виновато чихнув в тряпку, пробормотал: – Да-да, мисс, завтра всё исправим. Сегодня, видите ли, побелка не высохла. – Конечно, не высохла, – буркнула я. – Её же вчера только нанесли. Зачем же сегодня красить начали? И учтите… за испорченную краску я платить не намерена! К обеду к нам подошёл владелец лавки на рынке, что находилась прямо напротив, – краснощёкий мужчина с грубым, но добродушным лицом, одетый со вкусом: в дорогой, но слегка вычурный костюм. – Что ж, поздравляю, соседушки, – сказал он. – Ежели открыли лавку у Ковент-Гардена, будьте готовы, что к вам будут ломиться с утра до ночи. Народ тут шумный. А по праздникам вообще беда, не протолкнуться. – Нас это радует, – ответила я с улыбкой. – Пусть ломятся, лишь бы покупали. – В таком месте – купят. А как назовёте вашу лавку-то? – «Незабываемые сладости», – ответила, гордо поглаживая белую пока стену. – Ох… модно звучит, – кивнул делец. – Только вывеску делайте большую, чтоб с рынка видно было. А то посылать желающих будем, где сладости искать-то. Когда он ушёл, я с Уилтоном переглянулась. – Вывеска… – произнесла с тихим выдохом, – нужно заказать сегодня же. Я откладывала её заказ до последнего, словно не веря, что действительно открою кондитерскую в Лондоне. Немного бил мандраж. – И мебель, – добавил Уилтон. – И печи переделать. И форму для работников. И поставщиков шоколада навестить. Боже! Сколько же будет сейчас расходов! Хорошо хоть большую часть внесёт Сэдвик. – И стекло вымыть, – вставила Джанет, глядя в окно. – Чтобы в нём отражался весь рынок. Под вечер, когда мы наездились по делам и проголодались, а последние рабочие ушли, лавка опустела. На улице стихал гул, но в воздухе всё ещё стояли запахи – жареных каштанов, пилёных досок, свежего хлеба и, как ни странно, надежды. Я стояла у окна, держа в руках лист бумаги с эскизом наконец заказанной вывески. – Знаете, – сказала тихо, – я начинаю верить, что всё это… действительно будет… нашим. – Уже есть, – ответил Уилтон. – Просто всё это выглядит ещё немного грязнее, чем в мечтах. Он рассмеялся, и я ответила тем же, вызвав тёплую улыбку у Джанет, что наблюдала за нами. Погода на этой неделе выдалась слегка морозной и прохладной – типичной для Лондона. Воздух пах углём, снегом и специями, что разносили торговцы с рынка Ковент-Гарден. С утра, я, вооружённая записной книжкой и изрядной решимостью, отправилась заключать первые сделки на поставку, взяв в сопровождающие Томаса. – Помните, – наставлял меня Уилтон, – никто не уважает покупателя, который сразу соглашается на цену. Торгуйтесь, мисс Стонтон, до последнего пенни. Мне хотелось закатить глаза и рассказать много интересного об опыте продаж из двадцать первого века… но мысль о том, что меня, как особу женского пола… да ещё и весьма юную, многие продавцы могут… проигнорировать, останавливала. Так что я улыбалась и кивала. А что делать? Надеяться на помощь… (я повернулась к смущающемуся Томасу) приходится мало. Но тот хотя бы будет придавать видимость весомости моим словам. Увы… самому Сэдвику придётся остаться в лавке с мастерами. Тут от меня сейчас помощи было – чуть. Рукастые мужики хоть и кланялись с почтением, сделать старались так, как считали нужным. Пришлось использовать тяжёлую артиллерию в виде компаньона. И опять-таки дело в гендере и возрасте. Будь я почтенной лавочницей, что вела свои дела не один год, тогда да. К моим словам могли бы и прислушаться. А тут… что может понимать в их деле молоденькая аристократочка. Хотелось рвать и метать… а ещё ругаться матом. Так что я записала все свои пожелания и оставила Уилтона разбираться с их воплощением. А сама отправилась на «фронт». Первым стал поставщик сахара, мистер Хиггинс. Он был полноват, с усами, и обладал выражением лица человека, который уверен, что знает больше всех. – Ах, вы из той самой новой лавки у Ковент-Гардена? – сказал он, прищурившись. – Говорят, там дама сама хозяйничает. Забавно, правда? И получается, в помощники себе тоже юных барышень выбирает… – Не забавно, а удобно, – отрезала я. – Мы не тратим время на клубы и разговоры о скачках, на выпивку и женщин... Мы работаем. – О-о, конечно, – протянул он, посмеиваясь. – Ну раз работаете, вот вам цена на сахар. Он назвал сумму, от которой у меня чуть не округлились глаза. – Это за мешок или за корабль? – раздражённо уточнила я. Томас тихо кашлянул, сдерживая смех. – Так ведь товар первосортный, – не моргнув, ответил Хиггинс. – Возможно, – парировала я. – Но вчера разговаривала с вашим конкурентом на Джон-Мьюс-стрит, и он предложил на шиллинг меньше. – Кто? – взвизгнул лавочник. – Этот мошенник разбавляет сахар мелом! – Вот и хорошо, – улыбнулась я. – Есть на какой информации торговаться и взять ещё дешевле. Через десять минут мистер Хиггинс сдался. – Женщины, – буркнул он, заполняя квитанцию. – Вас хоть в парламент отправляй. – Только если туда пускают в шляпках, – невинно ответила я. Мы вернулись в нанятый экипаж и какое-то время сидели в тишине, пока я записывала последнюю информацию в свою книжку. Я заметила, что Томас всё порывается что-то мне сказать, но одёргивает себя. – Что? – устало спросила я, закончив писать. – Почему вы не хотите закупиться у вашего дяди? – спросил он немного нервно. – Дело в том, – вздохнула я, – что мы с ним преследуем разные цели. Он пытается выгоднее продать… а я стараюсь купить как можно дешевле. Так что… зачем лишать его гарантированной прибыли? Томас задумался, и я стукнула в перегородку, прокричав в окно следующий адрес. Вторым делом был шоколад. Качественный, который везли с другого континента. Увы… мистера Келли я давно не видела, а поставка у меня была с ним оговорена только в Хартфордшир. Естественно, как решился вопрос с помещением, я сразу же отправила ему письмо со своим лондонским адресом и просьбой встретиться, чтобы обсудить дополнительные покупки, но уже для столичного производства. Пока же пришлось искать другого поставщика. Им оказался француз – господин Лаваль, изящный и разговорчивый, с затейливо повязанным платком и манерами актёра. Видимо, бежал сюда после революции. – Мадемуазель, вы ведь не просто покупаете шоколад, вы выбираете настроение, – произнёс он с видом знатока. – Этот – как утро на Монмартре. Этот – как поцелуй в Версале. – А этот, наверное, как счёт за аренду в Лондоне, – сухо сказала я, заглянув в его прайс. Томас фыркнул, но Лаваль воспринял это как комплимент. – Ах, да мадемуазель понимает цену роскоши! В итоге заказала не всё, что хотела, зато получили пробники, которые Лаваль торжественно упаковал в синюю бумагу, перевязав золотой нитью. В лавку вернулась после обеда, заехав домой и сменив Томаса на Джанет. Увы… мне без сопровождения никуда. Но, приехав, окунулась в водоворот проблем. Мастера опаздывали, доставщики путали заказы, а один из столяров, по фамилии Диггс, перевернул ведро с краской на пол, уверяя, что это «к достатку». К вечеру я уже устала от хлопот, и когда на пороге появился дядя Эдвард, почти обрадовалась. – Ну что, моя дорогая предпринимательница, – сказал он, с трудом перешагивая через доски, – вижу, вы создаёте себе трон из досок и гипса. – Пока из долгов и строительной пыли, – вздохнула я. – Всё идёт медленнее, чем обещали. – Так бывает, – кивнул он, оглядываясь. – Но я слышал, ты поставщиков навестила. Томас пришёл в восторг: говорит, у тебя дар торговаться. – Томас преувеличивает, – улыбнулась я. – Просто не люблю, когда меня считают лёгкой добычей. – За это я тебя и уважаю, – сказал дядя, став серьёзнее. – Поэтому у меня предложение. Он достал из внутреннего кармана книжку. – Первые пару месяцев закупайся у меня. По особой цене. Скажем, на десять процентов ниже розничной. – Но у меня уже заключены договоры, – возразила я. – Вот и отлично. Но пока поставщики будут входить в ритм, а склад – работать как часы, вы должны иметь запасной вариант, – он прищурился, – и потом, Томас говорит, ты торгуешься так, что у людей руки дрожат. Такой племяннице не грех и скидку сделать. – Не боитесь, дядюшка, – засмеялась я, – что разорю вас своим аппетитом на шоколад и сахар? – Боюсь, – хмыкнул он. – Но предпочитаю быть разорённым тобой, чем конкурентами. После его ухода лавка стала светлее. Я вдохновлённо раздавала указания: – Плитку замените на более светлую! По стенам пройдитесь поверх ещё одним слоем более светлого оттенка! И, ради всего святого, не трогайте витрину грязными руками! Даже Уилтон, наблюдая со стороны, заметил: – Если б вы родились мужчиной, вас бы уже выбрали в торговую палату. – Если бы родилась мужчиной, – парировала я, – то уже бы купила половину Ковент-Гардена. К вечеру, когда солнце коснулось крыш, а нанятые уборщицы немного разгребли грязь и мусор, лавка обрела очертания будущего чуда: светлое помещение, большие окна с зеркальным блеском, стойка из светлого дерева и запах свежей краски, перемешанный с ароматом доставленной ванили. Устало присела на подоконник и произнесла: – Такое чувство, что это место… живое. Как будто ждало нас. – Тогда, – мягко сказал Уилтон, – ему наконец повезло. Я чуть смутилась, отвела взгляд в сторону. – Завтра привезут варианты фарфора для витрин, – сказала быстро. – А также я заказала пару столиков и кресла к ним. Если кто захочет перекусить на месте. И может быть, тогда здесь действительно станет похоже на кондитерскую, а не на поле битвы. – Любое великое дело начинается с битвы, – заметил он, и в его голосе прозвучало не только деловое восхищение. Глава 10 Утро началось с того, что Уилтон вошёл в лавку с видом человека, пережившего катастрофу. – Элис, – сказал он, – мы никогда не откроемся, если не найдём хотя бы троих работников прямо сейчас. Мастера заканчивают полки, а мы даже не знаем, кто будет их протирать. Не приглашать же постоянно наёмных уборщиц. Я подняла глаза от записной книжки, где пыталась по памяти воссоздать один из рецептов умопомрачительного пирожного. И если ничего не забыла…, то у нас будет кое-что новенькое на открытие кондитерской. Оглядев почти нормально выглядевшее помещение, внутренне согласилась. Стоит уже позаботиться о персонале. И откладывать больше нельзя. – Конечно, займёмся этим сегодня же. Простой – худшее, что может случиться. Я посещала недавно рекрутерское агентство. Думаю, у них уже есть что нам предложить. – Отлично! – обрадовался мужчина. – Я тоже вчера сходил в газету по этому поводу. Наём работников оказался куда сложнее, чем можно было подумать. Несмотря на объявления в газетах, на собеседование приходили кто угодно – только не те, кого хотелось бы видеть в лавке. Одним из первых, к примеру, явился седовласый ирландец с лицом, похожим на высушенное яблоко. Он утверждал, что умеет «продавать пироги лучше, чем викарий читает проповедь», но по делу не знал ничего, даже сколько, к примеру, стоит фунт сахара, а слово «шоколад» выговаривал так плохо, что я от обилия впечатлений закатила глаза, а Уилсон пытался сдержать смех. Вслед за ним пришла молодая француженка, бледная, с печальными глазами. Её голос дрожал, когда она рассказывала, что прибыла на остров недавно: муж погиб в Вандее[1], а сама она нигде не может устроиться надолго, так что ищет хоть какое-то занятие, чтобы прокормиться с дочерью. Потом в дверях возник высокий чернокожий мужчина в старом, но чистом и искусно заштопанном военном сюртуке, аккуратно застёгнутом до последней пуговицы. – Меня зовут Сэм Хейз, – произнёс он спокойно. – Служил у лорда Корнуоллиса. Варить шоколад не умею, но могу выполнять любую тяжёлую работу и к дисциплине приучен. Я пригляделась. В его глазах было то же спокойное достоинство, что видела у военных, привыкших к порядку и исполнительности. – Пожалуй, дисциплина нам пригодится, – заметила я. – Сможете начать с мытья окон? К вечеру второго дня лавка наполнилась новыми лицами: два ирландских парня, весёлые и ловкие, носили мешки с мукой и сахаром; та самая француженка, мадам Лефевр, оказалась разговорчивой, и я поставила её на продажи. Вскоре она уже спорила со мной, как лучше украсить витрину и на что сделать акцент для аристократов. – Вы уверены, что хотите работать с такой пёстрой командой? – тихо спросил Уилтон, наблюдая за всей этой суетой. – А вы уверены, что сможете жить в Лондоне и видеть вокруг только одних англичан? – парировала я. – Здесь всё смешалось: языки, судьбы, цвета кожи. Главное, чтобы руки были чистые, а сердце – честное. Остальному научим. – Вы говорите, как премьер-министр, – усмехнулся он. – Я просто кондитер, – ответила с улыбкой. – Но хороший кондитер знает цену каждой крупинке сахара, каждой унции шоколада и каждому человеку, что помогает его готовить. К вечеру я уже чувствовала себя хозяйкой настоящего маленького мира: Сэм, стоя у дверей, полировал стекло до блеска, француженка наводила порядок на полках, а ирландцы спорили о том, кто сильнее – боксёр из Дублина или грузчик с набережной Темзы. Подсобный персонал, в принципе, был набран. Но всё это пустое, пока в лавке не запахнет выпечкой… Так что оставалось найти тех, кто сможет стоять у печей. Были, конечно, варианты… к примеру, привезти кого-то из хартфордширских девочек. Как минимум Эльзу. Она достаточно опытна, чтобы стать тут старшей. Но это ухудшит работу тамошнего филиала. А может, даже и подкосит его. Или… начать печь самой, как делала это вначале. Но там я хотя бы обучала других. Значит, придётся снова собирать молоденьких девушек… Так и поступила, но надеялась на лучшее… Газетное объявление выходило уже три дня подряд, и приходившие кандидаты успели разочаровать. Кто-то не умел отличить бисквит от слоёного теста, кто-то приходил в состоянии, когда пахло не ванилью, а ромом. Но утром четвёртого дня в лавку вошла женщина в строгом тёмно-сером платье, с гладко зачёсанными волосами и выражением, каким смотрят строгие гувернантки на нерадивых воспитанников. – Меня зовут миссис Притчард, – представилась она сухо. – Пятнадцать лет трудилась у миссис Мейсон на Стрэнде. Вот мои рекомендации. Могу приготовить всё – от миндального печенья до королевского пудинга. Я переглянулась с Уилтоном, стараясь не начать плясать джигу посреди зала. – Нам нужен человек, который не только готовит, но и научит других, – произнесла строго. – Если ученики не ленивы, это возможно, – отозвалась миссис Притчард, даже не улыбнувшись. – А лень я выгоняю… как пузыри из старого теста. Через полчаса она уже стояла на кухне, распоряжаясь, будто владела этим местом с рождения. – Муку сюда. Масло должно быть свежее, фермерское. А этот нож – кто его точил? Им можно только сапоги резать! Я наблюдала, как лавка оживает под её голосом. Даже суровый Сэм держался настороже. – Её не пригласишь в бальный зал, – шепнул Уилтон, – зато на кухне она маршал. – Именно маршал нам там и нужен, – ответила я ухмыльнувшись. А к вечеру появился второй кандидат. Высокий худой мужчина с добрыми глазами. Он держал под мышкой холщовую сумку, а вместо слов протянул мне записку: «Меня зовут Уильям. Пекарь. Немой. Могу приготовить всё что угодно». Миссис Притчард недоверчиво вскинула брови. – Безмолвный пекарь? Да как же он будет звать на помощь, если что-то загорится? – Если кондитерская загорится, мы все убежим. Если он может печь, то я не против. Чтобы проверить, Уильяму дали необходимые продукты, и через полчаса лавка наполнилась запахом свежеиспечённых булочек, таких воздушных, что, казалось, они дышали. Когда я надкусила одну, тёплая сдоба буквально растаяла на языке. Миссис Притчард впервые за день кивнула одобрительно: – Этот останется. К ночи лавка напоминала муравейник. Две молоденькие девушки – Энни и Кларисса, нанятые без опыта, – учились месить тесто под надзором миссис Притчард. Я помогала им, объясняя, что делать с шоколадом, и вообще, что, работая в кондитерской, нужно иметь терпение и усидчивость. Уильям молча кивал, указывая жестами, как правильно раскатывать слои. Когда солнце встало над крышами Ковент-Гардена, на улице уже тянуло теплом и ванилью. Прохожие останавливались у витрины, глядя, как внутри мелькают белые передники и как на подставки ставят подносы с золотистыми булочками, покрытыми шоколадом эклерами и другими сладостями. Я вытерла щёку от муки и устало улыбнулась: – Кажется, теперь у нас есть команда. – Да, – сказал Уилтон, что тоже провёл первую рабочую ночь в пекарне. – И запах, на который даже ангелы слетятся. Только Джанет спала, сидя на стуле и уложив голову на руки, заняв при этом почти весь столик у окна. Увы. Одну бы меня не отпустили, а не спать всю ночь для тётушки было слишком. Это лондонское утро началось не с колоколов, а с жуткой усталости. А также с грохота телег, скрипа бочек, криков торговцев на рынке Ковент-Гарден. С первыми лучами солнца площадь уже кипела: воздух дрожал от запаха овощей, трав и дыма жаровен. Но над всей этой суетой витал другой аромат – тёплый и густой, как удовольствие. Смесь ванили, шоколада и свежей сдобы. Он шёл из небольшого дома на углу, где на новенькой вывеске золотистыми буквами было выведено: «Незабываемые сладости». Я стояла в проёме, не в силах скрыть волнение. На мне было новое платье с кружевной отделкой, волосы аккуратно собраны, а щёки чуть розовели от жара печей. Ведь я только вышла из кухни. Миссис Притчард, в своём неизменном сером платье, раздавала там последние указания, словно командовала батальоном. Уильям молча раскладывал пирожные ровными рядами, а девочки – Энни и Кларисса – выводили кремом последние завитки. – Всё должно выглядеть так, будто все в пекарне работают уже сто лет, – сказала миссис Притчард. – Только тогда поверят, что завтра не закроемся, а повторим свои шедевры. – Ну или хотя бы попробуем... – рассмеялась я, – если проснёмся вовремя. – А вот вам, мисс, лучше приходить уже после открытия, – заявила наша «генеральша». – Не дело это, мисс, всю ночь с нами тут находиться. Уж мы с Уильямом присмотрим за всем. А как спокойны будете, что всё идёт как нужно… то и вообще раз в неделю, по желанию. М-да… меня уже и из собственной кондитерской попросили… дожила… Первые покупатели появились с утра – торговки с рынка, привлечённые запахом шоколада. Они приобрели булочки с маком. Затем зашли две любопытные дамы из соседнего дома. – Ах, как мило! – воскликнула одна, заглянув внутрь. – И всё так чисто, прямо не по-лондонски! Они заказали по чашке горячего шоколада и миндальному печенью. Мадам Лефевр подала их на фарфоровых блюдцах, а я наблюдала из-за прилавка и заметила, как у одной из дам задрожали ресницы, когда она откусила первый кусочек. – Боже... как в детстве, – прошептала она. – Когда жила с родителями. Я улыбнулась. Вот оно, то чувство, ради которого всё начиналось. К полудню место оживилось. Заглянули несколько молодых людей из лавок по соседству – под предлогом купить конфеты, но на самом деле чтобы ещё раз взглянуть на хозяйку. Вслед за ними пришёл торговец фруктами с рынка и, не удержавшись, взял сразу дюжину эклеров для семьи. – Мисс, – сказал он с улыбкой, – если вы будете так печь каждый день, я разорюсь – мои дети другого не захотят. В это время у дверей появилась Джанет. Она вошла тихо, почти незаметно, но я сразу увидела сестру и подошла к ней. Она улыбалась с тем самым мягким выражением гордости, которое можно увидеть только у близких. Мы уехали в дом дяди на рассвете, когда закончили печь. Я, переодевшись, тут же вернулась в кондитерскую, а сестра решила привести себя в порядок. Но, думаю... просто немного поспала. – Элис, – сказала она, обнимая меня. – Если так пахнет успех, я хочу его вдыхать каждый день. – Осторожнее, – засмеялась я в ответ, – миссис Притчард решит, что ты воруешь аромат. В этот момент дверь вновь отворилась – и на пороге появился капитан Рэдклифф. В тёплом офицерском плаще, на котором блестели капли тающего снега. – Простите за вторжение, – сказал он, чуть склонившись. – Мисс Тревис… то есть, простите, миссис Тревис дала мне адрес. Сказала, что сегодня – великий день. Джанет обернулась и не смогла сдержать удивления. – Капитан Рэдклифф? Какая неожиданная встреча. – Согласен. Но говорят, именно случайные встречи – самые… сладкие. – Он бросил взгляд на прилавок. – Хотя, похоже, сегодня у этого слова есть и другое значение. – Пробуйте! – я поспешила вмешаться. – Сегодня всё бесплатно для друзей семьи. Рэдклифф взял одну из булочек, надломил и с лёгким удивлением посмотрел на меня: – Если тут будут так печь, мисс, то Лондон обречён на зависимость от ваших десертов. – Мы на это и рассчитываем, капитан, – ответила я с улыбкой. К вечеру лавка опустела, но воздух всё ещё был насыщен ароматом шоколада и успеха. Я устало присела у окна, наблюдая, как закат окрашивает Ковент-Гарден в золотистый свет. Чуть позже вернутся с отдыха мои пекари, и ночью вновь кухня наполнится жизнью. – Первый день, – прошептала еле слышно. – Мы сделали это. – И теперь тебе осталось только одно. – Джанет обняла меня. – Привыкнуть к тому, что твоя мечта воплотилась. Надеюсь, это всё будет приносить хорошую прибыль, и ты не будешь скована размером приданого при выборе будущего мужа. Прошло всего две недели с момента открытия, а «Незабываемые сладости» уже стали темой разговоров не только в Ковент-Гардене, но и за его пределами. Слухи о молодой леди, открывшей кондитерскую, передавались из уст в уста, обрастая сплетнями и восхищением. Кто-то уверял, что хозяйка – дочь провинциального помещика, решившая «развлекаться делом». Кто-то шептал, что она разорившаяся дворянка, вынужденная зарабатывать на жизнь. А кто-то, особенно склонный к романтике, утверждал, будто она просто скрывается под вымышленным именем, а в действительности – наследница богатого рода. Но я не имела ни малейшего желания ни опровергать, ни подтверждать эти домыслы. Каждое утро вставала с рассветом, завтракала с дядей (он тоже поднимался рано, правда, ему нужно было навестить не только контору и магазин в этом же доме, но и огромный склад, а также парочку более мелких торговых точек) и отправлялась в пекарню: колдовать на кухне, пока там никого нет. Ну и… смотреть, как идут продажи. Что удивительно, Тревисы согласились, что в лавке со мной ничего не случится (да и буду я там не одна) и Джанет не нужно постоянно ездить сюда со мной. Главное, чтобы дядин экипаж привозил и отвозил меня оттуда сразу домой. И я клятвенно обещала никуда не уходить без сопровождения. Почему бы и нет? Ведь только там, в тепле и аромате ванили и шоколада, и происходила моя настоящая жизнь. Дорвавшись до кухни без давления лишних глаз, я смешивала ингредиенты, продумывала новые сочетания: вишни с тёмным шоколадом, медовые тарталетки с ореховым пралине, апельсиновое тесто с лёгким ароматом кардамона. Что-то вспоминала… где-то экспериментировала… Уильям, немой пекарь, приходивший порой раньше всех (как оказалось, он был одинок и предпочитал проводить свободное время здесь), с восхищением следил за тем, как хозяйка на глаз определяет нужную густоту крема или температуру глазури. А если я задерживалась, чтобы показать новый рецепт, миссис Притчард качала головой, бурча: – Вам бы в светских салонах блистать. А вы тут… хотя… у вас и тесто счастливее становится. Но стоило в таком ритме провести недельку-другую, как родные начали выражать беспокойство. – Моя дорогая, – заявила тётушка Маргарет за ужином, – девушке твоего положения не подобает ежедневно стоять у печи. Достаточно того, что твоё имя есть на договоре. Пусть это станет путём к достатку, а не клеймом. Дядя Арчибальд вторил ей: – Пусть Уилтон ведёт дела. Ты же хозяйка. Получай прибыль, заключай договоры, а не замешивай тесто. Даже Джанет в какой-то момент не выдержала: – Элис, если так пойдёт, ты не сможешь выйти в свет – никто не поймёт работающей аристократки. Да и об остальных сёстрах подумай. – Ну и пусть, – улыбнулась я. – Лучше готовить шоколадные конфеты, чем зевать от скуки в обществе. Так что оставалось лавировать. А родственники, видимо, посчитали, что если у меня не будет свободного времени, то и на кондитерскую я не смогу его потратить. Однако всё чаще мне приходилось надевать модные наряды и принимать участие в разных суаре и музыкальных вечерах. Где сестра заставляла меня улыбаться, танцевать, вести пустые разговоры о моде и погоде. Хотя… судьба подбрасывала неловкие испытания. Однажды, придя днём в кондитерскую проверить новую партию шоколадных конфет с начинкой из солёной карамели и орехов, которую должны были изготовить ночью, я не заметила, как зашёл мистер Лэнгдон – один из родственников леди Кэролайн Гилфорд. Тот с удивлением застал меня в переднике, когда я раскладывала конфеты на блюдо на прилавке, пока мадам Лефевр ушла на кухню перекусить. Я потребовала соблюдения обеденного перерыва для работников. Но так как замены продавщице пока не смогли найти, обычно «на кассу» вставал Сэм. Правда, сегодня мне понадобились кое-какие приправы, и разнорабочий исполнял функции посыльного. – Мисс Стонтон? – воскликнул мужчина, с недоверием глядя на мой рабочий передник. – Неужели это вы… готовите… тут… собственноручно? Я подняла глаза и спокойно ответила: – Неужели вы думаете, что вкус, которым славится моя кондитерская, можно поручить случайности? Только тотальный контроль качества! И хоть я сама и не варю шоколад, но именно мои рецепты воспроизводятся работниками. И, естественно, это приходится ежедневно проверять, чтобы постоянные клиенты, – и я ехидно посмотрела на него, – приходили вновь и вновь. Он покраснел и что-то промямлил про «талант к изысканному вкусу сладостей», но этот случай мгновенно облетел весь круг лондонских родственников. ---- [1] Вандейское восстание – гражданская война между сторонниками и противниками революционного движения на западе Франции, преимущественно в Вандее, длившаяся с 1793 по 1800 год. Глава 11 Однако лавка процветала. Каждое утро у витрины выстраивалась очередь – от торговцев с рынка до вычурных посыльных или слуг, что приезжали на экипажах из Вест-Энда. Миссис Притчард лишь морщилась, глядя, как лакеи толпятся у двери с заказами «для госпожи такой-то», пытаясь растолкать друг друга. А на одном из таких заказов я неожиданно заметила имя – миссис Маргарет Сомерсет. И не удержалась от улыбки. Хорошо, что мы успели открыться за пару дней до Великого поста, и о нас узнало много народа. В Жирный вторник[1] мы уже неплохо заработали. Ибо основной продукт потребления был… та-дам… блин. А уж придумать миллион начинок для масленичных блинов… насмешили… С постом же пришлось напрячь мозги и вспомнить о суфле, пастиле, орешках в шоколаде и меду, козинаках… и других возможных сладостях без яиц и молока. Поэтому слуги аристократов и паслись у наших дверей, буквально вырывая друг у друга появлявшуюся из кухни продукцию. Однако это сказалось и на мне. Приходилось днём удирать в лавку, чтобы помочь с заказами. Иногда задерживаясь. Как сегодня, день выдался тяжёлый. Но обычно я отсутствовала не более нескольких часов, иначе могла нарваться на отповедь тётушки. Снаружи уже стемнело: февральский вечер стремительно сгущал туман, и Ковент-Гарден тонул в смеси сырости, запаха угольного дыма и переливающихся в замороженных лужах огней фонарей. Я машинально поправила капюшон и направилась к экипажу, который, как всегда, должен был ждать чуть в стороне – дядя Эдвард не любил занимать место перед лавкой. И сегодня в тени у тротуара стояла карета. Тёмная, аккуратная. Утомлённая, я, не взглянув толком на лицо кучера, шагнула к открытой дверце. – Мисс Стонтон? – раздался за спиной вкрадчивый голос. – Позвольте помочь. Сердце на миг дрогнуло: незнакомый басок. Но прежде чем я успела отступить, рядом возникли двое. Один – широкий в плечах, в поношенном пальто; другой – сутулый, с грязным шарфом, закрывающим половину лица. – Прошу, миледи, осторожнее, – буркнул первый, будто предлагая опору. – Ошиблась каретой, – отшатнулась я. – Отойдите! – произнесла твёрдо. Но в этот же миг рука сомкнулась на моём запястье железной хваткой, сильной, как у медведя. – Нет! Пустите! Помогите! – закричала я, повернувшись в сторону лавки. – Быстро тащи её! – прошипел второй. Они принялись запихивать меня в карету. Я пыталась сопротивляться, но мужчина сзади схватил в охапку. От отчаяния снова заорала, и мой визг прорезал пространство. Дверь лавки распахнулась. – Мисс Элис?! – обеспокоенно выкрикнул Сэм Хейз. Чернокожий мужчина бросился на помощь. Он успел схватить одного из похитителей за ворот, но второй ударил меня по виску тупым предметом – мир поглотила вспышка, потом тьма накрыла, как чернильное пятно. Последнее, что услышала, – глухой крик Сэма и хлопок закрывающейся дверцы кареты. Сознание возвращалось медленно, будто я пробиралась сквозь толщу холодной воды и никак не могла выплыть на поверхность. Наконец открыла глаза. Надо мной проявился потолок, похожий на прогнившие доски, между которыми тянулась паутина. Пахло сыростью, плесенью, кислой капустой и… человеческими испражнениями. Полоска жёлтого света от уличного фонаря еле проникала в щель заколоченного окна. Я лежала на соломенном матрасе, грубом и вонючем. Затылок ныл, виски ломило. Первое, что сделала, – ощупала себя. Слава господу, я была одета. Тут раздались шаги. Тяжёлые, уверенные. Кто-то за дверью кашлянул. Я медленно поднялась, держась за стену в подозрительных пятнах. В комнате имелись покосившийся грубый стол и обугленный закопчённый очаг. Вокруг валялись пустые бутылки. Обстановка упрямо говорила о районе, куда приличные люди не заходили даже днём. Наверняка Уайтчепел! Хотя… может быть и Саутуарк. Там тоже полно таких мест. Или… холборнские задворки… В это время подобные места можно было найти почти в любом районе Лондона. Особенно рядом с остатками городской стены или возле порта. Где-то под окном плакал ребёнок; издалека доносилось пьяное песнопение. Это был не тот Лондон, к которому я привыкла, а тот, что Диккенс опишет через тридцать лет: жадный, грязный, пропахший отчаянием. Прижала ладонь к виску. Кровь уже подсохла. Чуть больше силы – и я бы не очнулась больше никогда. Пришлось прислониться к стене, так как к горлу подкатил приступ тошноты. Дверь скрипнула. В проёме появился мужчина – тот самый сутулый, с шарфом. Лицо его было худым, землистым, глаза – водянистыми, как у больной крысы. – Наконец-то очухалась, мисс, – сказал он ухмыльнувшись. – Не бойтесь. Если всё пойдёт гладко – вас никто не тронет. – Что вам нужно? – мой голос немного дрожал, но говорить я старалась твёрдо и уверенно. – Заберём что надо и отпустим, – ответил он. – Вы, говорят, славно заработали на своих пирожных. Так что… вроде стоите кое-каких денег. По спине побежала холодная предательская капля, а сердце зашлось от страха. – Вам лучше отпустить сейчас же… ведь меня наверняка уже ищут, – постаралась вернуть себе уверенность и произнесла это почти с вызовом. – А вот это мы и посмотрим, – усмехнулся он и закрыл дверь, заперев её явно на засов. Я осталась в одиночестве. Медленно подвинулась к окну, изучая доски. Одна из них шаталась. Может, мне удастся выломать её… Но гвозди сидели крепко. Во всяком случае, для моих рук. Прикрыв глаза, подумала: а может, кто-то заплатил за похищение… и хочет далеко не выкупа. А убрать с дороги. Кажется… мой дорогой компаньон одно время имел дело с подобной публикой… С усилием отогнала от себя подобные мысли. Меня и так вся родня пытается оторвать от работы в кондитерской. А вот Сэдвик подобной фигнёй не мучается. Он слишком хорошо понимает, что именно мои эксперименты и новинки будут постоянно приносить прибыль и новых клиентов. Я для него «золотая курица». Первое время после пробуждения было слишком плохо, и я не ощущала холода, но постепенно шок проходил и дубак проникал под одежду. Меня стало заметно трясти. Пришлось вернуться на вонючий матрас и даже зарыться в какие-то старые тряпки, чтобы стало хоть немного теплее. В этой комнате явно давно не топили. К моему изумлению, мне даже удалось немного согреться, хотя, может, тело само охладилось до комнатной температуры и не так сильно реагировало на холод. Как бы то ни было… я заснула или, вернее, провалилась в странное оцепенение, когда мозг просто отключился. Пришла в себя резко. Мне показалось, что услышала звук выстрела. За окном уже рассвело, и я пыталась сосредоточиться на происходящем за дверью. Вскоре послышались ещё выстрелы, затем крики и мат. Затем шум то ли падения, то ли борьбы. Притом кричало сразу несколько человек. Неужели пришли за мной? Я аккуратно поднялась, стараясь медленно разогнуться. Увы, из-за холода тело казалось деревянным и слушалось плохо. Хотя от движения мышцы потихонечку отходили, меня начало знобить. Я наверняка застудилась. Постояв пару минут в центре комнаты, поняла, что сейчас начну просто биться в конвульсиях от холода. Плюнув на всё, подняла грязные лохмотья и начала в них заворачиваться. Вернусь домой – отмоюсь. Надеюсь, меня и так узнают. И свалилась на матрас от слабости. В этот момент дверь с жутким скрипом распахнулась, словно кто-то вышиб её пинком, и в комнату ввалились человек шесть – широкоплечие, грязные, с красными от алкоголя глазами. За ними, толкаясь и хихикая, протиснулись две женщины в пёстрых тряпках, больше похожих на карнавальные обноски. – А у нас тут, оказывается, пташка кукует! – расхохотался один из мужчин, уткнувшись в меня взглядом. – Гляньте-ка, как сидит, будто леди на приёме! – Леди, говоришь? – рявкнул другой, потянувшись, чтобы снять с моей головы тряпку. – Да ей самое место на Дрибл-лейн, а не в такой дыре. – Тьфу! – фыркнула одна из женщин, оценивая меня с ног до головы. – Глянь, чистенькая какая! Прям не верится, что Джек таких любит. Он же обычно девок попроще берёт. С улицы. – Ха! – хохот разнёсся по комнате. – Да она, спорим, вчера на Слоуп-стрит стояла! Или на Рэт! – Рэт – вполне её уровень, – поддакнула вторая женщина, шлёпнув меня по плечу. – Смотри-ка, грязные обноски, бедняжечка. Устала, да? Клиентов много было? Комната взорвалась смехом. Я сжала пальцы, подавляя панику. Но молчать было опасно: нападут или решат «забрать» себе. Нужно было подыграть. И не показывать страх… А ведь мужчины – словно специально собранные на ярмарке уродцев: один с носом, приплюснутым, как дверью прищемлённый, другой с растрёпанной бородой, в которой жили, казалось, отдельные виды фауны. Женщины – в рваных пёстрых юбках, измазанные румянами так обильно, будто красили щёки шваброй. Яркие представители лондонского дна. Они гоготали, тыча в меня грязными пальцами, пересыпая каждую фразу дешёвыми шуточками. – Гляди-ка, Джек опять притащил «тихоню»… – ржёт один. – Да какая тихоня! Смотри, как глаза сверкают! Это ж из «тех», что с клиентами спорят… как правильнее вставить нужно… – С такого места не сбежишь… Вот и сидит… Хотя на такую и тратиться не станут… – На какой улице она работает, а? – захохотала рыжая, облокотившись на косяк. – На Молочной? Там такие же тщедушные стоят. – Да не-е, такая, гляди, из тех, что «уважаемых джентльменов» возле кабаков цепляет! – подмигнул бородатый. – Серая Мэри, что ли? Я расправила плечи. В лихие девяностые ещё и не с такими отморозками общаться приходилось. И хоть сейчас на мне лохмотья, а не малиновое платье… но опыт – это опыт... Я медленно поднялась с грязного матраса, сделала вид, что поправляю юбку, и процедила: – Если бы я работала на Молочной, милейший, ты бы туда и близко не подошёл: тебя бы сперва вымыли, потом взяли плату за мытьё, а уж потом вытолкали бы обратно в твою… сточную канаву. Смех вокруг слегка стих. Я приподняла подбородок ещё выше: – И вообще-то, я уже отработала ночь. И, представьте себе, не получила ни пенни! – Я ткнула пальцем в грудь ближайшего громилы. – А если мне не заплатят прямо сейчас, то я вам, придурки драные, всем причиндалы нахрен поотрываю так, что ближайший лекарь три недели будет искать, что к чему пришивать. Женщины прыснули, мужчины переглянулись. Бородатый попытался поднять бровь: – Глянь-ка, какая дерзкая пташечка… – Пташечка? – я прищурилась. – Скорее я буду той пташечкой, что выклюет тебе твои последние мозги – те, что ты ещё не пропил. Сзади кто-то прыснул смехом. Рыжая, та самая, что стояла у косяка, скрестила руки: – Да ну тебя, Билл. Эта девка языком тебя до подштанников разденет. И вообще… – она смерила меня взглядом с головы до ног. – С такой лучше не связываться, если хочешь сохранить… ну… то, что у тебя там ещё подвязано. Гогот вернулся, но уже другой – не презрительный, а осторожно весёлый. Я же стояла посреди комнаты, гордая, злая и такая дерзкая, что в какой-то момент сама поверила, что только что выжила благодаря чистой наглости. Уже открыла рот, чтобы добавить ещё пару колких замечаний, когда рыжая – та самая, что стояла у косяка, – резко шагнула вперёд. На её лице читалась вовсе не весёлость. Скорее раздражение… и ревность. Она метнула быстрый взгляд на Билла. Тот и правда не сводил глаз с меня – хищно, оценивающе, будто раздумывая, как именно «развлечься» с новенькой. Рыжая щёлкнула пальцами у него перед носом: – Эй, милый, убери язык обратно. Он у тебя аж до пола свисает. – Она смерила меня холодным взглядом. – Поняла я, что нравится она тебе слишком. А мне вот не нравится. Ни разу. Она ткнула в сторону двери. – Вон. Живо. Несколько громил тихо захихикали, подбадривая подружку главаря. Я же приподняла подбородок, хотя держать спину ровно было трудно – холод, грязь, заиндевевшие мышцы. Но держалась. – О, хотите избавиться от меня? – голос зазвенел ледяной вежливостью. – С удовольствием уйду. – Уйдёшь-то уйдёшь… – фыркнула Рыжая. – Но сначала иди получи свою плату. – Она ткнула пальцем вниз, в сторону лестницы, ведущей на первый этаж. – Там, где Джек со своими дружками лежит. Если тебя не стошнит от запаха. Кто-то за спиной прыснул: – Да-а, девонька, не тяни. Пока с них всё ценное не сняли и в Темзу не швырнули… – А то скоро придут ребята, – хмыкнул другой, – и от них только ботинки останутся. А если ботинки придутся по размеру – то и их утащат. – Так что беги, лапушка, – ухмыльнулась рыжая, – требуй свой «заработок» с мертвецов. Они нынче щедрые. Не возражают. Смех загрохотал по комнате. Билл хотел было что-то сказать, возможно, возразить. Но рыжая резко повернулась к нему, вскинув руку: – Милый... Ведь тебе же чужих драных кошек не надо? Свои есть, – и положила руку ему на пах, при этом заглядывая в глаза. Билл нахмурился, но спорить не стал. Я постояла секунду, чувствуя, как холод тянет из щелей, а запах гнили и мочи давит на виски. Чувствуя унижение, страх… и злость, горячую, как раскалённый металл. Потом развернулась на месте и вышла, под хохот и полупошлые подначки. И только уже спускаясь по шаткой лестнице, позволила себе тихий, яростный шёпот: – Да чтоб вы подавились собственными зубами… Но как же вы вовремя, чёрт вас побери… Лестница подо мной скрипела так, будто я шла не вниз, а в самое чрево Лондона. Хохот наверху ещё отдавался в ушах, но здесь, на первом этаже, царил иной звук – тяжёлое ворчание, шелест ткани, влажное чавканье… и время от времени – глухой удар, будто кто-то переворачивал мешки с картошкой. Только это были не мешки. Запах ударил сразу – смесь крови, пороха, мочи и чего-то сладковато-гнилого, отчего в горле подкатил ком. Я машинально прижала к себе грязную тряпку, в которую была закутана, как будто она могла защитить от вони, от мерзости, от всего… этого. – Ну-ка, аккуратней! – рявкнул кто-то у самой лестницы. – Карманы проверяй, не то пропустишь серебро. Я сделала шаг, ещё один. Щёлкнуло под подошвой – я не посмотрела, что это. Лучше не смотреть. Передо мной раскинулся настоящий скотный двор смерти. Десяток тел. Или больше? Я не стала считать. Мужчины – разного возраста и вида, грязные, с искажёнными лицами. С простреленными грудями. С ножевыми ранами. Их уже обрабатывали: кто сапоги сдирал, кто штаны, кто шарил в карманах. Кто-то приподнимал голову убитого, проверяя, не спрятано ли что в волосах. Раздевали быстро, профессионально, без тени смущения, как мясники работают с тушами. Они выглядели так, будто смерть здесь – просто часть ремесла. Один из подручных, коренастый, в кожаной жилетке, заметил меня первым. Остановился, медленно выпрямился. Окинул взглядом – от грязной тряпки на плечах до измазанных в грязи и золе ботинок. – Гляди-ка, – протянул он. – Это ж та самая бабёнка, что Джек вчера притащил? Другой, уже нагнувшийся над мертвецом, поднял голову и смерил меня взглядом – оценивающе, неприятно задумчиво. – Ага, похожа. Но что-то она сегодня своими ногами… – Он ухмыльнулся, обнажив редкие зубы. Я сглотнула. Сердце будто застыло где-то под желудком. Я выпрямилась. Пусть дрожали колени, но я выпрямилась. – Мне… – Чёрт, голос сорвался, пришлось заговорить громче, жёстче. – Мне сказали, я могу забрать… свою оплату. Несколько мужчин переглянулись. Потом раздался грубый смех. – Свою? – протянул тот, что стягивал сапоги с мертвеца. – Свою, говорит! Ух ты, какая деловая. – Слышал, Том? Девка решила, что ей тут оплату должны! – отозвался другой. – Ну-ну, иди бери, чё стоишь. Они ж не протестуют. – И кивнул на груду трупов. – Не кусаются уж точно. Снова смех. Один из них, тот, что косился сильнее других, сделал шаг ко мне. Слишком близко. Слишком уверенно. – Слышь… – протянул он. – А что ты Джеку такого делала, а? Что он тебя живой держал? – То, чего вы все боитесь. – И вскинула подбородок. – Работала! – выплюнула я. Он моргнул, будто не сразу понял. И пока они переглядывались, я шагнула вперёд – через лужу крови, через чьи-то полураскрытые пальцы – и едва не оступилась, но удержалась. Просто прошла мимо. Молча. Не оглядываясь. Пусть думают, что мне плевать. Пусть думают, что я одна из тех, что ходят по подобным местам каждый день. Пусть не догадаются, что внутри меня сейчас всё дрожит. Сзади кто-то присвистнул: – Ха! Глянь-ка, у неё яйца больше, чем у Джека были. – Да пусть идёт, – хохотнул другой. – Всё равно на улице её первая же свора сопляков обдерёт. Их слова кололи в спину. Но я шла. Через распахнутую калитку, в серый утренний мрак. В холод. В свободу. Хоть и страшную, хоть и жуткую… но свободу. Я шла по улице, кутаясь в вонючее тряпьё так, будто оно могло защитить от взглядов, от холода, от мира. Хотелось исчезнуть. Стать тенью. Стать ничем. Но улица не давала исчезнуть – она жила, кипела. Мужчины то и дело проходили мимо, бросая взгляды, от которых хотелось свернуться в клубок. Некоторые ухмылялись. Один громко присвистнул. Я ускорила шаг. Каменные дома Уайтчепела давили со всех сторон: копоть, сырость, скользкие мостовые, запахи помойных канав, крики, визг колёс лошадиной повозки. У обочины какой-то мальчишка ковырял мутную воду палкой, за ним недобро следили двое взрослых – явно не отец и брат. Я сжала тряпку вокруг себя плотнее. Наконец впереди мелькнуло чуть более чистое пространство – улица шире, людей больше. Лица – не такие перекошенные нуждой. Значит, я почти выбралась из Уайтчепела. Облегчённо выдохнула. И в тот же миг… увидела его. Фигура, идущая навстречу: форменный военный сюртук под плащом, походка уверенная, плечи широкие… Бог мой. Я сглотнула. Это был капитан Рэдклифф. Сердце болезненно ухнуло – как камень в колодец. Что он здесь делает? Неужели это он стоит за похищением? Я едва не развернулась обратно, в грязь, к мертвецам и хриплым пьяницам – только бы он не увидел меня. Но он шёл по другой стороне улицы, сосредоточенный, хмурый, быстрый. И я… я уже почти отвернулась, спрятала лицо, почти проскользнула мимо… Когда краем глаза заметила, как трое громил в морской форме на другой стороне улицы взламывают дверь какого-то дома, один даже сунул внутрь ногу. В глубине закричали и завыли. А троица бодро ввалилась и исчезла внутри. Я замерла. Потом оглянулась на капитана. Он был ближе, чем я думала. И в его лице было то, что заставило меня выдохнуть: решительность. Готовность. И ещё какое-то мрачное напряжение. Я поняла: он ищет… меня… И вдруг… меня прорвало. – Капитан! – выдохнула я, даже не осознав, что закричала. – Капитан Рэдклифф! Он остановился резко, будто его ударило током. Повернулся. И увидел меня. Не сразу узнал – я была вся в грязи, волосы спутались, тряпка на плечах… Но глаза его дёрнулись, прищурились, расширились. – Мисс Стонтон… Господи боже… – он добрался ко мне почти бегом. – Вы… вы целы? Я открыла рот, но слова не вышли – то ли от усталости, то ли от того, что впервые за долгую ночь я увидела хоть одно знакомое лицо. А потом я услышала позади себя топот. Повернула голову. Целая группа мужчин в грубых бушлатах – матросы – и трое в характерных синих куртках сыщиков с Боу-стрит[2]. У некоторых руки лежали на дубинках. – Сэр! Это она? – один из сыщиков окликнул капитана. – Да, – твёрдо сказал он, обернувшись, и в голосе я услышала облегчение. – Мы нашли мисс Стонтон. Я вдруг почувствовала, как колени предательски подгибаются. Капитан шагнул ближе, поймал меня под локоть, удерживая. – Мы обошли почти весь Уайтчепел, – сказал он тихо, наклоняясь, чтобы я слышала. – Я думал… я боялся, что найду вас… слишком поздно. У меня пересохло в горле. Посмотрела на него – на знакомое серьёзное лицо, испачканное сажей после, видимо, долгих поисков. На матросов, которые смотрели на меня почти с недоумённым уважением – будто я выбралась из ада. А потом… просто прошептала: – Я… хочу домой. Он едва заметно кивнул. – И вы попадёте туда, – пообещал он. – Я вас отсюда вытащу. Потерпите немного. Впервые за долгую ночь я поверила, что это возможно. Но… видимо, расслабилась, да и удар мог иметь последствия, так что голова закружилась и, кажется, мостовая стала приближаться, но меня поймали и подняли на руки… и я отключилась. ---- [1] Жирный вторник (англ. Shrove Tuesday; фр. Mardi gras) – праздник-карнавал, канун Пепельной среды, знаменующей начало Великого поста. В англоговорящих странах – Покаянный день, Блинный день, у славян – Прощёное воскресенье, или Масленица. [2] Bow Street Runners – прототип полицейских в Лондоне того времени. Глава 12 Очнулась я от того, что меня кто-то трогал, явно пытаясь раздеть. Сначала решила: снова бандиты, и сжалась, приготовившись отбиваться, но вместо вони дешёвого рома и человеческих нечистот пахло лавандой, корицей и чем-то… домашним. Приоткрыла глаза – надо мной склонились две тётушкины служанки, бледные как мел, и пытались содрать грязную тряпку, которой я укуталась в трущобах. А учитывая, что узлы я вязала на совесть, сделать это было весьма затруднительно. – Господи милостивый… – выдохнула одна. – Мисс Элис… да что же это с вами сделали… – Возьми ножницы, Эдит… – раздался сиплый шёпот справа. Кто там ещё? Повернулась. Сбоку стояла тётя Маргарет – лицо белое, губы дрожат, руки прижаты к груди, будто сейчас ей объявят о появлении незаконнорождённого к началу осени. Рядом с ней Джанет: рыдает так, что аж плечи трясутся, но старается при этом не проронить ни звука. И только я рот открыла, как она заговорила, заламывая руки и перемежая слова всхлипами: – Всё пропало! Всё кончено! Бедная Элис… Но это бросает тень на всех! Как на нас теперь посмотрят в обществе?! Да кто после такого вообще захочет породниться с нашей несчастной семьёй?! Хорошо хоть Мария успела выйти замуж! Я попыталась приподняться – тело так ныло, будто я всю ночь разгружала вагоны. Каждая мышца отзывалась протестом. Сухое горло саднило, а тут ещё эти вопли над ухом. Все мужчины, слава небу, были выставлены за дверь. Хоть что-то разумное сделали. С трудом втянула воздух, но вместо крика из меня вышел лишь сиплый звук: – Если… вы… никому… не расскажете… то никто… и не узнает. Джанет ахнула, будто ей предложили сжечь дом. Я же продолжила, собирая остатки сил в кулак: – Меня… никто не тронул. Можете… хоть врача… хоть повитуху вызвать! Они подтвердят! Этим бандитам нужны были только деньги! – И я со стоном откинулась на подушку. Служанки переглянулись. Тётя Маргарет задумалась. А Джанет, кажется, собиралась приняться за новую партию причитаний, и пришлось взглянуть на неё так выразительно, что её челюсть захлопнулась сама собой. – Жива, – выдохнула я. – И это… всё… что важно. А сестра стояла и смотрела на меня, будто я только что вернулась с того света, принеся с собой скандал, способный утопить весь род Стонтонов. Служанки наконец меня раздели и, укутав в простыню, проводили в ватерклозет. Они осторожно уложили меня в воду, отмывая каждую царапину, каждый грязный след, и я впервые за прошедшие сутки позволила себе расслабиться – совсем чуть-чуть. Горячая вода творит с человеком чудеса: возвращает ощущение, что нормальный мир ещё существует и в нём есть вещи, которые можно контролировать. Например, собственную чистоту. Горячая вода смыла не только грязь, но и, кажется, половину пережитого страха. Девушки работали молча, лишь иногда перешёптывались, боясь смотреть мне в глаза. Да и мне, честно говоря, совершенно не хотелось видеть чьи-то сочувствующие лица. Когда меня обтёрли и надели свежую нижнюю рубашку, тёплый халат, обернули волосы полотенцем, я снова стала немного похожа на человека. Правда, на довольно помятого. Вернувшись в комнату, застыла на пороге. Возле окна, ссутулившись и зажав ладони коленями, сидел дядя Эдвард. Лицо его – обычно красивое и спокойное, почти безмятежное – было серым как дым и постаревшим на десяток лет. Он поднялся так резко, будто боялся, что я вновь исчезну. – Элис… девочка моя… Дядя бросился ко мне, но не решился обнять: только положил ладони мне на плечи, словно проверяя, настоящая ли я. – Мы с Маргарет… – голос его дрогнул, и это было страшнее всего. – Как семья Тревис… мы… не уберегли тебя. Я виноват. Всё это… – он вздохнул, будто тяжёлый камень лежал у него на груди, – всё это случилось из-за моей беспечности. Нужно было велеть останавливаться у дверей. Я медленно покачала головой. Но он продолжил, будто обязан был договорить всё до конца: – Наша карета… её подкараулили. Кучер говорил, что кто-то задержал экипаж недалеко от поворота к вашей лавке. Несколько телег загородило проезд, и возничие никак не могли разойтись миром. Когда он наконец добрался, в кондитерской уже был переполох… – Дядя сжал губы. – Он вернулся домой, едва живой от ужаса. Я опустила взгляд. Мне стало жутко и тепло одновременно: жутко – от того, что всё пережитое было реальностью; тепло – от того, что меня искали. – Я сам помчался на Боу-стрит, – сказал он, – поднять всех «бегунов», что будут доступны. Но по пути встретил капитана Рэдклиффа. Он… – дядя едва заметно улыбнулся, – он почти силой заставил меня повернуть домой, сказал, что организует поиски лучше любого инспектора. У меня защемило в груди. Капитан. Его твёрдые руки. Его радостное: «Мы нашли вас». Его взгляд, когда он узнал меня на улице. Дядя продолжал: – Он привлёк матросов, своих друзей, даже каких-то знакомых из Боу-стрит… Говорят, в Уайтчепеле сегодня не было ни одного дома, куда бы они ни сунулись. – Он выдохнул. – Я и подумать не мог, что с тобой может что-то случиться. Он провёл ладонью по моему плечу – осторожно, будто я могла разбиться. Когда же дядя произнёс следующее, у меня внутри всё ледяным обухом опустилось. – Как это ни больно, но я должен отправить письмо твоему отцу, Элис. – Он говорил тихо, устало, но твёрдо. – Я написал его ещё вчера вечером, когда тебя… когда мы думали, что… – он запнулся, сглотнул. – Правда, отправлять посыльного в ночь я не решился, мало ли что случится на дороге. Но теперь, когда ты дома… я перепишу его. Более спокойно. И нарочный отвезёт его в «Цветочную долину». Пусть твой отец сам решит, что делать дальше. Так… правильно… Мне будто дали по голове чем-то тяжёлым. Воздух в груди превратился в острые осколки. Вот же… мерзкий сюжет… он не хочет оставлять меня в покое! И раз сбегать с чёртовым Уэстом я не собираюсь, то уже другим способом младшая дочь семейства станет чёрным пятном на репутации. Придётся… давить на жалость! – Нет! – завопила я, вцепившись в камзол дяди. Получилось гораздо громче, чем я рассчитывала. – Дядя, прошу… не надо! Я сделала шаг к нему, хватаясь за его руки, словно могла удержать само письмо в небытии силой пальцев. – Это… это ужасная идея, вы не понимаете! – голос сорвался на хрип, будто у меня всё горло было в пыли Уайтчепела. – Если отец узнает… если мама… – Тут меня реально прошиб холодный пот. – Дядя, мама же не удержится. Она НИКОГДА не держала язык за зубами. Он попытался что-то сказать, но я вскинула руку, пытаясь разъяснить свою мысль: – Дядя, вы же знаете её с детства! Как только письмо прочтут – об этом тут же узнает миссис Ривз. Через час – миссис Хэтч. Через два – весь приход. А к вечеру – половина графства! Она расскажет ВСЕМ. Я… я знаю свою мать. Она и не подумает, что этим разрушает наши жизни. Слова были правильными... Я видела, что дядя хочет возразить. Нужно додавить! О чём там так плакала Джанет? – Пожалуйста… – голос мой стал тише, слабее. – Если весь чёртов графский округ узнает, что меня похитили, пусть даже меня НЕ тронули, что останется от репутации?.. – Я судорожно выдохнула. – Её не восстановишь. Вы же понимаете? Дядя нахмурился, но молчал. – Если… – я сглотнула, – если я уже «пострадала» в глазах общества, то тогда и Джанет, и Лиззи и Кэтрин тоже будут… запятнаны. Кто захочет связываться с семьёй, где одна из дочерей… где одна из них вообще была в Уайтчепеле… ночью?! – У меня вырвался нервный смешок, который вышел почти всхлипом. – Никто. Никто не посватается. Никто даже смотреть не станет в их сторону. Я снова схватила дядю за руки. Сжимала изо всех сил – будто его пальцы были перилами над пропастью. – Дядя, я дома. Я жива. Я в порядке. Меня не тронули. Это происшествие должно остаться ТАЙНОЙ! – Губы уже дрожали от напряжения. – Пусть всё останется между нами. Внутри этих стен. Случившееся – позор, только если о нём станет известно. Он смотрел на меня так, словно видел впервые – не девочку, а женщину, которая вцепилась зубами в собственную судьбу. – Прошу вас… – прошептала я. – Не отправляйте это письмо. Не губите нас. Я стояла босиком, в лёгком халате, с мокрыми ещё волосами – и молила, как о пощаде. Только не хватало, чтобы меня отправили домой, когда дело только-только встаёт на ноги. Дядя Эдвард выглядел так, будто не уверен, что знает правильный ответ. Мужчина долго молчал. Я видела, как он переминался с ноги на ногу, словно не находил себе места – и вины в его глазах было больше, чем он заслуживал. – Ладно… Элис, – наконец произнёс он тихо. – Хорошо. Я… не стану сообщать твоему отцу о произошедшем. – Он провёл рукой по лицу, будто смывая остатки ночного кошмара, а я облегчённо выдохнула. А зря. – Но напишу Эдмунду, что ему надо приехать в Лондон. Без подробностей. Просто… что он нужен здесь… по делу. Это… разумно. Я прикусила губу, но кивнула. Ну хоть так. – Понимаю, что посвящать в это всю семью не стоит, – продолжил дядя. – И Фанни… – Он тяжело выдохнул, словно только что предотвратил стихийное бедствие. – Нет. Ей об этом знать не стоит. Ты права. Сразу всем растрезвонит. Я даже хмыкнула. Очень слабо, но всё-таки. – Но… – дядя поднял палец, и я сразу насторожилась, – Элис, ты не выйдешь из дома ближайшее время. – Что? – Я даже не успела спрятать возмущение. – Дядя, но… – Нет. – Он уже снова был весь в своей непоколебимой деловитости. – Это окончательное решение. После такого… после ТАКОГО… тебя могли... Могли… э-э-э… убить! А вдруг они снова решатся? Я не рискну. И точка. – Но кондитерская! – вырвалось у меня. Пальцы сами сжались в кулаки. – Она же только открылась! У нас покупатели! Работа! Я не могу… – Может, и не можешь, – мягко, но твёрдо перебил он. – Но и я не могу позволить, чтобы тебя снова увезли в чёртовом фургоне под носом у всех. Ты никуда не пойдёшь… хотя бы… пока мы не поймём, кто за этим стоял. – Но… – За всем в лавке будет смотреть Уилтон, – отчеканил дядя. – Он твой партнёр. И мужчина. Наконец-то будет полезен в качестве того, кем его сделала природа. – Это возмутительно, – прошипела я, чувствуя, как кровь приливает к щекам. – Элис. – Его взгляд стал настолько серьёзным, что я на миг замолчала. – Хочешь ты того или нет, но кому-то нужно быть там и держать всё под контролем. И пока твой отец не приедет – это будет он. Уилтон справится. Не возражай... Не сейчас. Я упрямо отвернулась к окну, за которым потихоньку начинал идти снег. Мир за стеклом был молочным, тихим, абсолютно спокойным. И от этого мне стало почти физически больно. – Это ненадолго, – добавил дядя спокойнее, уже направляясь к двери. – Пока твой отец не приедет и мы не убедимся, что опасности нет. Ты останешься дома. Это единственное безопасное место. И мне так будет спокойнее. Дверь за ним закрылась мягко, но этот звук в моих ушах прозвучал, как щелчок замка. Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Заперли. Ради моей же безопасности, конечно. Снег за окном падал крупными хлопьями – как тихая насмешка над тем, что теперь вся лавка под управлением Уилтона… а мне нельзя покидать дом. И как теперь создавать новинки? Сэдвик приехал днём – и мне показалось, что он буквально влетел в дом, не успев даже как следует стряхнуть снег с пальто. Щёки у него были красные от ветра или от волнения, а глаза – тревожные, внимательные, слишком цепкие, будто он боялся, что я могу исчезнуть, если моргнёт. – Мисс Стонтон… Элис… – начал он, едва переступив порог гостиной. – Боже, я узнал только утром. Мне почему-то не сообщили! Вы в порядке? Что случилось? Кто это мог… – Всё хорошо, мистер Уилтон, – жёстко перебила его тётя Маргарет, даже не поднимаясь с кресла. Выпрямившись в кресле, она смотрела на него так, будто могла одним взглядом выбросить вон. – Совершенно хорошо… Элис не пострадала! Никоим образом! – Последние слова она выделила с таким нажимом, что служанка у двери аж выпрямилась. Мне захотелось закатить глаза, но я лишь приподняла подбородок и выдержала взгляд Сэдвика. Тот заметно растерялся, словно пытался понять, что именно ему запрещают спрашивать. – Но… если я смогу чем-то помочь… – попытался он снова. – Лучше обсудите дела, – оборвала его тётушка. – Девочке нужны спокойствие и порядок. Спокойствие? Меня выбросили из собственной жизни, лишили своего детища…и теперь мне предлагают спокойствие? Вот уж нет. Я сразу подалась вперёд, словно только этого момента ждала: – Да, мистер Уилтон, давайте действительно о делах. Хотела узнать, как идут продажи. И как работают поставщики. Вы проверили все утренние отгрузки? Он моргнул, ошеломлённый моим тоном: – Элис… мисс Стонтон… я… конечно… но, может, вам стоит… – Также, – перебила я, не обращая внимания на тётушкин предупреждающий взгляд, – прошу прислать ко мне миссис Притчард. Завтра утром, после того как товар разложат на витрине. Мне нужно обсудить ассортимент на следующую неделю. Сэдвик открыл рот, потом снова закрыл. Похоже, он ожидал слёз, дрожи, слабости… чего угодно, только не этого. – И ещё. Пусть миссис Притчард принесёт отчёт мадам Лефевр. Специальный. По позициям. Я же просила её вести его ежедневно. Не суммарные продажи, а отдельно – козинаки, медовые орешки, пирожные, булочки, персиковые тарталетки, шоколад с солёной карамелью, миндальные корзиночки… Тётушка подняла брови настолько высоко, что я удивилась, как они не исчезли под чепцом. Сэдвик же смотрел на меня так, словно впервые видел. – Разумеется… мисс Элис, – наконец выдохнул он. – Всё будет сделано. Сегодня же. И… если вам что-то нужно… что угодно… скажите. Я позволила себе слабую улыбку – единственное, что могло пройти как приличное в рамках моих новых «домашних оков». – Пока мне нужен только отчёт и миссис Притчард, мистер Уилтон. Он кивнул, всё ещё слишком взволнованный, чтобы скрывать чувства. Поняв, что больше ничего не дождётся, Сэдвик ушёл. Я же дождалась, пока тётя Маргарет наконец покинет комнату – с тяжёлым вздохом, сжатыми губами и тем самым трагическим выражением лица, которое обычно оставляет после себя целый шлейф тревог. Джанет сидела на краешке кресла у окна, всё ещё красноглазая, с платочком в руках, и теребила уголок ткани, будто это могло помочь ей справиться с пережитым. Я тихо прикрыла за тётей дверь и опёрлась на неё спиной. В теле по-прежнему была слабость, дыхание ещё давало осечки, но… лучше уж так, чем позволить кому-то вне семьи узнать о ночных событиях. – Джанет, – начала я, подходя ближе. Сестра сразу вскинула голову. – Что? – насторожённо спросила она. – Тебе плохо? Я могу позвать миссис Грейсон… – Мне нужно, чтобы ты ответила честно, – перебила я. – Ты… написала обо всём Лиззи? Глаза у неё округлились, как у пойманного на месте преступления котёнка. – Конечно нет! — возмущённо вскинулась она. – Элис, как ты можешь? После всего, что случилось, я что – сумасшедшая? Чтобы отправлять подобное письмом?! – Я не… – выдохнула, стараясь подобрать слова, – не сомневаюсь в твоём благоразумии, Джанет, но ты знаешь маму. Она очень… впечатлительная. И любит копаться в чужих письмах… Если случайно узнает, то… – Узнает всё графство Хартфордшир, – мрачно закончила за меня сестра. Мы обе вздрогнули, как от общего кошмара. – И тогда ни одна из нас не выйдет замуж, – вздохнула она, договорив вслух то, что мы обе боялись произнести. – Или выйдет, но так, что лучше бы не выходила. Мы на мгновение замолчали. За окнами тихо падал снег, и всё вокруг казалось таким спокойным – как будто мир не имел ни малейшего понятия, что он может разрушить судьбу девушки даже не действием, а словом. – Элис… я ведь страшно за тебя испугалась, – прошептала сестра. – Думала… думала, что тебя… – Я здесь, – произнесла, сдавливая её пальцы. – Совершенно невредима. И даже собираюсь устроить разнос миссис Притчард за то, что она игнорировала мои инструкции. Это вызвало слабую, но настоящую улыбку. Я наклонилась чуть ближе. – Поклянись, Джанет, – тихо произнесла я. – Поклянись, что не расскажешь никому. Она сглотнула ком, подняла на меня глаза – и серьёзно кивнула. – Клянусь, Элис. Я выдохнула. Словно отпустили тугой узел, что жил под рёбрами. Глава 13 Утро только начинало сереть за окнами, когда в гостиную проводили миссис Притчард. Как всегда, чопорную и в неизменном сером платье. Спокойная и собранная, будто и не отработала эту ночь в кондитерской. – Доброе утро, мисс Элис, – произнесла она, со вздохом. – Если бы не настойчивость мистера Уилтона, я бы, честное слово, предпочла сначала пару часов сна… – Поспать вы сможете потом, – уверенно отрезала я, даже не поднимая головы от записей. – А вот от идеи, как разнообразить наш ассортимент, нельзя отмахнуться. Она того стоит. Миссис Притчард села напротив, глядя на меня так, будто я предлагаю ей не новый десерт, а совершить преступление против кулинарии. – Итак, – я придвинула к ней лист, исписанный моим почерком, – вот. Необычное сочетание, да. Но, если всё сделать правильно, результат должен быть божественным. Во всяком случае, судя по моим воспоминаниям, так и было… Она долго смотрела на рецепт, прищуриваясь, будто пытаясь разглядеть подвох между строчек. – Мисс Элис… мёд, ананас, корица, и… – её взгляд перескочил вниз, и губы вытянулись в недоверчивую складку, а брови стали домиком, – чёрный перец? – В малой дозировке! – пояснила я вдохновенно. – Он даст лёгкий контраст, щепотку тепла, подчеркнёт сладость… – Он даст покупателям повод задуматься, не ошиблись ли мы банкой, – буркнула она. – Я такое в руках держать боюсь, не то что готовить. – Значит, протестируем, – сказала я, подперев подбородок рукой. – В малом количестве. Две-три порции. Попробуете – и, если будет плохо, просто выбросим. Обычно я сама тестировала рецепты из своих воспоминаний, но сейчас дорога на кухню мне была заказана… как в особняке, так и в лавке. – Выбросим… Выбросим?! – Миссис Притчард всплеснула руками. – Это же перевод продуктов, мисс Элис! У нас сейчас каждая унция важна! – Перевод? – я подняла бровь. – Простите, но за продукты плачу я. Я! Не вы, миссис Притчард. Она заморгала. На мгновение даже потеряла дар речи. – Да, но… но я ответственна за пекарню! А выбросить – это не по-хозяйски! – По-хозяйски – это искать новые вкусы, чтобы увеличить продажи и привлечь клиентов, — спокойно сказала я. – И, замечу, мой подход работает с момента, как мы открылись. Миссис Притчард с надутым видом отвернулась к окну, будто там мог быть союзник в её борьбе против инноваций. – Сделаем так, – мягче продолжила я. – Готовите маленькую порцию. Если результат будет достойным – вводим десерт ограниченной партией. Если нет – вы лично можете прочитать мне лекцию о том, что ананас и перец – это преступление против выпечки. – Лекция будет длинная, – буркнула она, но уже читала рецепт внимательнее. – Прекрасно, – улыбнулась я.– Люблю, когда люди подходят к делу серьёзно. Из столовой донёсся голос дяди – он просил подать ему горячего шоколада. – Идите, – сказала я, вставая. – Спасибо, что сразу пришли. И… постарайтесь выспаться. Да, передайте мадам Лефевр, что я жду её отчёт за вчера по позициям, а не общий. Как просила. Миссис Притчард вновь тяжело вздохнула, но кивнула. И всё же, уходя, она пробормотала: – Перец… в сладости… Господи помилуй… А я, честно говоря, почувствовала прилив того самого упрямого удовлетворения. Иногда, чтобы что-то получилось, нужно слегка встряхнуть мир. И миссис Притчард тоже. К вечеру дом наполнился вязкой тревожностью, как перед грозой. Только гроза эта была не небесной, а общественной. А они, как известно, куда разрушительнее. За ужином дядя Эдвард молча вертел вилку, а тётя Маргарет всё время сжимала край салфетки, будто собиралась вытереть ею не рот, а собственные нервы. И вот когда я уже решила, что вечер пройдёт в напряжённом молчании, дядя тихо откашлялся. – Элис, – начал он так, будто вот-вот объявит мне о моём скором изгнании на другой континент. – Ты должна знать… сегодня в Сити много… разговоров. Я поставила бокал, пытаясь не выдать, как у меня внутри всё оборвалось. – Разговоров? – осторожно уточнила я. Дядя поднял на меня взгляд. У него даже очки чуть сползли, как всегда, когда он нервничает. – По всему Ковент-Гардену. Ходят слухи, будто… в вашей лавке… проходят… непристойные свидания. Я поперхнулась, и Джанет вскочила, чтобы похлопать меня по спине. – Простите, что? – Да-да… – тётя Маргарет всплеснула руками, – а сыщики с Боу-стрит будто бы туда явились не расследовать похищение, а как… как добродетельная проверка! Ох, Элис… если люди будут думать, что в пекарне… это… – Это же бред! – фыркнула я. – Я… мы… Уилтон… да ничто в лавке не связано ни с чем подобным! У нас там даже места для подобного нет! – и осеклась. – Слухи редко интересуются истиной, – сказал дядя, не заметив моей оговорки. – Их интересует, чтобы было пикантно. После ужина я поднялась в свою комнату, вся дрожа от возмущения. А главное – от страха, что это дойдёт до моих родителей. Достала бумагу и быстро написала: «Мистер Уилтон, полагаю, вы уже слышали о совершенно нелепых слухах, касающихся нашей кондитерской. Прошу вас сделать всё возможное, чтобы прекратить этот вздор, пока он не повредил делу. И пожалуйста, проследите, чтобы сотрудники не болтали подобное, даже в шутку. Э. Стонтон». Сложив записку, я велела мальчику-посыльному немедленно доставить её в лавку. Ответ пришёл быстрее, чем я ожидала. Вежливым, ровным, сдержанным почерком: «Мисс Стонтон, действительно, слухи уже дошли до меня. Примите уверения: я предприму всё, чтобы пресечь их без лишнего шума. Наши сотрудники предупреждены. Будьте спокойны – дело в надёжных руках. С. Уилтон». Я выдохнула и опустилась в кресло. Да, Сэдвик Уилтон не был человеком, чьи эмоции легко читаются. Но он был надёжным. И я поняла: если он сказал «уладит», значит, уладит. Хотя, если честно… ну почему слухи не могут хоть раз быть о чём-то приятном? Например: «В пекарне «Незабываемые сладости» делают самые вкусные шоколадные конфеты во всём Лондоне!» Но нет. Конечно же – «непристойные свидания». Как будто жизнь специально решила проверить, сколько ещё испытаний я выдержу, прежде чем взорвусь, как неудавшееся суфле. Мой спаситель, капитан, появился через пару дней, когда я как раз пыталась убедить себя, что кашемировый плед – это лучшее в мире успокоительное, и вовсе не потому, что мне запрещено выходить в свет. Просто… плед понимает… Но стоило услышать шаги в коридоре и взволнованный голос тёти Маргарет, как поняла: плед остаётся без меня. В гостиной царила настоящая суматоха: дядя Эдвард – красный как рак; тётя светится благодарностью; Джанет уже сидит ровненько, как фарфоровая статуэтка, но с таким выражением лица, будто готова вскрикнуть: «Вот он, мой герой!» А капитан Рэдклифф… стоял посреди комнаты уверенно и спокойно, словно каждое утро отправляется спасать девушек из трущоб, а потом принимает благодарности родственников. – Мисс Стонтон, – чуть поклонился он мне, и в его тёмных глазах мелькнула тень облегчения. – Рад видеть вас в добром здравии. – И я вас, капитан, – ответила, чувствуя, как Джанет фыркнула от моей попытки топорного флирта. Тётя Маргарет затянула длинную тираду благодарностей, и капитан, к моему удивлению, слушал её внимательно, без тени раздражения. Когда же она сделала вдох – обратился уже ко мне: – Мисс Элис, если вы позволите… я хотел бы расспросить вас о том, что произошло в Уайтчепеле. Возможно, вы заметили что-то важное… – Ах, капитан Рэдклифф, – перебила его тётя Маргарет, хлопнув ладонью по подлокотнику кресла так резко, что я вздрогнула. – Уверена, подобные мерзости совершенно не подходят для обсуждения в приличном обществе. Моя племянница и так перенесла достаточно. Капитан слегка приподнял бровь, но кивнул: – Как скажете, мадам. Прошу простить. Я лишь хотел помочь следователям добраться до сути. Мне показалось, что он хотел добавить: «а вы не даёте ей говорить», но капитан был слишком воспитан. Он сменил тему так плавно, будто был в гостиной аристократического салона, а не в доме, где недавно обсуждали похищение: – Впрочем… я пришёл не только затем. Лорд Грей, мой бывший адмирал, устраивает приём в честь офицеров флота и их заслуг. И он весьма желал бы видеть на вечере некоторых гостей из семей, связанных с морским делом… – Он посмотрел на дядю с лёгкой полуулыбкой. – В том числе вас, мистер Тревис. – Меня?! – дядя вытянулся так, будто его неожиданно призвали на службу. – Но… я… конечно, разумеется, капитан! Это честь! Но… – И вас, миссис Тревис, – добавил капитан, поклонившись тёте. Она сразу превратилась из строгого надсмотрщика в сияющую благотворительницу. А затем капитан повернулся к Джанет – та едва не рухнула в обморок от его прямого взгляда – и закончил: – И, разумеется, мисс Джанет. Сестра вспыхнула и пробормотала что-то невнятное. – И… – капитан повернулся ко мне, и я вдруг почувствовала, как у меня внутри что-то сжалось, – мисс Элис. Я был бы счастлив видеть вас там также. Лорд Грей нечасто устраивает званые вечера… и эти собрания, конечно, не считаются эталоном высшего общества… но я хотел бы, чтобы вы и… ваша семья пришли. У меня не так много знакомых в свете, которых бы я мог пригласить от своего лица на такие мероприятия. Я заморгала. Приём флота. Лорд Грей. Офицеры. Танцы. Сотня людей. Полностью противоположно моему текущему «домашнему заточению». – Благодарю вас, капитан, – смогла я выговорить. – Для нас это… очень неожиданно, но мы польщены. Тётя уже хлопала в ладоши и говорила что-то вроде: – Ах, Элис, это же чудесно! Да, конечно, она поедет! Мы все поедем! А капитан, кажется, понял, что семейство Тревисов вручило ему четыре «да» одновременно, и лишь слегка улыбнулся. – Прекрасно. Тогда я передам лорду Грею, что приглашение принято. Он снова поклонился, попрощался и ушёл, оставив за собой удивительную смесь из благодарности, волнения… и лёгкой паники. Потому что, чтобы появиться на приёме, мне придётся выйти из дома. А дядя только недавно запретил мне это делать. Но теперь, похоже… меня вытащат в свет за уши. Или за праздничное платье. Что, признаться, мало чем отличается. За день до приёма я всерьёз подумывала спрятаться под кроватью и не выходить, пока капитан не уедет обратно в море. Или пока вся эта история с Уайтчепелом не забудется. Я была уверена: стоит мне показаться в обществе моряков – все мгновенно узнают, что именно меня искала половина Боу-стрит и рота морских волков. Представляла, как будут тыкать пальцами: «Вот эта – которую вынесли на руках из помойки». Я уже было открыла рот, чтобы отказаться, сославшись на недомогание либо внезапную аллергическую реакцию на мореходов, но тётя и дядя навалились на меня такой мощной стеной уговоров, что я сдалась. И вот – я еду в карете по вечернему Лондону, нервно теребя перчатки. Дом адмирала Грея можно было поставить посреди любой столичной площади – и он всё равно бы заставлял соседние дома стыдливо прикрывать ставнями свои окна. Широкий фасад из светлого камня, портик с четырьмя колоннами, огромные окна, излучающие тёплое золото свечей. Левретки из камня у входа выглядели так, будто готовы гавкнуть на любого неприглашённого. Но настоящий блеск был внутри. Высокие потолки с фресками морских баталий – и при этом всё настолько тонко, что не создаёт ощущения оружейной. Огромная хрустальная люстра – такая, что могла бы соперничать с целым созвездием. На стенах – картины с кораблями: от шхуны до линейного фрегата; серебряные модели знаменитых судов стояли под стеклом в зале ожидания, а на лестнице висел портрет молодого офицера – того самого лорда Грея – с саблей в руке и ветром в волосах. Нас встретил дворецкий, который выглядел так, будто служил в аристократических домах дольше, чем капитан Рэдклифф живёт на свете. Он провёл нас в огромный зал, где шёл приём. И тут я поняла, как сильно ошибалась. Никто. Ничего. Не знал. Ни единого взгляда в мою сторону. Ни шушуканья. Ни знаков узнавания. Я растворилась в толпе элегантных дам в шелках и джентльменов в мундирных сюртуках – и впервые за многие дни дышала свободно. А капитан Джеймс Рэдклифф… Он буквально сиял. Я-то думала, он слегка преувеличивает свои достижения. Оказалось – скромничает. Он был настоящей звездой вечера. Офицеры хлопали его по плечу, смеялись, вспоминали сражения. Один высокий седой капитан сказал: – Этот дьявол Рэдклифф вывел «Си Ревен» из-под французских пушек так, что мы потом месяц говорили, будто он заключил договор с морской колдуньей! Джеймс смутился, но мужчины вокруг загрохотали от смеха. Рядом стоящие дамы шептались с явным интересом: – Так вот он – тот самый капитан Рэдклифф… – Ах, тот, кто при Абукире… А я стояла рядом, чувствуя, что впервые вижу настоящего капитана «Роял Неви» – не просто вежливого спасителя из тумана Уайтчепела, а человека, которого чтят и уважают. Оркестр играл так слаженно, будто дирижировал им сам Нептун. Пахло воском, свежим деревом и дорогим ромом, который разливали офицерам. Дамы в нарядах всех оттенков морской пены, золота и пурпура кружились в вальсах. Мундиры сверкали золотым шитьём так, что я понимала: Джеймс со своей скромной формой ещё самый неброский. Да уж… «Роял Неви» умел произвести впечатление. Когда хотел… И если есть на это деньги. Страна держалась на море – и это чувствовалось в каждом жесте, в каждой песне, которую подхватывали приглашённые моряки. Даже потолки, казалось, дрожали от морских воспоминаний. Дядя Эдвард был в восторге. Тётя Маргарет – в благоговении. А Джанет… ну, Джанет иногда бросала заинтересованные взгляды на капитана, забыв, что собиралась на приёме «держаться благородно». А я? Я впервые почувствовала удовольствие от бала, хотя до этого думала, что страсть как их терпеть не могу. Оказывается, достаточно было, чтобы меня заперли дома «для моего же блага». Я подошла к Джанет как можно незаметнее – хотя рядом с ней незаметной быть трудно. Сестра стояла у колонны, делая вид, что рассматривает картину, но глаза её то и дело ускользали в сторону капитана Рэдклиффа. Я едва удержалась от улыбки – слишком задумчивой она была в эти мгновения, хоть и старалась держаться важной. – Джанет, милая, – тихонько сказала я, вставая рядом. – Скажи честно… ты уже готова забыть рыжего Джона Бёрли? Может, пора обратить внимание на капитана Джеймса? Щёки Джанет едва заметно вспыхнули, и она поспешно отвернула голову. – Элис, ты просто несносна, – прошептала сестра. – Это неприлично… и неправильно обсуждать подобные вещи. – Но ты смотришь на него каждые полминуты, – заметила я, едва сдерживаясь от смешка. – Я просто констатирую факт. Джанет прикусила губу, затем медленно выдохнула: – У капитана опасная профессия. Очень. Он может в любой момент уйти в море – и не вернуться. И я… – она запнулась, на мгновение поникнув. – Я не хочу прожить жизнь, ожидая письма, которое никогда не придёт, или корабля, который не вернётся в порт. Она говорила так искренне, что мне стало неловко за свою шутливость. Но любопытство всё равно взяло верх. – А как же чувства? – мягко спросила я. – Они ведь… позволяют жить, дышать, надеяться. Джанет горько усмехнулась. – Чувства слишком болезненны, – сказала она почти одними губами. – Они делают нас уязвимыми. И я… больше не хочу быть слабой. Я удивлённо посмотрела на неё. Яркую, уверенную красавицу Джанет. – Но ведь не все чувства ранят, – шепнула я, положив ей руку на локоть. Она едва заметно улыбнулась – внезапно с некой усталой мудростью. – Элис… когда-нибудь ты поймёшь. Лучше быть благоразумной – чем выжженной изнутри. Она снова бросила быстрый взгляд на капитана – и тут же отвернулась, словно обожглась. Глава 14 На следующее утро, едва я успела позавтракать и, раздобыв бумагу, усесться записывать обрывки воспоминаний о том, как переработать и использовать осколки засахаренных фруктов, дядя Эдвард постучал ко мне в комнату. – Элис, дорогая, капитан Рэдклифф хотел бы видеть тебя в моём кабинете. Сейчас. Я едва не перевернула на стол чернильницу. Капитан пришёл прямо с утра? И хочет видеть меня? Следует признать, что сердце сделало что-то глупое, напоминающее скачок через забор. Кабинет дяди Эдварда всегда казался мне своеобразным храмом порядка и солидности. Тяжёлые тёмные панели из ореха, запах чернил, кожи и крепкого табака, которым дядя пользовался только «для солидности», массивный стол с зелёным сукном, на котором никогда не лежало ничего лишнего. Большие окна с тёмно-синими портьерами пропускали ровно столько света, чтобы пространство оставалось торжественным, но не мрачным. Ряды толстенных книг в кожаных переплётах шли до самого потолка – бухгалтерские журналы, торговые отчёты, навигационные альманахи, даже пара трактатов по морскому праву. У стены стоял глобус – дорогой, с морскими маршрутами, нанесёнными тончайшей золотой линией. Капитан, конечно, не удержался и стоял рядом, задумчиво касаясь его пальцами. Но моё внимание привлёк третий мужчина в комнате. Ему было около сорока – высокий, широкоплечий, с лицом, которое знало и непогоду, и нехватку сна, и слишком много человеческого зла. Каштановые волосы с лёгкой сединой у висков, коротко подстриженные. Острый взгляд тёмно-серых глаз – цепкий, внимательный, но не нахальный. «Смотрит так, будто взвешивает тебя заранее», – подумала я. Одет безупречно: строгий тёмный камзол, аккуратный белый галстук, перчатки в руке. Никаких украшений, лишних деталей – только дело. – Элис, – сказал дядя, едва я вошла. – Позволь представить тебе Томаса Данвера, представителя мирового судьи мистера Фолкнера, который контролирует работу «бегунов с Боу-стрит» в Ковент-Гардене. – Примите моё уважение… и сожаление о случившемся, мисс, – произнёс он низким уверенным голосом. Я присела в реверансе, чувствуя, как непрошенно вспыхнули щёки. Капитан Рэдклифф выступил немного вперёд, давая понять, что всё это – его инициатива, так что он примет, если нужно, и моё неудовольствие. Джеймс не смотрел на меня слишком пристально, но в его взгляде читалось беспокойство, от которого мне вдруг стало теплее. – Мисс Стонтон, – продолжил мистер Данвер, – капитан сообщил нам о происшествии в Уайтчепеле. Поскольку ваша тётушка, – он кивнул в глубину дома, где наверняка в этот момент хозяйничала Маргарет Тревис, – не позволила капитану расспросить вас, на приёме он обратился к вашему дяде с просьбой содействовать официальному разбирательству. И мистер Тревис, конечно же, согласился. Дядя Эдвард кивнул, сложив руки за спиной. Вид у него был виноватый, но твёрдый. К горлу подступил ком. Мне совсем не хотелось вновь переживать ту ночь. – Мисс Стонтон, – мягче сказал Данвер, заметив, как я побледнела. – Я не буду просить вас о лишних подробностях. Нас интересуют только факты, необходимые для нахождения виновных. Скорее всего, те, кто вас похитили, лишь исполнители. И они едва ли действовали по собственной инициативе. – Постараюсь рассказать, – тихо сказала я. – Но прошу… чтобы обо мне знали только те, кому необходимо. Ведь если разбирательство официальное… слишком много народу… будет… – Слово офицера, мисс Стонтон. – Капитан Рэдклифф шагнул ближе и твёрдо произнёс: – Я обратился именно к мистеру Данверу потому, что он – человек, который никогда не позволит распространиться слухам. Ваше имя будет защищено. Я немного успокоилась, глубоко вдохнула и начала рассказ. – Всё случилось быстрее, чем смогла осознать. Я подошла к карете... Она стояла ровно там, где всегда останавливается наша... я собиралась сесть. Но потом поняла, что это ловушка: меня окружили двое и попытались затолкать внутрь, а кучер при этом делал вид, что не замечает происходящего. Так что я стала кричать и привлекла внимание Сэма… работника моей пекарни. Кстати, дядя, – я повернулась к мистеру Тревису, – надо бы его отблагодарить, что он пытался меня отбить у похитителей. Дядя степенно кивнул и потянулся к сигарам. Видимо, немного нервничал, слушая мой рассказ. – В этот момент меня оглушили, – продолжила я. – Очнулась уже в их логове… – я запнулась, и воспоминания встали перед глазами, – меня закрыли в маленькой грязной комнате. Холодный пол, щели в окнах, откуда тянуло так, будто лежу на леднике. Я нашла какие-то старые тряпки, которые, кажется, использовали для утепления окон, и покрывала. Замёрзла так, что терпеть не было уже никаких сил, я закуталась в них и думала только о том, как бы не умереть от холода раньше, чем меня кто-нибудь найдёт. Один из похитителей потом пришёл и сообщил, что если за меня заплатят… то со мной ничего не случится. Правда… я очень сильно в этом сомневалась. – Как же вы выбрались? – ехидно поинтересовался мистер Данвер. – Ведь, судя по рассказам капитана Рэдклиффа, он встретил вас на улице… да ещё и почти на выходе из этой клоаки. – Всё просто… – печально усмехнулась я. – Лишившись сил от волнения (конечно, я же нежная барышня, не забывай), я уснула. А пришла в себя от шума, когда где-то в глубине дома началась перестрелка. А также ругань, крики – много голосов, громких, яростных. И резкий запах пороха. Я сидела, прижавшись к стене, и просто молилась, чтобы это были мои спасители… Но дверь распахнулась… а там стояли… бандиты. Их было много, и все – с рожами, которые даже в ад бы не взяли по причине чрезмерной отвратительности. Они смотрели на меня так, будто решали: убить сразу или оставить на потом. В этот момент я осознала… что ни в коем случае нельзя, чтобы они узнали, кто я и по какой причине там нахожусь. Увидев в их окружении несколько женщин… которые называли своего главаря Биллом, я… решила… сказаться… уличной девкой, чтобы бандиты потеряли ко мне интерес… – Кем? – прохрипел дядя Эдвард, а мистер Данвер разразился смехом. Меня даже немного от этого передёрнуло. Я обернулась к дяде, но бедняга таращился на тлеющий край ковра, куда упала его сигара. Капитан же сидел с таким выражением лица, будто я только что сообщила, что на самом деле служу в пиратской эскадре Чёрного Фрэнсиса. – Элис… – простонал наконец мистер Тревис, глядя на меня как на ребёнка, который добровольно залез во львиную клетку. – Какие… какие ужасы… так ведь нельзя… – Дядя, – вздохнула я. – Поверьте, это было лучшее из всех возможных решений. Если бы я представилась леди… они бы точно не отпустили. А так – я была неинтересна. Разве это не хорошо? – Представиться проституткой?! – наконец выдохнул мистер Данвер, вытирая уголки глаз. – Бриллиантовая находчивость. Это, мисс Стонтон, я вам скажу, умение думать на ходу! Билл… получается, украл вас не он… а случайно отбил у другой банды. Вы не слышали имени главаря? – Они говорили о каком-то Джеке… Капитан Джеймс, который до этого молчал и только открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, наконец нашёл в себе остатки голоса: – Вы… прикинулись… кем? – Он явно всё ещё не мог произнести это вслух. Мистер Данвер снова прыснул. – Честное слово, – сказал он, – за двадцать лет я слышал много историй, но такую – впервые. И всё же… – он посерьёзнел, – вы говорите, что банду Джека полностью перебили люди Билла? – До последнего, – подтвердила я. – Когда покидала дом… проходила через это… побоище. Капитан нахмурился, и на мгновение его взгляд стал жёстким, почти военным: – Значит, свидетелей, кто мог бы подтвердить заказ, не осталось. – Когда я уже уходила… во дворе были люди, которые… как вам сказать… готовили трупы к «погребению» в Темзе… – Мистер Данвер понимающе кивнул. – Один из них посмотрел на меня и сказал, что видел, как меня вечером привезли. Значит, перед нападением за бандой этого Джека следили. Может быть, люди Билла могут знать, с кем именно тот встречался? – Отличная информация, мисс, – пробормотал представитель судьи, записывая что-то в записную книжку. – Попробуем выйти на людей Пиявки Зипа. Дядя поднял сигару всё ещё дрожащими пальцами и с раздражением уставился на чёрное пятно. – Но, – он кашлянул, – мистер Данвер… вы ведь понимаете, что племянница… э… не могла выбраться иначе? И эта информация не должна разглашаться… – Разумеется, – серьёзно ответил Томас Данвер. – На её месте большинство запаниковало бы и погибло. А ваша племянница проявила смекалку и спаслась. Это, сэр Тревис, не повод для стыда. Это повод для гордости. Капитан Джеймс кивнул, но выглядел так, будто в душе боролись чувство облегчения и желание немедленно найти Билла и придушить голыми руками. Причём нежно, но качественно. – Значит, – подытожил мистер Данвер, поднимаясь, – я передам мировому судье всё… вернее… почти всё, что вы сказали. Если Билл действительно перебрался в Уайтчепел, его люди со временем проявятся, и мы сможем их поспрашивать. А вы, мисс Стонтон… будьте осторожны. За такую находчивость некоторые могут решить, что вы – ходячая проблема. – Ну… по словам моей тёти, – я улыбнулась, – я именно она и есть. Капитан закрыл лицо рукой. Дядя застонал. А мистер Данвер рассмеялся снова. И, признаться… мне стало немного легче. Жизнь и правда постепенно свернула с безумной, заляпанной кровью дорожки Уайтчепела на привычный, скучноватый, ухоженный тротуар. Всё стало тише, ровнее, ну и – невыносимо однообразнее. Дома юная барышня начала девятнадцатого века должна была заниматься одними и теми же скучнейшими занятиями, и я – хозяйка собственной кондитерской! – теперь изображала совершеннейшую «домашнюю леди». По утрам я сидела в гостиной, которая так заливалась зимним светом, что казалась выскобленной до белизны, и… читала сборники стихов, французские романы, переписывала философские трактаты, чтобы «развивать аккуратность почерка» (тётя Маргарет следила за этим так, будто от ровности моих «с» зависела судьба Империи). Иногда садилась за фортепиано и старательно играла упражнение Черни, унылое, как похороны хомячка. Лишь бы не сходить с ума от безделья. Когда совсем уж не знала, куда себя деть, я вышивала – эти милые пасторали с овечками и корзинами цветов, которые каждая уважающая себя девушка в итоге прячет в сундук, надеясь, что будущий муж никогда не увидит это безобразие. Но хотя дядя требовал «осторожного поведения», он не запер меня в доме, за что я была ему искренне благодарна. Тётушка Маргарет обожала светские мероприятия, и мы с Джанет сопровождали её почти каждый вечер – то на суаре, то на музыкальные вечера. Суаре в Лондоне того времени – это смесь сплетен, чая, шёлковых платьев, надушенных локонов и попыток молодых джентльменов выглядеть умнее, чем они есть. Гостиная наполнена шуршанием юбок, хрустальным звоном бокалов и негромкими смеющимися голосами. Слуги нарезают по кругу с блюдом миндального пирожного (чаще всего производства моей кондитерской) в руках, в углу играет струнный квартет, а хозяйка с важным видом оценивает каждый реверанс. Музыкальные вечера были лучше – они давали мне возможность хотя бы слушать. Сегодня, к примеру, молодая мисс Фейрборн разбивала рояль на мажорных пассажах, словно пыталась победить Наполеона силой левой руки. А месье Дюмон играл на скрипке так нежно, что даже Джанет переставала закатывать глаза. В такие вечера жизнь казалась почти нормальной. Почти. Иногда к нам присоединялся дядя Эдвард, но тогда направление поездки менялось: мы отправлялись не к тётушкиным светским подругам детства, а к его деловым партнёрам. У торговых домов свои развлечения. Прекрасные столовые, где на стенах висят огромные карты мира, с отмеченными флажками городами; кабинеты, которые пахнут кожей и чернилами; мужчины, обсуждающие цены на чай, последние новости из Ост-Индской компании, слухи о новых морских блокадах. Нас, женщин, усаживали в соседнюю гостиную, где подавали великолепный шоколад и корзинки с апельсиновыми цукатами, пока мужчины спорили о фрахтах, перевалочных складах и удачных рейсах. Не сказать, что мне нравилось… но всё же это было лучше, чем бесконечное вышивание. Если я и жаловалась на скуку, то судьба, видимо, решила развлечь меня самым неожиданным способом: столкнув в одной гостиной двух важных для меня мужчин. Капитан Рэдклифф пришёл «справиться о моём здоровье», хотя за последние две недели я не заметила, чтобы его взор задерживался хоть на ком-то, кроме Джанет. Он стоял у камина, беседуя с тётушкой, но при каждом её слове умудрялся смотреть на мою сестру так, будто тщился запомнить каждую черту её лица в случае, если завтра утонет в буре. Тётушка Маргарет, конечно, всё видела и сияла, будто её смазали глянцевым лаком. Джанет же делала вид, что читает ужасно интересный роман. И вот дверь открылась, и в комнату вошёл мой компаньон по лавке – аккуратный, собранный, с документами под мышкой – и совершенно растерялся, увидев капитана. Вернее… осознал, что капитан – единственный мужчина в комнате, полной женщин. И теперь смотрел на него так, будто считал Джеймса конкурентом… правда, в чём именно, я понять не могла. – Мистер Уилтон! – улыбнулась я, радуясь, что хоть кто-то принёс отчёт по продажам, а не очередной комплимент тётушке. – Вы привезли бумаги от мадам Лефевр? – Да, мисс Стонтон, – он слегка поклонился… но при этом не сводил глаз с капитана. Причём смотрел так, будто тот был подозрительным типом, который мог увести у него деньги, дом и печь в кондитерской заодно. – Позвольте представить: капитан Джеймс Рэдклифф, давний друг семьи, – вставила тётя. – Капитан, это мистер Сэдвик Уилтон, компаньон нашей Элис. Они обменялись поклонами. Только вот у Уилтона было выражение: «Я всё вижу и ничего не одобряю». А у Джеймса – улыбка человека, который абсолютно не понимает, в чём проблема. Я же протянула руку к бумагам Сэдвика: – Итак! Ассортимент за эту неделю… – Мисс Стонтон, – начал Сэдвик, но так и не закончил, потому что капитан шагнул ближе к Джанет, и Сэдвик резко дёрнул головой, словно услышал выстрел. – Простите… так вот… продажи… мм… растут… нет, падают… То есть… Он хмурился, путался, отвечал мне совершенно невпопад и явно пытался держать капитана в поле зрения. – Мадам Лефевр отметила, что мы продали больше солёной карамели? – спросила я. – Разумеется! Хотя… нет. Это были миндальные пирожные. Или… – Он раздражённо пересмотрел бумаги. – Мадам Лефевр слишком неразборчиво пишет, вот что я должен сказать! – Мистер Сэдвик, – произнесла я, удерживаясь от смеха, – вы держите отчёт вверх ногами. Он резко перевернул листы и покраснел. Капитан, заметив это, едва сдержал улыбку. Тётя фыркнула. Джанет посмотрела на потолок, словно просила небеса дать ей терпения. – Итак, продажи… – продолжила я. – Превосходны! – выпалил Уилтон. – Но мы должны… э… держать руку на пульсе… – повторил он как-то услышанный от меня фразеологизм. – На каком пульсе? – искренне спросил капитан. – На нашем пульсе! – огрызнулся Сэдвик. – На пульсе… бизнеса! Я чуть не задохнулась от хохота. Кажется, он… ревновал. Причём кого к кому, было загадкой. Капитана – ко мне? Капитана – к Джанет? Ведь тот явно отдавал ей предпочтение… Или вовсе к тому, что кто-то другой находится рядом со мной, когда он приносит отчёт? Домашнюю скуку как рукой сняло. Беспокоило только одно… отец всё не приезжал. Сначала я каждый день ждала, что распахнётся дверь и голос мистера Стонтона прогремит по дому, как гром перед грозой: «Где моя дочь? Что с ней?» Но день сменялся другим, и третьим, а письмо дяди – то самое дипломатичное «обязательно приезжай» – оставалось без ответа. Конечно, если бы он узнал правду, то примчался бы не задумываясь. Даже если бы снег падал стеной, а место на дороге сменялось болотом. Отцы способны на невероятную скорость, когда дочерям что-то угрожает. Но он… не знал. И поэтому его отсутствие виделось естественным. У него ведь всегда «миллион дел». То нужно проверить запасы зерна в амбарах. То осадить управляющего. То разобраться с ветхой крышей на дальнем крыле поместья, которая неизменно «подтекала» каждую зиму, словно кровля имела собственное чувство юмора. А ещё – счета, арендаторы, письма, контракты, лошади, ветеринар, отвалившаяся створка ворот, новый жеребёнок… да всё что угодно. В поместье невозможно спокойствие. Там шум всегда. Так что я утешала себя тем, что отец на самом деле не может приехать. Тем более погода была дрянной. Снег – глубокий, влажный, липкий – лежал тяжёлой белой периной, а под ним скрывалась грязь. Стоило пройтись по улице, как туфли превращались в чёрно-коричневые комки. И хотя зима уже клонилась к исходу, казалось, что она решила хлопнуть дверью напоследок. То снег, то ледяные иглы дождя, то мерзкая каша под ногами, от которой лошади спотыкались. Ну как тут ехать из Хартфордшира в Лондон? И… наверное, это было к лучшему. Глава 15 Отец приехал, когда я уже всерьёз подумывала снова просить дядю написать в Хартфордшир, чтобы напомнить родителю о своём существовании. А заодно и самой черкнуть Лиззи, умоляя её повлиять на папочку. Невозможность посещать кондитерскую напрягала. Конец марта в Лондоне – время обманчивое. Формально весна, а на деле город ещё не верит, что зима отступила окончательно. Снега больше нет, но холодные дожди идут часто, короткими всплесками, будто небо само не может решить: плакать ему или радоваться. Город в это время выглядел усталым, но живым. Лондон шумел как всегда, но теперь к крикам торговцев примешивался запах влажной земли и первых цветов – фиалок и примул, которые в изобилии продавали женщины с корзинами. Порою казалось, что они оккупировали город, стоя буквально на каждом углу. Иногда по несколько сразу. Лошади шли осторожнее, кареты чаще обрызгивали всех лужами у обочин, а прохожие поднимали подолы и ворчали – но уже без зимней злости, а скорее по привычке. И вот именно в такой день, когда я стояла у окна и думала, не написать ли письмо Кэти, во двор въехала карета. Я узнала её сразу… наша, стонтовская. Сердце ухнуло вниз так, будто я снова услышала ночной шум Уайтчепела – и тут же застучало радостно, почти по-детски. Но удивление было впереди. Отец вышел первым – всё такой же прямой, чуть сутулый от привычки к ветрам и долгим прогулкам по поместью, с тем выражением лица, которое означало: он приехал ненадолго, ведь там остались любимое кресло и книги. А за ним… появилась Лиззи. – Ну вот… – выдохнула я себе под нос. – Сюжет во всей своей красе… а я и забыла… Как оказалось, отец вовсе не собирался ехать в Лондон ради меня. И уж точно не из-за писем дяди. Мария написала матери и сообщила, что беременна. Фанни, разумеется, тут же захотела отправиться к ней сама – немедленно, с советами, причитаниями и сундуком пелёнок. Но, как это часто бывает, именно в этот момент она простудилась и слегла с «ужасным недомоганием», которое мешало ей ехать, но вовсе не мешало писать длинные радостные письма всем знакомым. Кэти была занята в нашей хартфордширской кондитерской и не могла оставить дела, так что сопровождать Лиззи (именно ей Фанни дала все указания) в Кент пришлось отцу. – А раз уж мы всё равно едем на юг, – сказал он дяде за ужином, – грех не заехать в Лондон и не взглянуть, как тут мои девочки. Вот так… не тревога, не письма дяди, не моё молчаливое ожидание… а всего лишь беременность Марии. Я смотрела на отца, сидящего теперь за столом в столовой Тревисов, на Лиззи, возбуждённо оглядывающую дом и болтающую без умолку с Джанет, и чувствовала смесь облегчения и лёгкой горечи. Он приехал, но не потому, что был нужен мне для решения вопроса с моим «домашним заточением». А из-за болезни матери. И всё же… он был здесь. А значит, впереди нас ждал разговор, от которого нельзя будет уклониться. На следующий день, когда утренний стол уже был убран, серебро – вытерто, фарфор – бережно унесён в буфетную, а гости, приехавшие накануне, успели хоть немного отдохнуть от дороги и от неизбежной столичной суеты, дядя Эдвард с присущей ему деловой решительностью и тем спокойным выражением лица, которое всегда означало: «теперь будет разговор о серьёзном», поднялся из-за стола, подошёл к отцу и, не тратя времени на любезности, попросил его пройти с ним в кабинет. Отец лишь кивнул, так же сдержанно, как кивают люди, которые понимают: какие бы слова ни последовали, они уже ничего не изменят, потому что сам факт разговора давно созрел и теперь неумолимо требует быть произнесённым вслух. Остальные остались в гостиной – и едва мужчины исчезли, как Джанет и Лиззи почти одновременно подошли ко мне, словно ведомые одним и тем же чувством, сели рядом и взяли меня за руки; их пальцы были тёплыми, крепкими, и в этом простом прикосновении было больше заботы и страха за любое решение отца, чем в сотне слезливых фраз, которыми принято прикрывать семейные беды. Я взглянула на Лиззи – и в тот же миг поняла: Джанет всё рассказала ей ночью. Лиззи, насколько я её узнала, была не из тех девиц, которые, узнав о трагедии, немедленно превращают её в причину для сплетен; в ней всегда было больше ума и выдержки, чем позволяли ей собственные порывистые чувства, и потому она не бросилась ко мне с вопросами, не стала шептать охи и ахи и, что особенно важно, не попыталась заставить меня вновь прожить то, что я изо всех сил старалась оставить за закрытой дверью памяти. Джанет сжимала мои пальцы сильнее, и я почти физически ощущала, как она ждёт: вот сейчас отец выйдет, сейчас скажет что-то ужасное, сейчас решит увезти меня прочь, будто я вещь, которую надо немедленно спрятать от дурного глаза и людского шёпота. А ведь она как никто сейчас осознавала, как много для меня значат «Незабываемые сладости». Тётя Маргарет, обычно спокойно сидевшая на месте, в этот раз нервно дёргала платок, словно даже её привычная выдержка уступила место настоящему страху. А взгляд её то и дело возвращался к двери гостиной, как будто она могла одной силой ожидания заставить выйти оттуда нужный ответ. Я же, глядя на пламя в камине и на ровные складки занавесей, вдруг поняла, что в такие минуты дом кажется слишком тихим: каждая доска пола, каждый шорох ткани, каждый далёкий звук с улицы – всё обретает странную отчётливость, словно мир затаился вместе с нами. Мы сидели так, не зная, чем занять руки, куда деть глаза, что сказать друг другу, и я мысленно повторяла одну и ту же фразу – как мантру: «Только бы он не решил увезти меня…» Наконец, когда ожидание стало почти невыносимым, в гостиной появилась служанка – бесшумно, как привидение, и в то же время так внезапно, что у меня дрогнуло сердце; она остановилась у порога, присела в почтительном реверансе и произнесла ровным голосом, который был слишком спокойным для того, что мы все чувствовали: – Мисс Элис, вас просят в кабинет к мистеру Тревису. Джанет чуть сильнее сжала мои руки, Лиззи молча кивнула мне – так, словно передавала этим простым движением: «Мы рядом; что бы ни случилось». А я поднялась, ощущая, как подкашиваются колени, и сделала шаг к двери, за которой решалась не только моя свобода, но и то, каким будет моё будущее в Лондоне: сладким, как шоколад, или горьким, как лекарство, которое заставляют проглотить ради спасения репутации. Когда я вошла в кабинет дяди Эдварда, мне показалось, что воздух там гуще и тяжелее, чем в гостиной: пахло кожей переплётов, чернилами, табаком и той особой сухой теплотой, которая всегда витает в комнатах, где решают судьбы – не обязательно государственные, но для семьи не менее значимые; отец сидел у окна, и прежде чем я успела произнести хотя бы одно слово, он уже поднялся мне навстречу, сделал несколько шагов и взял меня за плечи – крепко, уверенно, будто хотел убедиться, что у меня всё хорошо и мне не навредить одним злым порывом чужой воли. Он смотрел на меня долго, пристально, не моргая, и во взгляде его было столько тяжёлого, сдержанного чувства, что мне стало стыдно за каждую свою мысленную обиду на него, за каждое раздражённое «почему он долго не едет», за каждый тайный укор, который я прятала от самой себя. Он молчал так, как умеют молчать только мужчины, которым страшно, но которые не позволяют страху звучать вслух. – Элис, – наконец сказал он, и голос его прозвучал необыкновенно ровно, хотя я уловила в нём едва заметную хрипотцу, – того, что случилось, уже не изменить, и нет смысла терзать себя вопросами «если бы» и «почему», потому что жизнь не возвращается назад и не переписывается, как ошибочная строка в счёте. Я замерла, а в груди у меня что-то сжалось. – Самое главное, – продолжил он, не убирая рук с моих плеч, – ты не пострадала, и – слава богу, слава твоему упрямству и, как мне сказал Эдвард, твоей сообразительности – всё удалось сохранить в тайне. Ни твоей матери, ни соседям, ни всей этой бесконечной болтливой округе не достанется ни крошки, чтобы жевать её месяцами. Я попыталась вдохнуть – и только теперь заметила, что всё это время дышала слишком мелко, будто боялась, что одно лишнее движение выдаст меня. Отец потемнел лицом, словно собирался продолжить разговор рассудком, а не сердцем, и именно это напугало меня куда сильнее, чем всё сказанное до того. – Но теперь слушай меня внимательно, – произнёс он, и я узнала тот тон, которым он отдавал распоряжения управляющему, когда не было места спорам. – Невзирая на уже потраченные деньги, на хлопоты, на планы, на твою лавку и твои мечты… я не оставлю тебя в Лондоне. Слова прозвучали спокойно – и от этого они были ещё беспощаднее. – Отец… – начала я, но он сразу поднял руку, останавливая меня одним движением. – Нет, Элис. – Он не повысил голоса, но в этом «нет» было больше силы, чем в крике. – Уилтон займётся кондитерской. Он мужчина, партнёр, у него хватит здравого смысла и хладнокровия. А ты… ты можешь придумывать свои новые рецепты и дома, в безопасности, где тебя не подкараулят у дверей и не посадят в чужую карету. Ощутила, как в груди поднимается волна обиды, злости, отчаянного несогласия, но голос снова не слушался, будто тело ещё помнило ту ночную слабость. – Я понимаю, что ты вложила в это дело сердце, – продолжил он чуть мягче, и на мгновение в его лице мелькнуло то самое «отцовское» выражение. – Я понимаю, что ты упряма и что ты не похожа на других девушек. Но ты – моя дочь, Элис. И я люблю тебя слишком сильно, чтобы делать вид, будто после случившегося можно жить как прежде. Он шагнул ближе, и его ладони на моих плечах стали не удерживающими, а почти бережными, будто он боялся причинить мне боль одним лишним нажимом. – Ты поедешь с нами в Кент, к Марии. Там ты побудешь рядом с сестрой, рядом с семьёй, под присмотром, и – главное – вдали от этой мерзкой столицы, где даже воздух пропитан чужими глазами и чужими намерениями. Я хотела возразить – рассказать о лавке, о миссис Притчард, о заказах, о том, что клиенты уже привыкают к нашему шоколаду и что отъезд сейчас может обрушить всё, что я строила… хотела говорить о свободе, о цели, о том, что я не ребёнок… в конце концов… Но Эдмунд Стонтон смотрел так, что я поняла: он уже всё решил. – И никаких возражений я слушать не хочу, – сказал он напоследок спокойно и твёрдо, как ставят печать на документе. – Потому что, когда речь идёт о твоей безопасности, Элис, я предпочту быть твоим тираном, чем твоим скорбящим отцом. Я осознала, что спорить с ним – всё равно что пытаться остановить прилив руками. Так что отправилась к себе почти бегом – насколько вообще можно бежать, не нарушая приличия, и, едва закрыв за собой дверь, позволила себе то единственное, что оставалось: тихо, чтобы не услышали служанки и уж тем более не долетело до гостиной, поорать в подушку, как последняя уличная девчонка, у которой отобрали корзину с яблоками. Это был не благородный плач и не трепетное рыдание, достойное семейной трагедии; нет, это было честное, злое, бессильное возмущение – то, что нельзя высказать вслух отцу, потому что он всё равно ответит своим спокойным, каменным «нет», и то, что нельзя вылить на тётушку, потому что у неё на любой крик найдётся пять сентенций о приличиях. Я ходила по комнате, сжимая кулаки, потом снова упала на кровать и уткнулась лицом в подушку, чтобы выпустить пар и не дать голосу вырваться наружу. За окном тянулся обычный для конца марта лондонский день – такой, что кажется весенним лишь по календарю, а на деле всё ещё хранит зимнюю суровость. Небо висело низко, серым полотном, изредка прорываемым полосами бледного света; по стеклу ползли следы недавнего дождя, а мокрые крыши напротив блестели, словно их натёрли оловом. Ветер то приносил запах сырого камня и угольного дыма, то внезапно что-то живое: влажную землю, первые цветы в корзинах у уличных торговок. Внизу, на улице, гремели колёса экипажей, брызгая грязью, и кто-то кричал – то ли зазывая покупателей, то ли ругаясь с кучером; Лондон, как всегда, не умел молчать. Я постояла у окна, прижимаясь лбом к стеклу, как будто могла охладить собственную злость, а потом, сделав глубокий вдох, вытерла лицо и возвратилась в гостиную с той самой улыбкой, которую женщины надевают, когда внутри всё кипит, а снаружи должны быть только благочестие, ровный голос и правильный наклон головы. В гостиной уже были мужчины: отец и дядя Эдвард вернулись из кабинета, и все старательно делали вид, будто не было того тяжёлого разговора, который теперь висел над нами, как низкий лондонский свод облаков. Тётушка Маргарет говорила о каком-то новом фасоне рукавов; Лиззи щебетала о Марии и о том, что в Кенте, должно быть, уже теплее; Джанет улыбалась слишком аккуратно – как улыбаются люди, которые боятся расплакаться, если позволят себе лишнее. Вечером мы отправились в гости – на званый ужин к одному из деловых партнёров дяди, человеку, который, судя по его дому, торговал не только товарами, но и собственным чувством важности. Дом стоял недалеко, в приличном квартале, фасад – строгий, каменный, без аристократической вычурности, зато с таким количеством начищенной бронзы на двери и фонарях, будто хозяин хотел ослепить каждого, кто посмеет войти. Внутри было тепло, пахло полированным деревом, вином и чем-то пряным – вероятно, индийскими специями, которые теперь любили демонстрировать даже те, кто их терпеть не мог. В столовой – длинный стол, свечи в серебряных подсвечниках, белая скатерть, свежие цветы и блюда, одно за другим, как парад: жаркое, соусы, пироги, маринованные овощи, морская рыба, доставленная будто бы прямо из порта ради одного ужина. Мужчины, как водится, едва только отдали должное жаркому и сняли первый, самый обязательный слой вежливости – тот, что держится на похвалах повару и рассуждениях о погоде, – сразу перешли к настоящему: к войне, к рынкам, к чужим странам и к тем событиям, которые, происходя за Ла-Маншем или у берегов Италии, почему-то умудрялись исчислять цену сахара в Лондоне и настроение джентльменов в столовой на Флит-стрит. Один из гостей, пожилой и сухощавый, деревянным голосом сообщил, что во Франции, говорят, взят и расстрелян Фротте – вождь тех самых мятежных отрядов, которых то называют вандейцами, то шуанами, и что после этого дело Вандеи, столь долго тлеющее у республиканцев в боку, должно, по идее, пойти на убыль, ибо без вождя и без имени, вокруг которого собираются отчаянные, даже самая упрямая смута со временем оседает, превращаясь в разрозненные грабежи и горькие шёпоты по трактирам. Тут же заговорили и о Риме: кто-то заметил, что выборы нового Папы тянутся уже третий месяц и «слишком затянулись, право слово», словно католическая церковь могла позволить себе такую роскошь: медлить, когда Европа горит войной и переменами. На это хозяин дома, улыбнувшись так, как улыбаются люди, имеющие доступ к слухам раньше остальных, намекнул, что, по некоторым сведениям, кардиналы уже пришли к согласию, что конклав в Венеции, где им пришлось собраться вместо Рима, наконец близок к развязке и что «нового Святейшего Отца объявят очень скоро», сказано это было ровно тем тоном, каким говорят о судне, которое уже показалось в устье Темзы: ещё не вошло в порт, но сомневаться в его прибытии глупо. Женщины обсуждали новый бал, последние слухи, чьи-то помолвки, новую модистку в Мэйфейре и, конечно же, наследного принца с его фаворитками. Я сидела среди всего этого, как тень самой себя, отвечала, когда требовалось, улыбалась, когда было нужно, и старалась не думать о том, что моя лавка – моя мечта – остаётся где-то там, без меня, будто ребёнок, которого отняли «ради его же блага». Была тиха и печальна – настолько, что даже тётушка пару раз бросила на меня тревожный взгляд, а Джанет под столом коснулась моих пальцев, как будто проверяя, не исчезла ли я окончательно. Когда мы вернулись домой и тот наконец погрузился в ночную тишину, отец неожиданно задержал меня у двери в мою комнату – не властно, не приказом, а мягко, по-отечески. – Элис, – сказал он, и в его голосе уже не было той каменной непреклонности, что в кабинете. – Ты сегодня… совсем не похожа на себя. Я хотела ответить что-нибудь язвительное – что, мол, это от любви к безопасности, но усталость оказалась сильнее, и я промолчала. Отец вздохнул и вдруг спросил, словно сделал выбор: – Завтра утром отвезёшь нас с Лиззи в твою кондитерскую? Я хочу увидеть… во что воплотилась твоя мечта. Я замерла, не сразу поверив, что услышала правильно. – Вы… правда? – вырвалось у меня. – Правда, – кивнул он. – Если уж я собираюсь увезти тебя из Лондона, то должен хотя бы увидеть то, что ты здесь построила. И… – он чуть смягчил взгляд, – может быть, понять, почему тебе так трудно это оставить. И в этот миг впервые за весь день у меня внутри что-то дрогнуло – слабая, осторожная надежда, похожая на тот самый бледный мартовский луч, который иногда пробивается сквозь лондонскую серость и заставляет поверить: весна всё-таки придёт. Глава 16 Утро в начале весны было тем самым лондонским обманом, когда март уже числится по календарю, но город ещё держит на плечах тяжёлый плащ зимы: воздух влажный, прохладный, чуть пахнущий сырой каменной кладкой и угольным дымом, а небо – низкое, сероватое, словно его плохо выстирали и повесили сушиться над крышами. Ковент-Гарден просыпался шумно и без всякой церемонии, будто весь мир здесь держался на том, кто раньше поднимет голос и быстрее разгрузит телегу. Я слышала крики торговцев из кареты: кто-то зазывал покупать зелень, кто-то ругался на грузчика, кто-то спорил о цене на рыбу, и всё это сливалось в один непрерывный гул, в котором, если прислушаться, можно было различить Лондон – не тот, что на балах и суаре, а настоящий. Запахи ударили в нос, стоило нам подъехать ближе: мокрая солома, свежая зелень, цветы, рыба, дым от жаровен и, что меня поразило и успокоило одновременно – тонкая тёплая нота шоколада, будто моя лавка ещё до того, как я вошла в неё, уже звала меня внутрь. Я сидела в карете рядом с Лиззи, а напротив – отец. Он держался с той собранной суровостью, которая появляется у него всякий раз, когда мистер Стонтон собирается что-то решить окончательно, и я старалась не смотреть на него слишком долго, чтобы не разжечь в себе прежнюю злость и не выдать её одним неверным движением. Но сердце всё равно билось чаще, чем должно было, потому что сегодня он смотрел не на меня, а на то, во что я вложила деньги, упрямство и каждую лишнюю минуту своей новой жизни. Мечта, что всё это время не давала мне покоя. Карета остановилась, и я, прежде чем выйти, на миг задержала дыхание: будто опасалась, что если вдохну слишком глубоко, то вместе с воздухом втяну и страх – страх, что отец сейчас увидит вывеску, витрины, суету у дверей и скажет надменно: «Это всё пустяки», а потом увезёт меня так же спокойно, как случайно забытый в городе зонтик. У двери нас уже ждали. Сэдвик Уилтон стоял чуть в стороне, не мешая входить покупателям. Он был аккуратно одет: как всегда, без излишней роскоши, но с той твёрдой опрятностью человека, который знает себе цену. В руках у него была папка, и я мысленно улыбнулась: он, вероятно, как обычно, думал обо мне и подготавливал отчёты. Мужчина сделал шаг навстречу – и я вдруг заметила, как по-особенному он смотрит на отца, наверное, видит не просто «джентльмена из Хартфордшира», а человека, что сейчас будет решать судьбу нашего с ним предприятия. – Мистер Стонтон, – произнёс Сэдвик, и в его голосе прозвучала сдержанная тревога. – Рад приветствовать вас в Лондоне. Хотя… думал, вы прибудете намного раньше. Отец ответил не сразу – секунду смотрел, видимо решая, предъявлять претензии, что не уберёг дочь, сразу или подождать, а потом кивнул, и с бодростью в голосе, которая меня удивила сказал: – Уилтон. Давно не виделись… Лиззи рядом со мной чуть заметно оживилась – из неё пёрло любопытство, которое она изо всех сил старалась спрятать под приличиями, но то всё равно просвечивало, как солнечный луч сквозь тонкую ткань. Сэдвик тут же повернулся к ней и поклонился с безупречной вежливостью. – Мисс… – он чуть наклонил голову, ожидая, чтобы её представили. – Лиззи, – произнёс отец с гордостью за свою любимицу. – Моя средняя дочь, Элизабет. – Мисс Элизабет, – повторил Сэдвик с уважением, а затем взгляд его вернулся ко мне, и в нём было что-то оберегающее, внимательное, словно он хотел спросить: «Вы в порядке?» – но понимал, что говорить такое при мистере Стонтоне нельзя. Отец же, будто решив не тянуть, сделал шаг в сторону и жестом пригласил Сэдвика отойти – поговорить без лишних ушей. Они встали под навесом у стены, где ветер был слабее, и почти сразу разговор стал деловым: я различала отдельные слова: «аренда», «расходы», «поставки», «выручка», – и от этого у меня внутри всё сжималось и разжималось одновременно, потому что судьба моей мечты вдруг превратилась в набор аккуратных терминов. Я же прошла внутрь вместе с Лиззи, где она, не выдержав, сжала мою руку. – Элис… – прошептала сестра, оглядываясь. – Это… это же правда твоя лавка. Ты её… ты в Лондоне… ты сделала это! – Восхищение в её голосе было таким искренним, что мне на секунду стало тепло и больно одновременно. – Не одна, – сказала я тихо, потому что говорить «Да, это моё» было бы нечестно. – Но… да. Мы сделали. Лиззи улыбнулась так широко, что у неё на щеке появилась ямочка. Стоило мне переступить порог – и я вдруг ясно поняла, что дом дяди, при всём его удобстве и безопасности, был лишь клеткой из приличий, тогда как здесь, в лавке, даже воздух принадлежал мне. Он пах не только горячим шоколадом и ванилью, но и делом… движением… тем самым живым трудом, который невозможно подделать ни модной лентой, ни изящной фразой на суаре. Мадам Лефевр, выпрямившись за прилавком, будто её вызвали на смотр королевской гвардии, и заговорив, видимо, забыла, что она француженка и что вокруг не все понимают язык Мольера. Миссис Притчард, несмотря на свою привычную строгость, смотрела на меня, как смотрят на ребёнка, который выжил там, где, по всем законам жизни, не должен был, и вытирала слёзы. Девчонки-помощницы, обе в белых передниках, подошли ближе, будто боялись, что я исчезну вновь, если они не коснутся меня, и заговорили одновременно – торопливо, сбивчиво, с тем самым искренним сочувствием, которое невозможно выучить по книгам. И только Сэм Хейз, мой защитник – высокий, крепкий, с ровной, спокойной улыбкой, – находился чуть в стороне, у стены, словно не считал себя вправе приближаться. Хотя именно он в тот вечер первым выбежал на мой крик и попытался сделать то, чего, скорее всего, не сделал бы на его месте иной работник: вмешаться, рискнуть, броситься на двоих, зная, что его, вероятно, просто ударят и отбросят, как мешок с мукой. Он улыбался мне: не навязчиво, а так, будто радовался не моему «чудесному возвращению», а самой простой вещи на свете: что я жива и снова здесь, где мне и положено быть. – Мисс Элис… – тихо сказал он, когда наши взгляды встретились; и в этих двух словах было больше участия, чем в бесконечных причитаниях. Я кивнула ему – коротко, но так, чтобы он понял: я помню его участие, и уже открыла рот, чтобы сказать что-нибудь достойное, благодарное, человеческое, но в эту же минуту дверь снова хлопнула, впустив в лавку холодный, влажный воздух Ковент-Гардена и за ним – посетителей, которые, как водится, не интересуются семейными драмами и лондонскими слухами. Им нужен шоколад, булочки и сладость к утреннему чаю. Я оглядела своих «сочувствующих» и вдруг почувствовала, как во мне поднимается то самое привычное деловое упрямство, которое спасает лучше любой охраны. Если жизнь пыталась меня сломать, то сейчас у неё не выйдет, потому что у меня – очередь у прилавка. – Так, – сказала я достаточно громко, чтобы меня услышали все, и достаточно спокойно, чтобы голос не дрогнул. – Сочувствие я принимаю, благодарность тоже, но продажи не работают сами по себе: мадам Лефевр – к гостям, миссис Притчард – на кухню, девочки – тоже. И, пожалуйста, без этих взглядов, будто я привидение, мне от них холоднее, чем от мартовского ветра. Мадам Лефевр вскинула подбородок, словно я обидела её до глубины души, но тут же вернулась к своему месту – и я заметила, как она нарочито громко приветствует вошедшую даму, будто желая показать всем: у нас всё прилично, у нас всё как всегда, у нас не происходит никаких «непристойных свиданий» и прочей чепухи, которую так любят сплетники Ковент-Гардена. Лиззи, которая до этого стояла рядом со мной, восхищённая и немного растерянная, смотрела на всё это широко раскрытыми глазами – и я, чтобы не дать ей утонуть в бесполезных эмоциях, тут же решила занять сестру делом. Это всегда лучше, чем разговоры. – Лиззи, – сказала я, беря её за локоть и ведя за прилавок, – если ты действительно восхищаешься мной, покажи это самым практичным способом: помоги уложить шоколадные конфеты. Аккуратно, рядами, не как попало, и не дави пальцами – они потом выглядят так, будто их уже жевали. – Я умею быть аккуратной! – возмутилась она, но в голосе у неё звенела радость, потому что для молодой аристократки попасть «по ту сторону прилавка» – почти как совершить дерзость, не запятнав репутацию. Я дала ей коробки, ленты и тонкую бумагу, а сама развернула лист заказов, который мадам Лефевр держала под стойкой, – и не успела я пробежать глазами по строкам, как в дверях появился мужчина, от вида которого даже отец, стоявший у окна и наблюдавший за лавкой с тем выражением лица, каким он обычно осматривает новый амбар, слегка приподнял брови. Мужчина был огромен – высокий, плечистый, с густой бородой, которую, казалось, можно было использовать как зимний шарф, и с такой серьёзной, невозмутимой физиономией, будто он пришёл не за конфетами, а за порохом. На нём был тёмный плащ, влажный от уличной сырости, и сапоги, оставлявшие на полу следы мартовской грязи Ковент-Гардена. Он молча подошёл к прилавку и, слегка наклонив голову, произнёс с тяжёлым акцентом, но вполне разборчиво: – Заказ… для его сиятельства… графа Воронцова. Я почувствовала, как Лиззи рядом со мной едва не уронила ленту: одно дело – складывать конфеты «для клиентов», и совсем другое – услышать имя человека, представляющего в Лондоне чужую державу. Воронцов… я даже улыбнулась… вспомнив далёкую родину. Читая местные газеты, старалась отслеживать всё, что связано с Россией. Эх… мой словарь остался в поместье. Да ладно… Конечно, иногда у меня проскальзывала мысль уехать «домой». Но… что меня там ждёт, никому не известную дочь мелкопоместного английского дворянина? Вряд ли что-то грандиозное. Скорее, даже наоборот. Да и как там выживать без семьи и связей? Ведь всё, что я помню об этом времени… что в данный момент в России правит Павел... и… и тут у меня ёкнуло сердце. Ведь именно сейчас, по идее, набирает обороты заговор для его свержения. – Разумеется, – ответила я посланнику графа, и, как ни странно, голос мой стал ещё спокойнее. Когда дело доходит до настоящего испытания, я всегда успокаиваюсь. – Вы за шоколадными конфетами, верно? Мадам Лефевр, тот самый заказ, по позициям: ассорти с миндалём и апельсиновой цедрой, но без засушенных фруктов – графу понравился в прошлый раз? Мадам Лефевр моргнула, явно удивлённая тем, что я помню подобные подробности, и поспешно полезла за отчётами за прошлый месяц. А я, повинуясь какому-то странному чувству, взяла небольшой кусочек чистой бумаги без нашего логотипа и написала по-русски, даже не напрягаясь использованием ятей и еров, так как не знала правила их употребления: « Уважаемый граф, как мне стало известно, против вашего государя составлен заговор. Большая группа русских аристократов пытается добиться отречения Павла Петровича, чтобы возвести на трон его старшего сына – Александра. Боюсь, это может закончиться летальным исходом для самодержца. Предупредите, пожалуйста, вашего сюзерена. Неравнодушный человек ». – Лиззи, – сказала я тихо, укладывая записку под слой шоколада, – теперь особенно аккуратно: бумага – ровно, лента – туго, но не чтобы порвать… и улыбайся, пожалуйста, не так, будто тебя поймали на преступлении. – Я не… – прошептала она, краснея до корней волос. Сестра, естественно, заметила странную записку, засунутую мною в коробку, но пальцы у неё, к чести нашей семьи, оказались ловкими. Пока мы укладывали конфеты, я краем глаза видела, как отец заходит вместе с Сэдвиком Уилтоном в лавку и заворачивает в сторону – к маленькому столику у окна, где лежали книги заказов и расчётные журналы, и как они разговаривают вполголоса. Отец слушал, задавал короткие вопросы, Сэдвик тихо отвечал, чуть наклоняясь вперёд, словно хотел не просто дать цифры, а доказать, что дело стоит того, чтобы меня уважали; и в этой сцене было что-то почти смешное и почти трогательное: двое мужчин обсуждают «расходы и выручку», а я в это время укладываю шоколад так, будто от этих коробок зависит не только репутация лавки, но и право моей мечты существовать дальше. Когда бородатый посланник – или, вернее, человек из дома российского посла – взял коробки, проверил их вес так серьёзно, будто там лежат не конфеты, а драгоценности, и молча кивнул, я позволила себе короткий взгляд на Сэма. Он всё ещё стоял у стены, улыбаясь, и в этой улыбке было простое человеческое подтверждение, что я вернулась туда, где должна быть. А проводив клиента глазами, вдруг подумала: может, это даже хорошо, что отец увезёт меня через пару дней? Ведь, кажется, только что я подложила сюжету весьма жирную свинью. Отец прощался с Сэдвиком так тепло, что на миг мне показалось: если бы не обстоятельства и не его упрямое представление о «дочерней безопасности», он мог бы и вправду гордиться мной. Не только лавкой, но и тем, что я сумела собрать вокруг себя людей, которые хорошо работают. Они стояли у двери кондитерской, в свете прохладного мартовского солнца, и говорили уже не о цифрах и поставках, а о тех мелочах, которые выдают старое знакомство. – Благодарю вас, мистер Уилтон, – сказал под конец отец, и в голосе его звучала настоящая признательность. – Вы… сделали для моей Элис больше, чем многие сделали бы… – Я бы сделал и больше, сэр, – ответил Сэдвик. – И считаю, что дело мисс Стонтон стоит усилий. Они пожали друг другу руки – крепко, по-мужски, без лишних церемоний, и, что было ещё страннее и ещё болезненнее, на прощание улыбнулись друг другу, как приятели. Когда мы вышли на улицу, Сэдвик проводил нас к карете. Он помог Лиззи подняться на ступеньку, подал ей руку, придержал дверцу, а потом – наклонился ко мне, и я почувствовала, как в этом простом движении смешались забота и нечто более напряжённое. Уилтон посмотрел на меня вопросительно, будто спрашивая: «Итак? Что он решил?». Я же грустно встретила его взгляд и еле заметно покачала головой. Да и что сказать? «Отец увозит меня, потому что любит» звучит так, будто любовь и свобода несовместимы. А они, похоже, действительно не уживались в одном конкретном человеке. Сэдвик едва заметно выдохнул, и на миг в его лице мелькнуло раздражение, но он тут же убрал его под привычную маску спокойствия. – Берегите себя, мисс Стонтон, – сказал он тихо, официально – и отступил. Я села в карету, и колёса сразу же втянулись в привычную кашу лондонской весны – грязь, лужи, скользкий камень, влажный воздух, в котором уже угадывалось тепло, но пока ещё не было его. Дома, за обедом, отец говорил о кондитерской так, будто это уже не мой дерзкий каприз, а вполне достойное, разумное предприятие. – Хорошо всё устроено, – сказал он, разрезая мясо ровными аккуратными движениями. – Чисто. Вкусно. Клиенты приличные. И, что важнее всего, – он поднял взгляд на дядю Эдварда, – мистер Уилтон… надеюсь, не подведёт. На него, я думаю, можно оставить управление. Он произнёс это так уверенно, словно поставил подпись под документом. Я сидела напротив, стараясь улыбаться, стараясь держать вилку спокойно, стараясь не дать лицу предательски дрогнуть, но тело выдавало меня. Сначала губы сжались сильнее, чем надо, потом уголок рта будто потянуло вниз, и я почувствовала, как лицо перекосило от усилия не расплакаться. Джанет бросила на меня тревожный взгляд, но быстро отвела глаза. Лиззи, напротив, смотрела на отца слишком прямо, с той внутренней холодностью, которую она умеет включать, когда злится, но не желает скандала. Тётушка Маргарет, заметив всё это, сделала то, что у неё получалось лучше всего: решила, что лучшее «средство» от любых семейных напряжений – развлечения. – Мы должны непременно поехать сегодня в театр! – объявила она с такой бодростью, словно речь шла о лекарстве, которое надо выпить всем разом. – Лиззи в Лондоне проездом, а в этом сезоне, насколько я понимаю, она ещё не была в театре. Да и вам всем полезно отвлечься. Дядя Эдвард поддержал идею с облегчением человека, которому подарили возможность не говорить вслух о тяжёлом. Отец кивнул – почти безразлично, но я уловила в этом жесте скрытую тревогу: он тоже видел, что я на грани, и, вероятно, считал театр безопасным способом вернуть мне хоть тень радости. Я же… просто согласилась. Потому что спорить не было сил. И вечером мы отправились в театр. Лондонский театр – это отдельный мир, в котором даже воздух другой: пахнет горячим воском, духами и где-то на границе всего этого – сладковатым запахом грима и пудры. В фойе шумно: шелестят платья, звенят голоса, перекликаются знакомые, шуршат программки, и каждый делает вид, будто пришёл исключительно ради искусства, а не ради того, чтобы его увидели. Пьеса была из тех, что неизменно нравятся публике: немного остроты, немного морали, обязательные недоразумения, благородный герой, который в конце непременно доказывает, что честь важнее денег. На сцене – яркие декорации, шутки и моменты, где дамы вздыхают так, словно переживают судьбу героини сильнее, чем собственную. Лиззи была в восторге: она всё время чуть подавалась вперёд, чтобы не пропустить ни реплики, и постоянно шептала тётушке, что «это просто великолепно». Отец смотрел спокойно, как человек, который умеет ценить мастерство. Джанет держалась с привычной столичной важностью, но я видела: она тоже отвлеклась, и её губы иногда подрагивали от смеха, которого та не хотела показывать. А я… я сидела в полумраке ложи, слушала реплики, смеялась там, где было принято, и всё равно думала о другом: о витрине с конфетами, о Сэме, который радостно улыбнулся мне у стены, о тёплом запахе шоколада, что остался на моих перчатках, и о том, что, возможно, это был мой последний лондонский театр на долгое время. Чёртов сюжет! Глава 17 Мы выехали в Кент ранним утром, когда Лондон ещё только начинал шевелиться под тяжёлым, влажным небом, и улицы, вчера такие шумные от карет и торговцев, сегодня казались приглушёнными – словно город, уставший от собственной бесконечной суеты, на миг позволил себе дремоту. В воздухе стояла мартовская сырость, что настойчиво проникает сквозь плащ и перчатки, будто напоминая: весна ещё не пришла, она лишь сменила вывеску и продолжает испытывать людей на терпение. Карета катилась медленно, бережно, потому что дорога в последнюю декаду марта редко бывает спокойной: это скорее бесконечная череда колей, луж и размытых участков, где колёса то вязнут, то скользят, и кучер вынужден выбирать между «потише» и «с риском сломать ось». По обочинам лежали грязные остатки снега – не белые, а сероватые, словно кто-то перемешал зиму с угольной пылью; между ними уже проступала трава, ещё тусклая, но зелёная, и в мокрых канавах блестела вода, по которой бежали мелкие рябые круги от то начинающегося, то прекращающегося дождя. Иногда небо вдруг раздвигалось – на минуту, на две – и сквозь облака пробивался свет, такой бледный и осторожный, словно солнце само не верило, что ему здесь рады; и в эти мгновения всё вокруг сразу менялось: голые ветви изгородей начинали серебриться, лужи отражали яркость, которой им вовсе не полагалось иметь, а дальние поля казались почти красивыми, несмотря на всю грязь и сырость. Отец сидел напротив – прямой, молчаливый, в своём привычном дорожном меланхоличном настроении: он не любил дороги ради дорог, он терпел их ради цели. Иногда он отдёргивал полог у окна и смотрел на тракт, будто проверял, насколько быстро мы продвигаемся, и я ловила себя на смешной мысли: если бы он мог приказом высушить землю, он бы сделал это, чтобы карета не тряслась и чтобы мы приехали намного раньше. Лиззи же, напротив, сияла, словно мы не ехали по грязи, а катились по ковру из цветов. Она устроилась рядом со мной, то и дело наклонялась к окошку и, не переставая говорить, умудрялась быть одновременно восторженной и совершенно несносной – в самом семейном, родном смысле этого слова. – Элис, ты не представляешь, как мне было приятно! – щебетала она, едва мы миновали последние лондонские дома и воздух стал чуть чище. – Тётушка Маргарет… ах, она была так мила! И дядя Эдвард тоже! Я слабо улыбнулась – мне всё ещё было тяжело, и даже дорога казалась символом того, что меня увозят от собственной жизни, – но Лиззи не давала мне провалиться в мрачные мысли, как не даёт упасть человеку болтливый щенок, который хватает его за рукав и тянет играть. – Ты помнишь, – продолжала она, – перед самым нашим отъездом тётушка пригласила меня летом поехать с ними в Озёрный край! В увлекательную поездку! Она сказала, что Джанет и ты всю зиму гостили у них в Лондоне, а меня они так давно не видели, что теперь просто обязаны уделить мне время… и, ах, Элис, я уже мечтаю увидеть эти озёра! Горы! Воды! И говорят, там такие виды, что поэты потом годами не могут успокоиться! Отец, услышав слово «поэты», едва заметно кашлянул – по-моему, это было его единственное проявление юмора за всю поездку, – но Лиззи не смутилась и только оживилась ещё сильнее. – И мы будем останавливаться в хороших трактирах, – добавила она, сияя, – и ездить по окрестностям, и… представь, тётушка сказала, что мы возьмём с собой альбом для зарисовок! Я, конечно, рисую ужасно, но ведь это неважно, да? Главное – быть там! Я слушала, и где-то под всей моей тоской по лавке шевелилось другое чувство – тихая обречённость. Сюжет достал меня и здесь. Правда, немного радовало, что долго оставаться в Кенте и терпеть кузена Чарлза мне не придётся. Скорее всего, оставив там Лиззи, мы вернёмся с отцом в Хартфордшир, и там я вновь займусь кондитерской. Надеюсь, Кэти за это время там ничего не развалила. Судя по её письмам, наоборот, всё идёт отлично. Так что я старалась улыбаться в ответ на говорливую радость Лиззи. За окнами же тянулись поля, изгороди, редкие деревушки, трактиры у дороги, где уже вывешивали новые вывески после зимы; встречались телеги с сеном, пастухи в плащах, и кое-где – первые ягнята, ещё неуклюжие, жмущиеся к маткам. Весна была неласковой, но настоящей – грязной, мокрой, упрямой, как сама Англия. Хотя, признаюсь, в тот момент мне хотелось только одного: мою лавку и тёплый запах шоколада, который теперь оставался далеко позади, растворяясь в лондонской сырости. Мы подъехали к пасторскому домику после полудня – дорога вытянула из нас последние силы, и я уже не различала, где заканчивается весенняя нервозность и начинается обычная человеческая усталость. Карета остановилась у ворот, и первым, что я увидела, было то самое аккуратное, почти книжное очарование сельской Англии, которое тиражировали долгое время на открытках. Невысокая ограда из густого лавра, подстриженного так ровно, словно садовник клялся своим достоинством поддерживать каждую веточку в порядке. Дорожка, утоптанная и чистая, и сад вокруг дома – ещё не в цвету, но уже живой, с первыми зелёными побегами и влажной землёй. Домик – «Роулинг-хаус», как назвал его Чарлз (с таким видом, будто это название само по себе должно вызывать благоговение), – стоял чуть в глубине участка: светлые стены, тёмная крыша, окна с аккуратными рамами, и, что меня особенно порадовало, никакой попытки казаться чем-то большим, чем есть. Он не притворялся поместьем, а был просто домом, в котором можно жить. У самой дорожки нас уже ждали. Чарлз Пауэр, наш «милый кузен», стоял у калитки с таким выражением лица, будто лично отвоевал Кент у мерсийцев и теперь жаждал принять поздравления. Он держал под руку Марию. Сестра, ради которой и затевалась эта поездка, выглядела хорошо. Беременность ещё не была заметна: фигурка всё так же стройна, лицо свежее, а в глазах – осознание собственной значимости, которой я не помнила в ней раньше. Вероятно, дело было не только в будущем ребёнке, но и в том, что Мария, как ни странно, выглядела счастливой – той тихой, взрослой гармонией, которой не требуется доказательств, что не кричит о себе на каждом углу. – Папа! Лиззи! Элис! – Мария шагнула вперёд, а Чарлз, не отпуская её руки, поклонился с усердием, которое выдавало в нём человека, без конца репетировавшего этот момент. Эдмунд обнял Марию крепко, по-отечески, Лиззи тут же расцеловала сестру, а я… я задержалась на секунду, и Мария сама потянулась ко мне, шепнув что-то тёплое, благодарственное. Я же радостно улыбнулась. Хоть в этом мне удалось переиграть сюжет. Правда, Чарлз, едва мы переступили порог, точно почувствовал, что наступил его час, и тут же принялся «показывать дом родне» с таким рвением, словно мы никогда в жизни не видели ни стен, ни окон, ни дверей. – Вот здесь, – говорил он, ведя нас по садовой дорожке, – весьма удачно расположены клумбы, это совет леди Эммы Блай, графини Дарнли, моей патронессы… удивительная женщина, редкого вкуса! А здесь фруктовые деревья, и опять же, леди Эмма… Он произносил имя своей покровительницы так часто, что я начала подозревать: если бы у него была возможность, он бы и лавровую изгородь переименовал в честь графини. Мария шла рядом, слушала, кивала – и, к моему изумлению, даже не кривилась. Не морщилась. Не закатывала глаза. Не делала того, что наверняка сделала бы любая другая из девиц Стонтон. Она выглядела… терпеливой и… спокойной. Лиззи же, напротив, при каждом новом упоминании леди Эммы слегка напрягалась, словно ей наступали на любимую мозоль. А отец… отец едва сдерживался. Я видела, как уголок его рта то и дело дёргается: он явно потешался – не зло, а с юмором, которым иногда спасаются мужчины, когда не хотят спорить с молодым зятем, упоённым собственной значимостью. – Леди Эмма, полагаю, и дождь сегодня заказала, – пробормотал отец так тихо, что услышала только я и, вопреки усталости, чуть не рассмеялась. Сюжет… во всей красе… И всё же… мне пришлось признать: домик был действительно милым. Внутри пахло свежим деревом и чистотой. Мебель – простая, но добротная, без аристократической вычурности, но и без убожества. В гостиной стоял камин, в котором уже тлели поленья, видимо, нас ждали, чтобы согреть. На столе – вазочка с первыми весенними цветами и чашки, уже готовые к чаю. Я огляделась и вдруг почувствовала странное, почти забытое ощущение: здесь было уютно. Не роскошно, не блестяще – но по-домашнему. И поймала себя на мысли: несмотря на все «леди Эммы» мира, Марии здесь хорошо. Как ни мило выглядел Роулинг-хаус и как ни старательно Чарлз расписывал каждый его уголок, будто представлял нам маленькое королевство, всё же дом – даже хороший, даже уютный – не растягивается бесконечно, и законы пространства оказываются порой куда более непреклонны, чем законы приличий; так что, когда настало время распределять комнаты, Мария, немного смущаясь и теребя пальцами ленту на рукаве, призналась, что нам с Лиззи придётся жить вместе – в одной спальне. Комната, впрочем, была вовсе не тесной, просто предназначенной для гостей, а не для членов семьи. Два аккуратных узких ложа с белыми покрывалами стояли по разные стороны от камина. В углу – умывальник с кувшином и тазом, а у окна – небольшой столик и два стула. Шторы были плотные, тёплого, чуть выцветшего зелёного цвета, и в них, казалось, хранился запах лавровой изгороди и той чистоты, которой пахнут сельские дома, где окна открывают чаще, чем в Лондоне. Мария вошла к нам вечером – уже в домашнем платье, без дневной суеты – и сразу же начала извиняться, хотя это было совершенно не нужно. – Простите… что так. Дом, конечно, не тесный, но… сейчас одна свободная комната занята работами. – И, словно боялась, что мы подумаем хуже, чем следует, тут же добавила с тем особенным мягким сиянием в глазах, которое я заметила в ней ещё у калитки: – Чарлз велел переделывать её под детскую. Мария в этот момент улыбнулась. В этой улыбке было больше будущего, чем во всех разговорах о приданых и майоратах. – Чарлз… он очень вдохновлён скорым появлением ребёнка. Иногда мне кажется, он уже заранее разговаривает с ним – не вслух, конечно, но каждым своим жестом. Он окружил меня заботой так, словно я сделана из фарфора. И… – тут Мария чуть вздохнула, с оттенком нежности, – он старается проводить со мной время. Не только потому, что так «должно», но и потому, что ему действительно хочется. Она осторожно села на край моей кровати, словно боялась. – Он проводит со мной вечера, – продолжала Мария, – обсуждает свои будущие проповеди… иногда я думаю, что знаю Священное Писание лучше, чем многие прихожане, хотя я и не пастор. Он читает мне вслух наброски, спрашивает мнение, я для него не просто жена, а… спутница. Лиззи слушала с сияющими глазами. Я же ловила себя на том, что мои наставления не прошли даром. И, больше наблюдая за Марией, чем прислушиваясь к её словам, поняла: она выглядела не утомлённой, не подавленной, не испуганной – а именно устроенной; и это было чертовски приятно, потому что Мария всегда казалась мне из тех, кто скорее смиряется с судьбой, чем строит её. – И как тебя приняли? – спросила я наконец, потому что имя леди Эммы Блай так и висело где-то в воздухе, как обязательный припев ко всем разговорам Чарлза. Мария улыбнулась – уже более уверенно. – Очень хорошо. Даже… лучше, чем я ожидала. Леди Эмма оказалась благосклонна ко мне. – Благосклонна? – Лиззи едва не фыркнула. – Это звучит так, будто она тут королева. – Для Чарлза она почти королева, – мягко заметила Мария, и в её голосе не было насмешки: скорее, спокойное принятие. – Но она… достойная женщина, поощряющая образование и благотворительность. Правда, любит всем управлять и командовать. Её впечатлило, что я хорошо играю на фортепиано, что я много читала, что могу поддержать разговор не только о моде, но и о поэзии, музыке… философии. Мария на мгновение замолчала, будто решая, стоит ли повторять то, что ей передали, но всё же произнесла – с лёгким, почти неверящим смешком: – Мне даже рассказали… что графиня произнесла: «Пастор не ошибся с выбором жены»… Лиззи расплылась в улыбке, как будто это была похвала не Марии, а всей семье. Я же почувствовала странное облегчение: если уж леди Эмма сочла Марию достойной, значит, жизнь в этом доме не превратится в бесконечное сражение с патронессой. – Значит, ты в безопасности, – произнесла я еле слышно и сама удивилась тому, как сильно это для меня важно. Мария посмотрела на меня внимательно и, будто угадав в моём голосе не только заботу о ней, но и собственную усталость, накрыла мою руку своей ладонью. – А ты? – спросила она так же тихо. – Ты тоже будешь в безопасности? – Надеюсь, – ответила, улыбаясь. – У нас в семье, похоже, безопасность теперь во главе угла. Мария не засмеялась, лишь крепче сжала мои пальцы. Затем поднялась, пожелала нам спокойной ночи и ушла. За дверью её ждал вдохновлённый пастор, будущая детская и весна, которая, в отличие от Лондона, здесь казалась куда ближе. На следующее утро отец окончательно насытился восторженным рвением зятя, потому что после завтрака – когда Чарлз успел дважды упомянуть леди Эмму Блай, один раз процитировать будущую проповедь и ещё раз заметил, что «в Чилхем Холле остекление обошлось в пятьсот фунтов», – папочка с выражением, какое появляется у него, когда он спасает себя от раздражения, но не желает обидеть собеседника, объявил, что ему необходимо размять ноги, и ушёл гулять. Я видела из окна, как он пересёк участок и направился в парк – широкий, ухоженный, отделявший пасторский домик от поместья Чилхем Холл, принадлежащего драгоценной графине Дарнли. По дорожке отец шёл быстрым, уверенным шагом, будто каждая минута тишины на свежем воздухе была для него глотком свободы. Парк ещё не позеленел, но уже стоял в той ранневесенней красоте, когда деревья будто только просыпаются: в ветвях угадываются будущие почки, земля влажная, тёмная, и над всем – тонкий запах травы, которая вот-вот решится стать зелёной. Мы же остались с Марией в доме и занялись делом, которое, по мнению сестры, было и важным, и радостным одновременно: выбирали материалы для обивки стен будущей детской. Мария разложила на столе образцы тканей – тёплые, пастельные, с мелкими рисунками: простые полоски, незаметные цветочки, крошечные звёздочки, которых, по её словам, «не будет видно при свете свечей, но они успокаивают». Лиззи была в восторге: она перебирала, и на каждое «это мило» у неё находилось ещё три варианта «ещё милее». Я, честно говоря, тоже увлеклась – не потому, что мечтала о детской, а потому что ткань в руках всегда отвлекает от тяжёлых мыслей. Вдруг среди этого спокойного шуршания до нас донёсся крик Чарлза – громкий, радостный, почти торжественный: – Мария! Мария, душа моя! Скорее сюда! Мы вздрогнули, Мария поднялась, но я опередила её, выглянув в окно: Чарлз был в саду. Сад у пасторского домика был небольшим, но ухоженным – аккуратные дорожки, посыпанные гравием, грядки, которые Чарлз, похоже, считал предметом особой гордости, кусты смородины у ограды, пара молодых яблонь, ещё голых, но уже с набухшими почками, и клумбы, где из влажной земли выглядывали первые зелёные пики – будущие нарциссы. По краю тянулась лавровая изгородь, плотная и тёмная, словно зелёная стена, защищающая дом от любопытных взглядов. Чарлз возился возле клумбы – то ли пересаживал что-то, то ли поправлял бордюр, и был перепачкан землёй так, как обычно бывают перепачканы люди, что действительно получают удовольствие от труда. Он снова помахал рукой и повторил призыв – на этот раз более возбуждённо, почти с благоговением: – Мария! Пожалуйста, скорее! Они едут! И тут я увидела, что по дороге к дому действительно подъезжает фаэтон. На сиденье две дамы. Одна из них была маленькой, худенькой, с болезненной бледностью, которая не украшает, а словно подчёркивает недовольство: губы у неё были сжаты, взгляд – колючий, и вся она выглядела так, будто мир лично виноват в том, что ей приходится выезжать из дома. Вторая дама была постарше и заметно крупнее не только телом, но и чертами: у неё был слишком большой нос, который придавал лицу одновременно строгость и некоторую комичность, но в её осанке чувствовалась привычка быть рядом с важными людьми и считать это своим естественным местом. Мария поспешила на улицу, и мы с Лиззи наблюдали в окно, как она вышла на крыльцо. Дамы даже не удосужились покинуть коляску. Маленькая заговорила, вторая тут же принялась поправлять её накидку, словно это было не её обязанностью, а смыслом жизни. – Они даже не подумали, что беременной Марии находиться на таком ветру небезопасно, – едко заметила Лиззи, с неприязнью глядя на дам. Разговор длился недолго. Я не слышала слов, но видела выражение лица Марии: сначала почтительное напряжение, затем – облегчение, и наконец – лёгкая улыбка. Она вернулась к нам через несколько минут, держа в руках аккуратный конверт с печатью. – Это… – сказала она, и я заметила, что она волнуется, хотя старается держаться спокойно. – Это приезжала мисс Блай… дочь леди Эммы. А с ней её камеристка – миссис Джонсон. – И что они хотели? – хмыкнув, спросила Лиззи, хотя, думаю, уже поняла по конверту. – Они привезли приглашение… всему нашему семейству на обед в Чилхем Холл. Я посмотрела на приглашение, на печать, на аккуратный почерк и подумала, что сюжет, похоже, не собирается оставлять меня в покое и мне придётся познакомиться с патронессой. Глава 18 Весь остаток дня после того, как в доме появилось приглашение из Чилхем Холла, был поглощён суетой. Словно кто-то невидимый подменил привычный порядок вещей новым, куда более утомительным: теперь у нас было не утро, не полдень и не вечер, а бесконечное «до обеда у графини», которое тянулось, разрасталось и заполняло собой каждую комнату, каждую паузу и даже, кажется, каждый вдох. Кузен Чарльз – да, я упрямо называла его так про себя, потому что слово «зять» всё ещё звучало для меня чересчур лично, – говорил об этом приглашении так, будто оно было не аккуратным конвертом с печатью, а вторым пришествием. Он переходил из гостиной в столовую, из столовой на крыльцо, с крыльца в сад и обратно, и всюду, где оказывался он, неизбежно оказывались вместе с ним и рассуждения о том, каким именно должен быть «правильный тон» за столом графини, как следует благодарить за честь быть приглашёнными и каким образом лучше упомянуть – не слишком прямо, но достаточно ясно, – что пастор Пауэр полностью осознаёт свою обязанность служить церкви и своей покровительнице с должной благодарностью. Я сперва пыталась слушать с приличием – ради Марии, ради мира в доме, ради того, чтобы не выглядеть грубой перед родственником, – но уже через час поймала себя на том, что взгляд мой становится пустым, а мысли уплывают куда-то в сторону лавки, шоколада и Лондона, где, по крайней мере, скука имела форму очереди у прилавка, а не бесконечного словесного дождя. Чарльз говорил о том, какова расстановка мест, какие блюда «подобают» дому графини и как, вероятно, мисс Блай будет держаться за столом – непременно «сдержанно и с достоинством», и, что хуже всего, он говорил не просто много, а с той особой, непоколебимой уверенностью человека, который убеждён, что его слушают с наслаждением, а не с тайной мечтой о спасительном грохоте топора по его довольно толстой шее. К середине дня я уже начала осторожно перестраивать собственные маршруты по дому так, чтобы не сталкиваться с ним лишний раз. Если Чарльз был в гостиной – я «вспоминала», что должна помочь Марии в детской; если он оказывался в столовой – мне вдруг нужно было подняться в комнату, потому что требовалось найти «письмо» или «платок» или «вышивку». Если он выходил в сад, то я задерживалась у окна, пока не убеждалась, что он достаточно далеко, и только тогда спускалась, будто участник какой-то смешной, но утомительной игры в прятки, где проигрыш равнялся очередной беседе о том, как важно, чтобы графиня впоследствии с добродушием произнесла твоё имя в «правильном» обществе. Лиззи пыталась держаться бодро, но я видела, как её живое любопытство постепенно уступает место тихому отчаянию. Она то и дело бросала на меня взгляд, в котором было немое «спаси», а затем находила себе занятие – то помогала Марии, то перебирала книги, то уходила в комнату, где мы жили вдвоём, якобы «поправить ленты» на своём дорожном платье, хотя, клянусь, эти ленты уже были разглажены идеально. Впрочем, отец тоже не выдерживал зятя. После обеда, когда Чарльз, не давая никому перевести дух, начал рассуждать о том, как именно следует благодарить графиню за «снисхождение», отец поднялся так резко, что стул чуть не опрокинулся, и, бросив короткое: «Пойду пройдусь», выскочил из дома с видом человека, который спасается бегством от пожара, при этом сохраняя достойную осанку. Я проводила его взглядом и с трудом удержала улыбку: папочка, который мог часами обсуждать состояние изгородей и арендные договоры, бежал от собственного зятя, как мальчишка от гувернантки. И только Мария… Мария удивительно спокойно выносила занудство Чарльза. Она не морщилась, не закатывала глаза, не бросала на нас отчаянные взгляды – она просто сидела рядом, иногда кивала, иногда мягко вставляла слово, а чаще улыбалась терпеливой улыбкой женщины, которая уже поняла: спорить с мужем невозможно, бороться бессмысленно, и проще позволить словесной реке течь, чем пытаться остановить её руками. Я смотрела на сестру с удивлением и, признаюсь, с лёгким сочувствием: видимо, Мария действительно успела привыкнуть… за это короткое время, что была замужем. А я – нет. И потому, когда Чарльз в очередной раз начал говорить о том, насколько значимо для пастора быть замеченным в Чилхем Холле, я тихо поднялась, извинилась «за необходимость проверить кое-какие вещи» и снова спряталась в нашей комнате, где, по крайней мере, можно было почитать и не чувствовать себя заложницей чужого восторга. Но как бы ни тянулся вечер – как бесконечная нить, которую кто-то упрямо не желает обрывать, – он всё же закончился, и ночь, слава богу, опустилась на дом тихо и без лишних церемоний, словно сама природа решила проявить милосердие там, где человеческая речь уже давно перестала его проявлять. Я уснула с ощущением, будто мне весь день читали вслух одну и ту же страницу, меняя лишь порядок слов, и, признаться, проснулась не столько отдохнувшей, сколько просто спасённой временным молчанием. Однако утром выяснилось, что молчание было лишь перемирием, а не победой. Едва рассвело – и это было то ранневесеннее, ещё холодное рассветное сияние, которое не согревает, а только делает предметы резче и яснее, – кузен Чарльз уже был на ногах, ходил по дому с видом человека, которому поручено подготовить посольство к аудиенции у монарха, и начал свою тщательнейшую, обстоятельнейшую, почти торжественную «подготовку гостей» к тому, что их ждёт в Чилхем Холле, дабы – как он выразился, глядя на нас с важностью наставника – мы «не утратили присутствия духа при виде истинного величия» и не выглядели в глазах графини Дарнли людьми, впервые вышедшими из деревни в свет. Чарльз говорил об огромных залах, будто видел их не раз, хотя по тому, как он произносил каждое слово, было ясно: каждый визит в Чилхем Холл был для него событием, которое он готов переживать бесконечно, пересказывая детали всем встречным. Он предупреждал нас о количестве прислуги так, словно речь шла о целой армии – лакеи, горничные, повара, камердинеры, – и, говоря это, смотрел на меня с выражением, будто боялся, что я, увидев столь совершенный порядок, непременно уроню вилку и навсегда опозорю его и свою семью. – Не пугайтесь, – повторял кузен, – если вам будет казаться, что прислуги слишком много: это не роскошь ради роскоши, а должный порядок, отражающий положение дома. В Чилхем Холле всё служит… представлению о достоинстве. Затем он перешёл к великолепной сервировке – и я, слушая, как он описывает серебро, фарфор, хрусталь, расположение приборов и даже то, где именно следует положить салфетку, поймала себя на мысли, что он, вероятно, мог бы читать лекции о графских столовых приборах так же вдохновенно, как о Священном Писании, и, быть может, даже с большим успехом. И вот, когда казалось, что он уже исчерпал тему залов, прислуги и столовых правил, Чарльз, словно вспомнив о нас как о женщинах, сделал важное, почти великодушное замечание, которое, по его мнению, должно было нас успокоить: – Дамы могут не тревожиться по поводу недостаточно изысканных туалетов, – произнёс он, глядя на меня и Лиззи так, будто мы уже стояли у дверей Чилхем Холла в мешках из-под муки. Лиззи вспыхнула – то ли от обиды, то ли от смущения, – а я почувствовала, как внутри во мне поднимается раздражение, которому очень хотелось найти выход, но, разумеется, лишь чуть приподняла брови и позволила ему продолжать. – Этого и не требуется, – добавил Чарльз. – Напротив… это будет даже уместно, когда заметно различие в положении. Графиня – в своём, а мы – в своём. И это различие, – он произнёс слово «различие» почти с удовольствием, – должно быть видно сразу, чтобы ни у кого не возникло ложных ожиданий. Я слушала, и мне показалось, что он сказал это не только для нас, но и для самого себя – словно убеждал себя в том, что быть «ниже» по положению не унизительно, если принять это с правильным выражением лица. Мария, сидевшая рядом с чашкой чая, лишь мягко улыбнулась – в её улыбке было спокойствие человека, который уже понял: муж будет говорить, говорить и говорить, и сопротивление лишь продлит беседу. Отец, к счастью, в этот момент был где-то далеко, вероятно, снова в парке, иначе, я уверена, он бы предложил Чарльзу краткий и очень ясный урок о том, что настоящую честь невозможно измерить количеством лакеев. Лиззи же, поймав мой взгляд, едва заметно закатила глаза – и я, наконец, позволила себе слабое утешение: раз уж нам предстоит Чилхем Холл, то хотя бы в одном я не одинока – в желании пережить это… и как можно быстрее. Пока дом находился во встревоженном состоянии, что неизменно предшествует визиту «к важным людям» (когда служанки бегают чуть быстрее, чем дозволено их степенному ремеслу, когда ленты вдруг оказываются не на месте, перчатки – не на той полке, а шпильки таинственным образом исчезают именно тогда, когда они необходимы), Чарльз, словно назначенный самим Провидением распорядителем нашего времени, проявлял такую деятельную заботливость, что в иной день я бы, пожалуй, оценила её как добродетель. Сегодня же она казалась мне не заботой, а непрерывным постукиванием по нервам, будто кто-то проверял их на прочность. Едва мы успели сесть за зеркало, как он уже появился у дверей, осторожно приоткрыл их, словно боялся нарушить женское уединение, и тут же, не удержавшись, вставил замечание, от которого становилось ясно: уединение он уважает ровно настолько, насколько оно не мешает расписанию обеда у графини. – Дамы, прошу поторопиться, – говорил он в первый раз с деликатностью. – Её светлость очень не любит, когда её задерживают. Через несколько минут – снова лёгкий стук, снова щель в двери, снова Чарльз, уже чуть более встревоженный, будто нам предстоял не обед, а суд: – Дорогие мои, прошу вас, не задерживайтесь. Графиня ценит пунктуальность. А в третий раз он явился уже с таким видом, словно считал нас способными опоздать намеренно – из чистого упрямства, – и потому напоминал почти как священник, предупреждающий о грехе: – Ради всего святого, дамы, она в самом деле не любит, когда её задерживают с обедом. Лиззи, завязывая ленты на шляпке, так сильно натянула их, что я была уверена: она представляет, как делает это на шее «дорогого кузена». Я, надевая перчатки и стараясь не смотреть в зеркало, чтобы не увидеть на своём лице отражение собственного раздражения, лишь глубоко вдохнула и решила, что сегодня моя главная добродетель – молчание. К счастью, день выдался на редкость прекрасный – такой ясный, неожиданно мягкий для последней декады марта, что даже английское небо, обычно угрюмое и осторожное, будто позволяло себе улыбку. И Чарльз, воспользовавшись этой милостью погоды, торжественно объявил, что мы пойдём в Чилхем Холл пешком, через парк, потому что расстояние – всего около полумили и, по его словам, «нет лучшего способа набраться достойных впечатлений». Мы вышли двумя группами: Мария под руку с Чарльзом, Лиззи со мной и отцом, и я заметила, что даже мистер Стонтон, который обычно предпочёл бы ехать в карете, на этот раз не возражал: ему, вероятно, было проще идти и молчать, чем сидеть и снова слушать. Парк тянулся широкими полосами газонов и аллей, ещё не вполне оживших после зимы, но уже тронутых весенним дыханием: трава была влажной, плотной, в низинах блестела вода, а ветви деревьев – голые, но с набухшими почками – образовывали над дорожкой лёгкую, почти прозрачную арку. Где-то вдалеке кричали птицы, и этот звук, такой простой и сельский, казался мне неожиданно утешительным после лондонского гула. Чарльз, однако, не позволял нам долго наслаждаться тишиной. Идя параллельно, то чуть обгоняя, то замедляя шаг, чтобы подождать Марию, он расточал похвалы уже не только Чилхем Холлу, но и всему, что окружало нас, с таким восторгом, будто графиня Дарнли собственноручно посадила каждый куст, вырастила каждое дерево и выровняла каждую дорожку. – Обратите внимание на этот парк! – говорил он, указывая на аллею, как на чудо света. – Каков размах! Какой порядок! Её светлость умеет поддерживать достоинство владений… даже в мелочах. Когда вдали показался фасад Чилхем Холла – светлый, массивный, с правильными линиями и строгой симметрией – кузен оживился ещё больше и почти с благоговением принялся перечислять количество окон на этажах, словно это было мерой благородства, а не архитектуры. – Видите… – произнёс он, понижая голос, будто сообщал тайну. – Сколько окон! Покойный граф… да, покойный граф Дарнли… когда-то произвёл полную замену остекления, и, говорят, стоимость была столь велика, что о ней говорили во всём графстве. Отец при этих словах чуть замедлил шаг, и я увидела, как в его взгляде мелькнуло выражение, которое появляется у него, когда он слышит о расходах и невольно начинает подсчитывать, сколько бы на эти деньги можно было починить крыш, осушить полей или купить лошадей. Но он, разумеется, ничего не сказал, а лишь снова пошёл вперёд – всё так же молча, будто это было единственным спасением от болтливого восторга зятя. Я же, глядя на Чилхем Холл, ощущала странное смешение чувств: любопытство, потому что мне хотелось увидеть этот дом изнутри, и тревогу, потому что я слишком хорошо знала, что в подобных местах великолепие часто служит не только красоте, но и напоминанию о том, кто здесь хозяин, а кто – всего лишь приглашённый. И всё же мы шли – по влажной дорожке, под бледным весенним солнцем, под бесконечные похвалы Чарльза – навстречу обеду, который, судя по его словам, грозил стать событием не только дня, но и целой семейной истории. Нас провели в комнату, которую, по всей видимости, следовало считать чем-то средним между гостиной для избранных и преддверием парадной залы – то есть местом, где каждый должен успеть принять надлежащий вид, успокоить мысли и одновременно показать, что он ни в чём не нуждается, кроме чести быть приглашённым. В комнате уже находились те, ради кого, собственно, и происходило это маленькое семейное шествие: графиня Дарнли, мисс Блай и миссис Джонсон, ранее описанная Марией как ближайшая компаньонка молодой леди. Последняя стояла чуть в стороне и смотрела на нас с вниманием человека, привыкшего оценивать людей прежде, чем им позволено сказать хоть слово. Ещё в пасторском домике я настояла, чтобы именно Мария представляла нашу семью графине, а не Чарльз. Потому что если бы кузен взял это на себя, то действие могло бы растянуться до вечера, ибо он счёл бы своим долгом не только назвать каждого, но и снабдить обстоятельной историей о том, как именно этот человек относится к леди Эмме. Но никто не желал, чтобы наш первый контакт с графиней превратился в театральный монолог, где мы все стоим неподвижно, пока Чарльз восторженно славит чужое величие. Мария же шагнула вперёд и произнесла несколько фраз, кратких и безупречно вежливых. Настолько кратких, что даже Чарльз слегка растерялся. Она лишь назвала наши имена и родственные связи между всеми нами. И тут произошло то, чего я, признаюсь, не ожидала. Леди Эмма Блай, графиня Дарнли, чьё имя Чарльз произносил так часто, будто оно было молитвой, удосужилась подняться со своего кресла, приветствуя нас. Этот жест, столь малый для неё и столь значительный для Чарльза, словно электрическим разрядом прошёлся по его лицу. Он вытянулся, оживился, покраснел от гордости так, будто это приветствие предназначалось лично ему, и я едва удержалась от того, чтобы не обменяться с Лиззи быстрым взглядом, закатив глаза. Графиня оказалась женщиной весьма дородной и высокой – ростом почти с мистера Стонтона, что само по себе производило впечатление. Потому что редко встретишь даму, которая, стоя рядом с мужчиной, не кажется ниже него хотя бы на голову. Её фигура была тяжёлой, властной, как у человека, привыкшего занимать пространство и считать это своим правом, а движения – медленными и уверенными, будто любое поспешное действие было бы унизительным для её положения. Я попыталась представить, какой она могла быть в молодости, и мне не составило труда признать: вероятно, когда-то она была достаточно миловидной – не той нежной красотой, что вызывает желание обладать и защищать, какой была, по видимости, раньше Фанни. А той сильной, заметной, что заставляет людей оборачиваться. Но возраст, как это бывает, отнял у неё мягкость и оставил лишь форму власти. Черты её стали резкими, что неуютно смотрелось на круглом, полном лице: широкий подбородок, заметные складки у губ, глаза, которые глядели не столько на собеседника, сколько сквозь него – как на предмет, уже оценённый и помещённый в нужный ящик. Плюс ко всему, с её лица не сходило самодовольное, гордое выражение – не улыбка, а именно выражение убеждённости, что мир устроен правильно, потому что мир устроен вокруг неё; и когда она заговорила, это стало окончательно ясно. Графиня говорила тоном, не допускающим возражений: тоном человека, который привык излагать не мнение, а распоряжение, даже если речь идёт о самых безобидных вещах, вроде погоды или времени обеда. Каждое слово было произнесено так, будто оно должно быть принято немедленно и без внутреннего сопротивления. И в этой манере – в подчёркнутой значительности собственной особы – было нечто столь естественное для неё, что, вероятно, она даже не подозревала: кто-то может воспринимать это как высокомерие. Мы с сестрой сделали реверанс и выпрямились, сохранив на лицах спокойствие, которое требуется от девушек аристократического воспитания. Ну а про себя отметила главное: перед нами не просто богатая дама, а дама, привыкшая, что все вокруг признают её власть охотно, с благодарностью и, желательно, с восторгом. Чарльз, разумеется, был готов выполнить все три условия сразу, не отходя от кресла. Глава 19 Поднимаясь со своего кресла, графиня Дарнли, разумеется, изволила выразить нам общую благосклонность как гостям, уважение к «достойному семейству» и ту самую благодарность за визит, которая звучит так, будто честь принадлежит обеим сторонам, хотя на деле все прекрасно понимают: честь, конечно же, принадлежит дому, а гости лишь прикасаются к ней на короткое время, стараясь не оставить следов. Однако этот, на первый взгляд, любезный жест имел и другое, менее заметное, но куда более властное значение: графиня, встав, словно невидимой нитью принудила подняться вместе с собой и мисс Блай, потому что в Чилхем Холле никто не имеет права оставаться сидящим, если её светлость стоит – даже собственная дочь… даже если она, судя по выражению лица, предпочла бы остаться на месте, закутавшись в свою молчаливую неприязнь, как в плащ. Мисс Блай послушно, но неохотно поднялась, и как бы она ни старалась спрятать раздражение под маской воспитанной сдержанности, оно всё равно проскальзывало то в резком движении плеча, то в слишком натянутой улыбке, то в коротком, почти незаметном сжатии губ. И вот тогда, когда мать и дочь оказались почти рядом, стоя напротив нас, их несходство стало столь очевидным, что я невольно подумала: природа, должно быть, иногда испытывает особое удовольствие, создавая контрасты именно там, где они выглядят наиболее вызывающе. Графиня – корпулентная, высокая, уверенная в себе и в праве распоряжаться – и её дочь, такая худая, что слово «стройная» было бы по отношению к ней комплиментом, почти оскорбительным для истины. Нет, она скорее была тщедушной, словно её тело состояло из одних углов и хрупких линий, и в ней было так мало «жизни», что даже Мария до замужества – когда она сама была, признаться, куда тоньше и бледнее, чем ныне – не выглядела столь измождённой. Будь в мисс Блай хоть немного больше силы, хоть немного больше здорового «мяса», она, вероятно, могла бы быть приятной: черты её лица, если смотреть на них отдельно, были недурны, а глаза – достаточно выразительны. Но сейчас всё это казалось натянутым на кость слишком туго, слишком сухо, так что девушка производила впечатление ожившей мумии, что достали из саркофага и нарядили в шёлк, надеясь, что она сойдёт за живую. Все наконец присели, и мы обменялись несколькими словами – о погоде в столице и в Хартфордшире, о сырости марта, о том, что солнце сегодня «на редкость благосклонно» и что «весна почти пришла», – и этот разговор длился не более пяти минут, потому что в подобных домах, где обед является священным ритуалом, светские вступления существуют лишь как тонкая прелюдия, не имеющая права затягиваться. И вот, словно по тайному сигналу, появился лакей и объявил, что столовая готова. Мы двинулись вслед за графиней – она шла первой, как корабль, что идёт по воде, не сомневаясь: все остальные последуют за ним. Чарлз держался рядом, чуть позади, с восторженным вниманием, которое он, кажется, считал выражением преданности. Мария – спокойная и собранная – шла за мужем, будто уже научилась ходить по этим коридорам без внутреннего трепета. Отец сохранял своё молчаливое достоинство. Лиззи же оглядывалась лишь с осторожным любопытством. Проходя мимо широкого окна, из которого открывался вид на парк и дальние поля, графиня вдруг остановилась – не потому, что её тронул пейзаж, а видимо, потому, что ей нравилось демонстрировать собственные владения так же, как и собственную власть. – Посмотрите, – произнесла она, чуть повернув голову, и её голос прозвучал так, будто она делает нам подарок. – Отсюда открывается прекрасный вид. Чарлз, как и следовало ожидать, тут же оживился и принялся нахваливать открывшуюся картину с таким жаром, словно сам сажал каждый дуб и прокладывал каждую аллею. – Ах, ваше сиятельство, какой размах! Какая перспектива! Какой порядок! Это истинное свидетельство вкуса и величия! – Он говорил быстро, вдохновенно, почти поэтически, и я уже приготовилась к тому, что его похвалы растянутся настолько, чтобы мы доберёмся до столовой только к вечеру. Но графиня, очевидно, не собиралась позволять даже собственному поклоннику задерживать её на пути к еде. И она прервала его сухим, почти ленивым замечанием: – Любоваться этими видами лучше всего летом, мистер Пауэр. И, не дав ему ни шанса на продолжение, тут же двинулась дальше – уверенно, без паузы, словно её тирада была не репликой, а окончательным решением. Чарлз замолчал на полуслове, у него явно перехватило дыхание, но он поспешил следом. Я же, украдкой взглянув на Лиззи, увидела в её глазах искорку, которую она отчаянно пыталась спрятать, – потому что, как бы ни было «аристократически душно» в Чилхем Холле, иногда даже здесь случались маленькие человеческие удовольствия: например, увидеть, как восторженного кузена наконец заставили замолчать одним-единственным предложением. Обед, надо признать – и я признаю это с той неохотой, с какой признают достоинства человека, который тебе неприятен, – оказался превосходным: не просто вкусным и обильным, но выстроенным с холодной, безупречной точностью, как делали это в некоторых ресторанах моего времени, где каждое движение предусмотрено заранее, пауза рассчитана, и даже удовольствие должно проявляться строго в дозволенных границах, чтобы не выглядеть плебейским восторгом. Кузен Чарлз не солгал – хотя в этом случае он, вероятно, не смог бы солгать, даже если бы захотел, потому что великолепие сервировки было слишком очевидно: белоснежные скатерти сияли, словно их никогда не касались человеческие руки. Серебро мерцало на дневном свету. Бокалы стояли рядами, будто маленькие прозрачные башни. Фарфор был тонок и дорог, и каждое блюдо изысканно оформлено, чтобы подчеркнуть величие гостеприимного дома. Слуг так много, что у меня возникло ощущение: если бы я чихнула, рядом немедленно появился бы лакей с носовым платком, а за ним ещё один – чтобы убрать тот, которым я воспользовалась. Они двигались бесшумно как тени, меняя тарелки с такой ловкостью, словно те сами перескакивали с места на место. При этом каждый из них держался с подобающей важностью, словно служба в Чилхем Холле – не работа, а принадлежность к отдельному, почти благородному сословию. Хотя, на мой взгляд, их было даже чересчур. И (что ещё более занимательно) по количеству пищи, остававшейся после каждой перемены, по тому, как быстро и без тени сожаления уносили нетронутые блюда, можно было заключить, что высшие ступени служебной иерархии в этом доме питаются едва ли не с хозяйского стола, потому что представить себе иной судьбы для такого обилия было трудно: хозяйке разогретые остатки никто не решится подать – это означало бы признать, что в доме возможна экономия, если в Чилхем Холле вообще существовало понятие умеренности, а выбрасывать подобные деликатесы казалось почти кощунством. Чарлз сидел напротив хозяйки так, будто сам был здесь не гостем, а частью принимающей стороны, хотя мистер Стонтон по положению и происхождению стоял выше пастора, да и по возрасту, опыту и достоинству мог бы занять куда более почётное место; однако графиня, по-видимому, решила польстить своему протеже – и сделала это тем самым способом, который обожают люди её склада: посадила человека так, чтобы он почувствовал себя возвышенным, хотя на самом деле его просто выставили на видное место, как любимую собачку. Чарлз сиял от счастья, а не просто был доволен, он буквально купался в своём «расположении», и это было почти забавно, если бы не было столь утомительно. Кузен ел и одновременно восхищался каждым блюдом так восторженно, так громко и так непрерывно, что я никак не могла понять, как именно это у него получается – говорить с набитым ртом, не подавиться и при этом сохранять выражение человека, который считает себя достойным подобного стола. – Великолепно! – произносил он, едва проглотив кусок. – Поистине превосходно! Какая подача! Какой соус! О, ваше сиятельство, это… это почти бесподобно! И тут же вновь принимался есть и говорить, как будто боялся, что, если он хоть на минуту замолчит, графиня забудет о его существовании. Остальные присутствующие лишь изредка вставляли слово, и каждый делал это по-своему, словно мы все играли разные роли в одной и той же тщательно поставленной пьесе. Мария – бедная, терпеливая Мария – старалась поддержать мужа: она вовремя улыбалась, кивала на его восторги и иногда добавляла пару мягких фраз, которые должны были звучать как подтверждение его «правильного» тона, хотя на самом деле были попытками удержать его от окончательного превращения в карикатуру. Отец же сидел так, словно наблюдал за редкими насекомыми под стеклом: лицо его оставалось спокойным, даже благожелательным, но я слишком хорошо знала эту маску «энтомолога», чтобы не видеть, как под ней скрывается сарказм, холодное раздражение и едва сдерживаемое желание сделать одно короткое замечание, которое разрушило бы весь этот театр. Но он, однако, молчал – из-за любви к Марии и, вероятно, из-за собственного понятия о приличиях. Лиззи, не привыкшая к тому, что разговор может вращаться исключительно вокруг кулинарных чудес и величия хозяйки, раз за разом пыталась придать беседе хотя бы иной оттенок: она задавала вопросы о парке, о библиотеке, о музыке, осторожно упоминала театр, который мы посетили в Лондоне, пыталась превратить любую возможность в достойную тему для светской беседы. Я же, чувствуя, как во мне всё время поднимается ехидство – не злое, но острое, как кончик иглы, – старалась говорить как можно меньше, потому что знала: стоит мне открыть рот чуть свободнее, и я непременно добавлю нечто, что будет звучать слишком смело для этого стола и моего физического возраста. Поэтому ограничивалась короткими, почти бесцветными ответами, и чаще всего произносила то самое слово, которое спасает женщину от лишних разговоров и одновременно выдаёт её полное отсутствие желания участвовать в них: «Конечно». И только мисс Блай, сидевшая рядом с матерью, постно молчала, словно пища, разговоры и присутствие гостей были для неё одинаково неприятны. Она брала нож, отрезала крошечный кусочек и медленно жевала его с таким видом, будто выполняла неприятную обязанность, а не ела, и лицо её оставалось таким же недовольным, как тогда в фаэтоне. Миссис Джонсон же, напротив, интересовало, кажется, лишь одно: как уговорить эту тощую девицу съесть ещё хоть крупинку – и всякий раз, когда мисс Блай откладывала вилку, миссис Джонсон наклонялась к ней и полушёпотом, но настойчиво произносила: – Мисс, ещё немного… ради всего святого… хотя бы рыбы… хотя бы овощей… Мисс Блай отвечала едва заметным движением головы, которое могло означать всё что угодно – от согласия до презрения, – и продолжала молчать. Когда дамы вернулись в гостиную, мужчины, как и положено, остались за столом, чтобы курить и говорить о том, что, по их мнению, не подобает женскому слуху. Мы же расселись и приняли благопристойный вид, который предполагает, что женщина может часами сидеть и слушать, не испытывая ни скуки, ни раздражения, и я едва успела подумать, что хотя бы теперь наступит краткая передышка от шума неумолкающего кузена, как графиня Дарнли тут же взяла разговор в свои руки – словно это была эстафетная палочка. Она принялась расспрашивать Марию подробно и самым нескромным образом, причём не о том, что принято называть «общими делами» молодой супруги – не о самочувствии, не о будущей детской или о том, как устроилась она в новом положении, – а именно о самых домашних, самых частных мелочах, которые обычно остаются за порогом светского разговора: сколько у них осталось кур, кто собирает яйца, в каком сарае хранится корм, сколько молока дают коровы, когда в последний раз чистили стойло и не слишком ли долго Мария держит их на одном выгуле. И при этом графиня не столько спрашивала, сколько наставляла, ибо для неё вопрос был лишь удобным поводом начать поучение. Она разъясняла Марии, как следует вести её маленький дом, будто сестра не выросла в большом поместье, где хозяйство было намного больше «пасторского», и будто ей никогда не доводилось видеть ни коровника, ни птичника. Графиня давала советы так уверенно, так беспрекословно и с таким наслаждением, словно каждая её фраза была не просто замечанием, а благодеянием, которым она одаряет молодых и неопытных. – Нельзя допускать сырости в курятнике, – говорила леди Эмма с тем же тоном, каким, вероятно, распоряжалась бы судьбами людей. – Птица от этого чахнет. И не забывайте: коров надо вычёсывать, особенно весной, иначе шерсть сбивается, и… – тут она делала паузу, чтобы подчеркнуть важность открытия, – молоко становится хуже. Мария кивала, улыбалась, произносила нужные слова: «разумеется», «конечно», «я непременно учту» – и делала это удивительно спокойно, будто уже научилась воспринимать подобные монологи как погоду: неприятно, но неизбежно. Я же, сидя рядом и наблюдая, как графиня с одинаковой торжественностью наставляет о коровах и о человеческих приличиях, подумала, что для этой важной дамы действительно не существовало мелочей, недостойных её внимания, если только эти мелочи могли послужить ей поводом показать свою значительность и право поучать окружающих; она была из тех людей, которые умеют превратить даже разговор о яйцах в демонстрацию власти. Так продолжалось без перерыва – без единой щели, через которую могла бы проскользнуть тишина, – до тех пор, пока не подали кофе: тогда в гостиную внесли поднос с чашками, аромат напитка ненадолго смешался с тяжёлым воздухом комнаты, а к нам присоединились мужчины, вернувшись из своего отдельного маленького мира, где им позволено смеяться свободнее. И вот тут графиня, словно исчерпав тему кур и коров, неожиданно переключилась на отца – так резко, что я даже почувствовала внутреннее напряжение, как будто в комнате изменилось направление ветра. Она повернулась к мистеру Стонтону с видом человека, который собирается сказать нечто важное, и не дожидаясь, пока он устроится в кресле, заговорила властным, не допускающим возражений тоном, который превращал любое её слово в приговор: – Позвольте поздравить вас, мистер Стонтон, – произнесла она, – с тем, что всё так хорошо разрешилось с майоратом вашего поместья. Это… – она слегка улыбнулась, будто сама судьба была её личной заслугой, – весьма разумно и весьма удачно. – Я заметила, как отец чуть напрягся, хотя лицо его оставалось спокойным. – Ведь о лучшем наследнике, чем мистер Чарлз Пауэр, – продолжала графиня, не замечая или делая вид, что не замечает, – нельзя и мечтать. И как благородно он поступил, выбрав в жёны дочь нынешнего хозяина – это, признаюсь, редкая добродетель. Так сохраняются традиции. Так сохраняются владения. Так сохраняется порядок. Чарлз, услышав, что его хвалят, довольно зарделся, потому что в этом румянце было не смущение, а сытое удовлетворение человека, которого признали достойным и который считает, что это полностью заслуженно. Мария, напротив, опустила глаза, словно боялась, что её лицо выдаст что-то лишнее. А отец… отец, как мне показалось, еле сдержался. Он привык – за столько лет брака – к глупости собственной жены и к её легкомысленной болтливости. Он научился смотреть на семейные нелепости философски спокойно, как человек, который понимает, что спор с природой бессмысленен, но слова графини задели не его терпение – они задели его гордость, потому что в этих словах прозвучало не просто поздравление, а скрытый упрёк и одновременно снисходительное объяснение, будто он, Эдмунд Стонтон, должен быть счастлив тем, что его поместье «удобно» продолжит оставаться в семье через столь подходящего, столь благословенного пастора. Я увидела, как у отца едва дрогнула челюсть – движение почти незаметное, но для меня красноречивое, потому что я знала: так он делает, когда удерживает слова, которые могли бы прозвучать слишком резко для великосветской гостиной. Он улыбнулся – медленно, с холодной вежливостью, которую применял в редких случаях, когда хотел быть безупречным и одновременно непроницаемым. – Вы весьма добры, миледи, – произнёс он весьма натянуто. – Мы все… рады, что моя дочь устроилась столь… благополучно. И только. Но я, глядя на него, ясно понимала: будь у Марии приданое, будь у неё хоть малейшая возможность выбирать не из необходимости, а из желания, отец вряд ли бы когда-либо согласился на такого недалёкого зятя, как Чарлз, даже ради того, чтобы «оставить поместье в семье». И мысль эта, остро и холодно прозвучавшая внутри, вдруг заставила меня сжать пальцы на чашке кофе так крепко, что я испугалась: не треснет ли фарфор. Потому что если отец из-за бедности Марии смирился с Чарлзом… то ради «безопасности» он не моргнув решился увезти меня от моей лавки. Не заметив реакции отца на её слова, леди Эмма продолжила расспросы без всякого стеснения. Вероятно, до этого дня Марию уже «допрашивали» с пристрастием, так что нас завалили вопросами: о здоровье матери (видимо, ожидали именно её приезда, а не мистера Стонтона), об остальных сёстрах, об увлечениях и мечтах, а также возможных матримониальных планах. Услышав, что почти все из нас неплохо играют и поют, графиня предложила не стесняться и пользоваться инструментом… в комнате миссис Джонсон. Хорошо хоть сейчас сыграть не потребовала. Не знаю, сдержалась бы я от саркастического ответа? Вместо этого леди Эмма предложила партию в кадриль. Но, кроме Чарлза, никто данную идею не поддержал. Но даже рамс[1] после парочки партий хозяйке наскучил, несмотря на то что кузен велеречиво извинялся и благодарил графиню за каждое выигранное очко. Ведь остальные присутствующие упорно молчали, включая мисс Блай. Наконец леди Эмма предложила Марии экипаж, и та радостно приняла предложение – ко всеобщему облегчению. Правда, пришлось ненадолго задержаться, пока Чарлз выразит общую благодарность под довольные кивки хозяйки. Облегчение от возвращения домой омрачалось только бесконечным восхищением и восхвалением патронессы, которым предавался кузен всю дорогу. ---- [1] Рамс - карточная игра, можно играть даже вдвоём. Глава 20 Все дни пребывания в Кенте папочка почти ежедневно уходил гулять. Не просто «пройтись», а исчезал надолго, возвращаясь с чуть посвежевшим лицом и выражением, какое бывает у мужчин, которые наконец вдохнули «воздух юга», как он сам с сухой иронией называл эти места, где близость моря ощущалась не видом волн, а самой мягкостью ветра, в котором уже не было северной колкости. Чарлз, разумеется, не мог оставить такое «неуважение» к собственному обществу без попытки исправления. И когда он заметил, что отец предпочитает дышать, смотреть на аллеи и дальние поля и вообще быть в одиночестве вместо того, чтобы уделять время зятю и его бесконечным речам о патронессе, проповедях и «порядках», он нашёл, как ему казалось, достойное решение: теперь каждое утро, едва солнце освещало комнату, Чарлз появлялся с сияющим лицом и объявлял, что сегодня он непременно «покажет мистеру Стонтону окрестные места и красоты», и что, к счастью, погода позволяет совершить поездку на его шарабане – открытом, удобном и явно любимом, потому что тот давал возможность кузену править самому. Так что Чарлз, полный благочестивого рвения и восторга, уговаривал отца «не упустить столь прекрасное утро». Отец поначалу соглашался – из вежливости, из желания не обижать Марию и, вероятно, из той самой старой привычки терпеть людей, которых судьба назвала его семьёй, – но день за днём эти утренние выезды, где Чарлз восхищался каждым поворотом дороги, каждым деревцем и каждым видом на поля так, будто всё это было создано лично графиней Дарнли и её благородным вкусом, окончательно лишили папочку терпения. Это случилось неожиданно – и, как всегда у отца, без театральных вспышек. Однажды утром за завтраком он поднял взгляд от чашки и произнёс ровным голосом, в котором уже не было ни раздражения, ни усталости, только решение: – Я должен уехать. Мария всполошилась, Лиззи ахнула, а Чарлз тут же начал было говорить что-то о том, что «ещё так много мест осталось показать», но отец перебил его коротким движением руки и добавил, словно оправдываясь перед самим собой: – Я неожиданно вспомнил о делах, которые нельзя откладывать. В Хартфордшире, как вы понимаете, ничто не делается само. Услышав это, я, признаюсь, испытала такое облегчение, будто с меня сняли тяжёлый воротник, который сдавливал горло. Я скоро вернусь домой… Когда Джек – кучер, который, казалось, знал все дорожные привычки отца лучше, чем он сам, – начал готовить карету, укладывая сундук и проверяя ремни, я тоже стала собираться, не скрывая радости. Поднялась в комнату, достала свои вещи, аккуратно сложила их, словно боялась, что, если я буду слишком медлить, судьба снова передумает и оставит меня здесь, среди лавровых изгородей и бесконечных разговоров о великолепной патронессе. И потому моё удивление было таким острым, что я даже не сразу поняла смысл слов отца, когда он, увидев меня за складыванием вещей, спокойно сказал: – Ты остаёшься. Я замерла, словно меня ударили под дых. – Остаюсь? – переспросила я, не веря. – Но… отец, я же… я давно не видела матушку. И в Редборне… кондитерская… дела… Он посмотрел на меня тяжёлым взглядом, призывая не спорить с очевидностью. – Все эти месяцы, – произнёс он ровно, – они как-то справлялись без тебя. И сейчас справятся. Я почувствовала, как внутри меня всё обрывается, и одновременно – как поднимается злость, такая горячая, что от неё становилось трудно говорить. «Но это моё дело! – хотелось крикнуть мне. – Это моя жизнь!» Однако я знала: крик только даст ему ещё один повод назвать меня «вспыльчивым ребёнком» и «нуждающейся в управлении». Поэтому я лишь выдохнула и спросила, стараясь удержать голос в границах приличия: – И зачем же мне оставаться? Отец, будто заранее приготовив ответ, произнёс его довольно сухо: – Тебе нужно побыть с Марией. Осознать счастье замужней жизни. Подумать о своём будущем. – Он помолчал, словно давая словам осесть, а затем добавил – и вот это уже было не просто решение, а приговор, обёрнутый в заботу: – Ты уже доказала, что нищенская доля тебе не грозит. Лавки тебя прокормят. Теперь стоит подумать о возможных женихах. – Отец продолжил, словно объясняя, почему его воля – не жестокость, а благоразумие: – И, учитывая… тот лондонский инцидент, – произнёс он чуть тише, но всё так же твёрдо, – тебе будет полезно побыть в глуши, чтобы о тебе забыли. Люди быстро забывают, если дать им возможность заняться чем-то другим. «Чтобы о тебе забыли»… Но я услышала это как «мы тебя спрячем». Когда карета была готова, отец обнял Марию, сухо попрощался с Чарлзом, кивнул Лиззи и, наконец, повернулся ко мне – и в его жесте, когда он погладил меня по щеке, было что-то почти ласковое, будто он и вправду верил, что делает всё правильно. – Будь умницей, Элис, – сказал он. Я молча кивнула, потому что иначе слёзы прорвались бы наружу. Затем стояла на дорожке перед домом и смотрела, как наша карета уезжает – сначала медленно, потом быстрее, растворяясь среди деревьев за поворотом, – и у меня разрывалось сердце, словно меня не просто оставили у сестры, а спрятали, как грязный секрет семьи, пользуясь тем удобным обстоятельством, что спрятать можно не только в дальней деревне, но и под крышей приличного пасторского домика, где всё выглядит так благопристойно, что даже чужая боль кажется частью хорошего воспитания. После того как отец, прикрыв свою волю самым благовидным из предлогов – мол, беременной сестре нужна поддержка, а мне, как молодой и впечатлительной девушке, полезно пожить в тиши и «в кругу семьи», но фактически запер меня в Кенте, я довольно быстро обнаружила, что пространство может стать тюрьмой не только там, где решётки на окнах, но и там, где окна выходят на парк, а двери открываются свободно: всё зависит не от замков, а от того, сколько в тебе самой осталось сил сопротивляться. Я почти не выходила из комнаты – не потому, что меня кто-то удерживал, а потому, что каждый шаг по дому неизбежно приводил к встрече с Чарлзом, к его неизменной бодрой говорливости, к его благочестивым рассуждениям и восторгам, которые теперь казались мне особенно невыносимыми именно потому, что он не замечал – или делал вид, что не замечает, – каким образом отец «позаботился» обо мне. Так что я выбирала молчаливое укрытие: сидела у окна, читала, перебирала страницы, будто в них можно было найти выход, и когда буквы начинали расплываться от слёз, закрывала книгу и уходила к себе, чтобы не дать никому права спросить: «Что с тобой, Элис?» Иногда я поступала так же, как отец любил поступать в обычные дни: уходила гулять, потому что парк, по крайней мере, не задаёт вопросов и не требует улыбаться. Шла по дорожкам, где ещё держалась весенняя прохлада, где влажная земля пахла травой, которая только решалась вырасти, и где ветер, идущий от юга, был весенним, но всё ещё оставался достаточно холодным, чтобы остужать лицо и мысли. Там, среди деревьев, я позволяла себе плакать – не громко, не театрально: слёзы текли сами собой, я вытирала их перчаткой – сердито, будто они были дурной привычкой, и продолжала идти, потому что движение хотя бы создаёт иллюзию жизни. Возвращаясь, поднималась на второй этаж и часто наблюдала из окна – как за сценой, в которой тебе не дали роли, но заставили смотреть, – приезды мисс Блай. Её фаэтон появлялся на дорожке перед домом весьма часто. Худенькая, бледная мисс Блай, соблюдая, вероятно, «принудительные выезды», которые ей прописали «ради здоровья» и «чтобы подышать воздухом от бледности», неизменно приезжала в сопровождении компаньонки – и верная миссис Джонсон (я так и не поняла, где заканчивается её должность и начинается гиперопека), следила, чтобы мисс Блай выполняла положенное. Сама мисс, однако, никогда не покидала фаэтон. Она сидела там, закутанная, как птица, которая боится расправить крылья, и смотрела на дом с выражением, будто само пребывание вне Чилхем Холла является для неё наказанием. И всё происходящее вокруг – дорожка, деревья, лавровая изгородь, даже весенний воздух – казалось, раздражало её не меньше, чем присутствие людей. Удивительным образом, при всей своей слабости и нежелании общаться мисс Блай, похоже, была ещё и посыльной собственной матери: то ли леди Эмма находила удобным отправлять дочь с записками и приглашениями, то ли считала полезным, чтобы та «показывалась» людям, дабы укреплять своё положение и здоровье одновременно. И ради благопристойности общаться с этой молодой леди приходилось именно Марии – стоя на открытом воздухе, который всё ещё оставался прохладным для начала апреля, и разговаривая так, будто не мёрзнет и не устаёт, потому что пасторская жена обязана быть приветливой даже тогда, когда у неё дрожат пальцы, а плотная шаль не защищает от холода, заползающего снизу. И сколько Лиззи ни ругала и ни выговаривала Марии за эту её покорность, миссис Пауэр продолжала выходить на улицу и встречать приезд экипажа, несмотря на беременность. Вся эта сцена выглядела особенно странно именно из-за того, что мисс Блай не выходила из фаэтона: Мария стояла у колеса спокойно, с улыбкой, которая скрывала усталость, мисс Блай, сидя выше, отвечала короткими фразами, будто бросала монеты, а компаньонка следила за временем и приличием, как надзиратель за распорядком. Кроме того, графине Дарнли, по всей видимости, часто становилось скучно – а скука у людей такого положения лечится не чтением и не прогулкой, а приглашением других людей, чтобы те служили живым развлечением. Так что пасторское семейство, включая и нас, их гостей, нередко приглашали отобедать в Чилхем Холле, и эти приглашения приходили с той неизменной уверенностью, будто отказ не просто нежелателен, а почти невозможен. Я же, чтобы не ехать, часто сказывалась больной – и делала это не слишком искусно, потому что, признаться, не считала нужным. Мне не хотелось раз за разом видеть графиню, снова выслушивать её властные наставления, её бесконечное самодовольство. Видеть, как Чарлз снова восторгается любым её словом. И потому на Лиззи, как на старшую из присутствующих незамужних сестёр, ложилась обязанность сопровождать Марию и Чарлза. Я знала, что ей это неприятно, что она едет туда скрепя сердце, потому что она слишком живая, чтобы терпеть скуку с улыбкой, и слишком воспитана, чтобы отказаться, раз я нарушаю этикет столь постыдным образом… но поделать ничего с собой не могла. Правда, несколько раз сама леди Эмма удостоила пасторский домик своим визитом – и эти визиты всегда ощущались не как дружеские, а как инспекция. Графиня приезжала, входила с таким выражением, будто она проверяет не дом, а порядок во вселенной, и её взгляд скользил по комнате, по Марии, по занавескам, по тому, как расставлены стулья, и я почти физически чувствовала, что она оценивает, насколько сестра воплощает её многочисленные поучения – о хозяйстве, о приличиях, о том, как держать дом так, чтобы он выглядел «достойным». В общем, первая декада апреля в Кенте проходила весьма спокойно, если так можно назвать дни, в которых нет громких событий, но присутствует постоянное ощущение, что твою жизнь поставили на паузу, а ты, словно бесполезная вещь, лежишь на полке, ожидая, пока тебя снова решат использовать. За несколько дней до Пасхи, когда воздух был уже по-весеннему ласковым, мы с Марией сидели в гостиной и, говорили не о графине, не о Чилхем Холле и даже не о бесконечных хлопотах Чарлза, а о вещах куда более светлых и, следовательно, куда более успокаивающих: о празднике и о праздничной еде. Мария разложила на столике маленькие бумажные свёртки с корицей, мускатом, гвоздикой, душистым перцем – и, наклонившись над ними, вдыхала запах с таким вниманием, будто выбирала не просто добавку к тесту, а настроение будущего дня. Я же, опершись локтем на подушку кресла, спорила с ней о том, какие именно пряности лучше всего добавить в крестовые булочки[1], чтобы они получились не чрезмерно сладкими и не слишком тяжёлыми, и как лучше замариновать баранину для праздничного ужина, чтобы мясо было мягким, но сохраняло вкус, а не превращалось в бесформенную массу, утонувшую в подливе. – Я думаю, – говорила Мария, перебирая пальцами корицу, – что гвоздики лучше добавлять совсем немного, иначе она забьёт всё остальное. – А я думаю, – возражала я с тем оживлением, которое всегда появляется у меня, когда разговор касается кухни и настоящего дела, – что гвоздика должна чувствоваться, иначе зачем вообще её класть? Но мускат, да… мускат осторожно, иначе получится явно не праздничный вкус. Мы обсуждали это с таким серьёзным видом, будто от правильного маринада зависело благополучие целой семьи – и, возможно, так оно и было, потому что в деревенском доме иногда именно запахи кухни становятся единственным настоящим утешением. И вот в самый разгар наших «кулинарных стратегий» дверь распахнулась, и в гостиную ввалился Чарлз – запыхавшийся, раскрасневшийся, с выражением лица, которое бывает у людей, принёсших новость и заранее уверенных, что весть эта должна потрясти всех присутствующих. – Гости! – выдохнул он, даже не потрудившись сперва поздороваться, словно его дыхание было важнее приличий. – Гости… в Чилхем Холл! Приехали! Мария подняла голову, и в её взгляде мелькнуло спокойное понимание: она, в отличие от нас, давно жила в этом ритме и знала, что слово «гости» в устах Чарлза чаще означает не радость, а очередную обязанность. – Племянник графини? – спросила она ровно, хотя, по правде говоря, вопрос был почти лишним. О приезде племянника леди Эммы перед праздником было известно давно: Чарлз говорил об этом, графиня упоминала об этом, мисс Блай молчала об этом так выразительно, что и оно казалось подтверждением. Любимый племянник должен был навестить тётю заранее, чтобы затем справить Пасху «в кругу семьи» и, как выразилась однажды Мария, «побыть вместе с собственной сестрой», что звучало так, будто возвращение к сестре – это только отговорка, чтобы не задерживаться в Кенте. Мария, заметив наши с Лиззи одинаково холодные выражения лица, – потому что, едва услышав слово «племянник», я уже внутренне приготовилась к очередному неприятному сюрпризу сюжета, – мягко добавила, словно просвещая нас на случай, если мы вдруг забыли: – Это не кто иной, как Фицуильям Рассел. Я это, естественно, знала, и мне не требовалось уточнений, чтобы вспомнить. Именно тут он и должен объясниться с Лиззи, создавая очередную зацепку сюжета. Да и Лиззи не выразила ни малейшей радости от этой новости (тут и мысли о Джанет, да и Гаррета Уэста наверняка вспомнила). Так что в комнате стало так прохладно, будто апрельская весна в Кенте сменилась морозным январём. Чарлз, однако, не заметил – или не захотел заметить – нашего настроения. Он продолжал говорить, размахивая руками, словно всё происходящее было частью великого события, в котором он обязан участвовать, пусть даже и на правах второстепенного персонажа. – Я видел карету! – произнёс он с восторгом, который в другой ситуации был бы смешон. – Богато украшенную! Она подъехала к воротам… и я… я немедленно поспешил сюда, чтобы сообщить вам, потому что… потому что это важно! И тут я поняла истинную причину его запыхавшегося состояния: Чарлз, жаждавший узнать о приезде как можно раньше, наверняка в течение всего назначенного утра прогуливался по дорожке, с которой можно было беспрепятственно наблюдать ворота Чилхем Холла, словно сторожевой пёс, поставленный охранять. И, увидев наконец, как карета подъезжает к поместью, он устремился домой с тем же рвением, с каким дети бегут рассказать о ярмарке, желая поскорее сообщить «важное известие», чтобы затем, не теряя ни минуты, отправиться в Чилхем Холл и первым засвидетельствовать своё почтение. Я представила, как он, едва отдышавшись, снова надевает плащ, приводит в порядок воротник и почти бегом отправляется к графине, чтобы успеть поклониться, улыбнуться, произнести нужные слова и, возможно, быть замеченным – и эта картина настолько ясно предстала перед глазами, что у меня даже зубы свело. Мария же, глядя на мужа, только тихо вздохнула и начала собирать со стола пряности, словно возвращаясь к реальности – к булочкам, баранине и празднику, который, как бы ни старались люди вроде Чарлза и леди Эммы, всё же оставался праздником не гербов и титулов, а человеческой жизни. А я, наблюдая за суетой Чарлза, вдруг подумала, что Пасха в Кенте, кажется, обещает быть не только ароматной… но и куда более многолюдной, чем мне бы хотелось. Хотя… учитывая, что это теперь Лиззи предстоит прятаться от Рассела и получить объяснения в любви, то, значит, мне придётся играть роль добропорядочной свояченицы пастора и развлекать гостей. Мерзкий сюжет! ---- [1] Крестовая булочка – традиционный пасхальный хлеб, употребляемый в Великую пятницу в Англии. Представляет собой изделие из сдобного теста с пряностями и изюмом и с нанесённым сверху изображением белого креста (либо крестовыми надрезами). Глава 21 Неизвестно, каких сил и нервов стоило Марии уговорить Чарлза не бежать тут же в Чилхем Холл, однако сестра с тихой, почти незаметной настойчивостью, которой обладают женщины, вынужденные управлять мужьями не криками, а лаской, сумела удержать его хотя бы до вечера, ссылаясь то на приличия, то на необходимость дождаться «надлежащего момента», то на то, что графиня сама, конечно же, даст знать, когда будет уместно явиться. Но если Мария и выиграла этот маленький бой, то война была проиграна заранее – дожидаться официального приглашения Чарлз не стал, и на следующий день, едва рассвело, кузен, почти не позавтракав, «на минутку» исчез в сторону Чилхем Холла, уверяя Марию, что он всего лишь «засвидетельствует почтение» и «вернётся немедленно», хотя мы все знали: человек, попавший в орбиту графини Дарнли, редко возвращается быстро, если только его не отсылают от себя. И потому то, что он действительно вернулся неожиданно скоро, стало для всех (кроме меня, конечно) не просто удивлением, а почти потрясением. Я стояла у окна вместе с Лиззи, и Мария, услышав стук колёс на подъездной дорожке, тоже подошла, не скрывая тревожного любопытства. И мы лицезрели, как Чарлз идёт к дому не один, а в сопровождении двух джентльменов – один из которых, по походке и фигуре, уже издали казался человеком, привыкшим носить мундир. – Вот же… – прошептала Лиззи кое-что, недостойное аристократки. Мария же, прижав ладонь к груди, произнесла едва слышно: – Не может быть… но почему? Чарлз – сияющий, торжественный, словно он лично совершил подвиг, – привёл к нам Фицуильяма Рассела и, как помню по сюжету, какого-то его родственника, военного. Старшие сёстры Стонтон – особенно та, что уже стала миссис Пауэр и, следовательно, должна была бы привыкнуть к постоянным визитам, – были столь удивлены, что невольно переглядывались и перешёптывались, наблюдая это пришествие гостей в окно, как девчонки, которых застали врасплох в собственной гостиной. Мне тоже приходилось играть роль и вдохновенно «удивляться» за компанию. – Зачем они здесь? – тихо спросила Мария. – И почему так… внезапно? – добавила Лиззи, хотя её голос прозвучал скорее как попытка успокоить себя саму. Я же не сказала ничего, потому что мысленно запаслась попкорном и собиралась наблюдать «терзания» Фицуильяма и его дальнейшее падение к ногам сестры. Потому лишь пожала плечами, изображая растерянность. Мистер Рассел нисколько не изменился со времени наших встреч в Хартфордшире – и это было почти неприятно, потому что некоторые люди, кажется, так уверены в собственном превосходстве, что даже время не имеет на них никаких прав. Он всё так же держался со спокойной, чуть холодной учтивостью, которая предполагает, что человек с вами вежлив не потому, что ему приятно, а потому, что так принято. Всё так же лицо его оставалось ровным, почти непроницаемым, и даже взгляд, скользнувший по дому и по саду, был скорее оценкой, чем интересом. Но новый знакомый – полковник Генри Спенсер (что оказался младшим сыном дяди мистера Рассела, герцога Мальборо) – был куда более примечателен. На вид он казался старше Фицуильяма – ближе к тридцати годам, хотя… может, и чуть меньше… Однако на нём лежал тот отпечаток опыта, который прибавляет возраст не морщинами, а выражением глаз. Сэр Генри не был красив той «прилизанной» красотой, которую так ценили в это время многие аристократы, стараясь выглядеть гладкими, безупречными, будто фарфоровые статуэтки, нет. Полковник был скорее грубоват и даже, позволю себе это слово, брутален (а в эти годы подобное могло быть присуще только простолюдинам), словно война стесала с младшего сына герцога всякую вычурность и наносную аристократичность, оставив лишь прочность человека, который видел слишком многое, чтобы играть салонные роли. В нём было нечто жёсткое – в походке, в манере расправлять плечи, в том, как он смотрел на людей, не опуская глаз и не пряча мысль за улыбкой. Но при этом, к моему удивлению, сэр Спенсер оказался вовсе не тяжёлым собеседником. Напротив: по сравнению с Чарлзом, который говорил так, будто каждое слово должно быть услышано всем миром, полковник умел произносить фразы легко, как человек, который не требует внимания, а просто предлагает разделить его интересы. И, что ещё удивительнее, он почти сразу завязал непринуждённую беседу – так, будто все присутствующие дамы были знакомы с ним всю жизнь, и он только что вернулся после длительного отсутствия, а не вошёл в дом впервые. Полковник сказал что-то остроумное о весенней дороге, заметил, что в Кенте воздух действительно мягче, чем в Лондоне, и в его голосе прозвучала уверенность, которая рождается не из самодовольства, а из привычки действовать: он говорил, и казалось, будто рядом с ним любое неловкое молчание растворяется само собой. Мистер Рассел, напротив, за всё время почти не проронил ни слова. Он стоял чуть в стороне, слушая, и лишь пару раз задал Марии вопросы о доме и о новой жизни в Кенте – вопросы вежливые, правильные, такие, что можно произнести и забыть, не рискуя сказать лишнее. Я наблюдала за ними обоими: за полковником, который оживлял комнату одним присутствием, и за Расселом, который, казалось, принёс с собой тень Чилхем Холла и его холодный порядок. И чувствовала, как внутри у меня поднимается любопытство и предвкушение. После того как сэр Генри – с лёгкостью, которая, кажется, была для него столь же естественна, как дыхание, – почти все свои слова стал обращать к Лиззи, а та, оживлённая неожиданным вниманием и, вероятно, просто благодарная за то, что в комнате наконец появился мужчина, умеющий говорить не о коровах, остеклении и величии покровительства, радостно отвечала ему, смеясь и даже позволяя себе небольшие шутки, атмосфера в гостиной на несколько минут стала почти человеческой. И именно тогда, когда разговор уже потёк более свободно и когда казалось, что визит двух джентльменов может обернуться хотя бы кратким облегчением, мистер Рассел соизволил снова открыть рот – с той медленной, взвешенной манерой, которая всегда производит впечатление не участия, а снисходительного допущения. Переведя взгляд с Марии на Лиззи и с Лиззи на меня, он поинтересовался здоровьем остальных членов семьи Стонтон, словно только сейчас вспомнил, что мы, вообще-то, были представлены ему когда-то полным составом. – Надеюсь, – сказал он ровно, – все ваши родные находятся в добром здравии. Лиззи едва заметно вздрогнула – движение настолько тонкое, что посторонний человек мог бы принять его за поправление рукава. Тем не менее она взяла себя в руки мгновенно, как умеют хорошо воспитанные девушки, которые с детства знают: эмоции – роскошь, позволенная лишь за закрытой дверью, и ответила с вежливой благодарностью, а затем, будто внезапно вспомнив что-то совершенно невинное, но на самом деле прицелившись куда точнее, спросила, еле скрывая язвительность под гладкой оболочкой светского тона: – Мои старшая и младшая сёстры три месяца провели в Лондоне. Вам не приходилось встречаться? Слова прозвучали мягко, почти любезно – но в них было достаточно остроты, чтобы любой человек понял: вопрос задан не ради ответа, а ради того, чтобы напомнить мистеру Расселу о том, что он мог повстречать нас, но наверняка прятался, заодно скрывая своего доверчивого друга. Что Лондон не пустыня, и девицы Стонтон были там на слуху какое-то время. В комнате на секунду повисла тишина, которая возникает, когда приличия сталкиваются с правдой. Всем было понятно, что ответ будет отрицательным. И действительно, мистер Рассел, не изменившись в лице, чуть наклонил голову, как человек, который принимает удар, не признавая поражения, и произнёс: – Боюсь, что нет. Лондон велик, мисс Стонтон, и круг моих обязанностей… весьма ограничивает мои перемещения. – Он сказал это спокойно, ровно, и в каждом слове прозвучало то, что он хотел сообщить на самом деле: я сделал то, что должен, и не раскаиваюсь. Но прежде чем он отвёл взгляд, мистер Рассел с интересом посмотрел на меня – не на Лиззи, которая задала вопрос, не на Марию, которая хозяйничала в доме, и даже не на Чарлза, который наверняка считал себя главным мостом между нашим домом и Чилхем Холлом, а именно на меня, так пристально, словно он вдруг сопоставил в уме какую-то деталь, которую раньше не замечал. Я удержала выражение лица ровным, хотя внутри меня поднялась неприятная волна. Он помолчал ещё немного – и это было странным, но не выглядело неловкостью; скорее это было молчание человека, который решает, стоит ли сказать что-то ещё, и, наконец, Фицуильям заявил, что ему необходимо написать письма, и потому он вынужден откланяться. – Прошу простить, – произнёс он так, будто просил прощения не у нас, а у собственного расписания. – Мне следует заняться корреспонденцией. Сэр Генри, который, по-видимому, охотно остался бы ещё хоть на полчаса – если не ради беседы, то ради того, чтобы послушать смех Лиззи, был вынужден откланяться вместе с ним. Ну и слава богу! Что-то мне это не нравится… В то время, когда у леди Эммы гостили её племянники, графиня Дарнли вполне могла обходиться без жильцов пасторского домика – и, признаться, эта «свобода от приглашений» была единственной милостью, которую её светлость оказала нам за всё время нашего пребывания в Кенте, потому что всякий раз, когда Чилхем Холл вспоминал о нашем существовании, это означало не удовольствие, а обязанность, и не отдых, а очередное испытание терпения, выданное под видом оказания чести. Мы жили почти тихо – насколько вообще возможно жить тихо рядом с Чарлзом, – и дни шли своей чередой: утренние хлопоты Марии; мои эксперименты на пасторской кухне, откуда я почти вытеснила старую Берту, местную кухарку; прогулки в парк теперь уже с Лиззи; и вечера, когда у каждого из нас были свои мысли, которые не стоило произносить вслух. Полковник Спенсер, правда, изредка заглядывал к нам в одиночестве – без мистера Рассела, но он никогда не задерживался надолго: появлялся легко, как человек, привыкший ездить туда, куда хочет, перекидывался парой слов, улыбался, говорил что-нибудь остроумное и исчезал, оставляя после себя лёгкий след оживления, словно кто-то на мгновение приоткрыл окно в душной комнате. И всякий раз он очаровывал Лиззи ещё больше. Это происходило почти без усилий с его стороны и, возможно, именно потому, что он не старался, а просто говорил с ней, как с равным собеседником. Лиззи сияла, отвечала с тем оживлением, которого я давно в ней не видела, смеялась настоящим, живым смехом. Но я не могла не заметить, что полковник, видимо, сравнивал её со мной и по какой-то причине находил именно её (видимо, из-за возраста) более подходящей для себя собеседницей. Хотя он часто задерживал на мне взгляд, немного задумавшись. Леди Эмма тем временем молчала, она наслаждалась более «достойным» обществом, которое подтверждало её значительность без необходимости поучать пасторскую жену о коровах и курятнике. И только в первый день Пасхальной седмицы – почти через неделю после приезда молодых людей – Пауэры наконец удостоились приглашения. Это случилось самым торжественным и самым неизбежным способом, каким в Англии накладывают на человека обязательство: у дверей церкви, среди людей, которые видят и запоминают. Мы покидали храм после праздничного богослужения, и я, стоя рядом с Марией и Лиззи, чувствовала, как прохладный весенний воздух проникает под плащ и как вокруг звучат поздравления и благочестивые слова, от которых на душе должно быть легко. Тогда графиня Дарнли, окружённая своей маленькой свитой из племянников и дочери (и её камеристки, конечно же, как без неё), словно монарх среди провинциальных подданных, подошла к Марии и Чарлзу и тоном, который звучал скорее как распоряжение, «попросила» их с родственниками провести праздничный вечер в Чилхем Холле. Мы с сёстрами сделали реверанс, Чарлз поклонился так низко, будто надеялся этим поклоном заслужить новую порцию благосклонности, и графиня, удовлетворённая, пошла дальше, уже не сомневаясь, что всё будет так, как она решила. Позже, по дороге домой, Чарлз – разумеется, всё знающий и всё слышавший – с важностью сообщил нам, что на праздник соберётся ещё много гостей, и произнёс это так, будто сие было не обстоятельством, а ещё одной наградой судьбы. – Также должна приехать дальняя родственница леди Эммы, дочь баронета, сэра Бриджеса, – добавил он почти благоговейно, словно титул «баронет» сам по себе должен был заставить нас впечатлиться. – Леди Элизабет… с мужем. Они гостили недалеко – у родителей леди Элизабет в Гуднестоун Парке. Он говорил об этом так гордо, будто лично составлял список приглашённых. Затем, нахмурившись, добавил, что с ними путешествуют ещё какие-то леди, но, увы, он не запомнил их имён и фамилий, и в этом «увы» было столько странной избирательности, что я почти рассмеялась. Очевидно, если у женщины не было приставки «леди» и если она не принадлежала к графской фамилии или хотя бы к семейству баронетов, то переставала быть достойным человеком в глазах Чарлза и превращалась в безымянный фон – в «какую-то леди». Я слушала это и вспоминала лондонские вечера, те самые, где улыбки всегда чуть шире, чем искренность, где вопросы о здоровье служат поводом узнать о доходах, а комплименты – способом измерить чужое приданое; и, несмотря на своё нежелание снова входить в этот круг, я всё же решила: если мне суждено быть частью очередного светского представления, я должна хотя бы выглядеть достойно. Поэтому достала лучшее платье из тех, что привезла с собой из столицы: то самое, что надела бы в Лондоне, если бы хотела показать, что провинция может иметь вкус, а не только скромность. И конечно, мне пришлось поделиться с Лиззи – потому что сестра тоже должна сиять, но ей требовалась для этого достойная «оправа», а в Кент она привезла слишком мало нарядов, чтобы позволить себе роскошь выбирать. Мария же, напротив, предпочла простое платье, сшитое именно для её нынешней фигуры, которая уже начала меняться. Небольшой животик делал её движения чуть осторожнее, а лицо стало мягче и округлее. И я заметила, что в этом простом платье она выглядела даже лучше, чем в любом «столичном» наряде, потому что счастье – или, по крайней мере, беременность – иногда украшает женщину сильнее, чем дорогая ткань. И всё-таки, застёгивая пуговицы и расправляя складки, я думала только об одном: Чилхем Холл снова зовёт нас – и на этот раз не на обед с семейством графини, где скука хотя бы предсказуема, а на вечер, где будет множество глаз, множество вопросов и множество улыбок, за которыми, как правило, скрывается желание узнать о тебе больше, чем ты готова рассказать. Глава 22 Вечером, когда уже окончательно стемнело и весенняя прохлада, которая днём кажется почти ласковой, а к ночи становится сырой настойчивостью, начала пробираться под плащи, мы прибыли в Чилхем Холл – и едва успели переступить порог, как дом, словно нарочно желая напомнить каждому входящему о разнице между теми, кто приглашает, и теми, кого удостаивают приглашением, встретил нас не просто светом, а целым торжественным сиянием, будто здесь праздновали Пасху не ради Господа и Воскресения, а ради великолепия и привычки к церемонии. Нас проводили через коридоры в сопровождении множества слуг, и каждый из них держал огромный канделябр, так что огни свечей колебались над нашими головами красивым ореолом, отражаясь в начищенных до зеркального блеска поверхностях, в золоте рам и в стекле, делая тени на стенах такими глубокими и живыми, что мне казалось: дом движется вместе с нами. Мягкие ковры приглушали звук шагов, воздух пах воском, полированным деревом и чем-то ещё – тонким ароматом цветов, привезённых в дом явно с особым старанием, чтобы даже весной, когда сад ещё не полностью ожил, в зале всё равно было ощущение торжества. Когда двери парадной залы распахнулись, мы вошли в ярко освещённое пространство, где всё было подготовлено к празднику с роскошью, которую себе позволяют лишь люди, уверенные: у них достаточно средств, чтобы праздник был не только для души, но и для глаз. Парадная зала оказалась с высоким потолком, где лепнина не просто украшала, а рассказывала историю вкуса и денег. По стенам тянулись панели тёмного дерева, блестящие от полировки; в нишах стояли вазы с ранними цветами – нарциссами и белыми лилиями, которые пахли так сильно, что их аромат почти перебивал тяжёлый запах воска. Над камином висел портрет какого-то сурового предка мужа графини, смотревшего на гостей так, словно он лично следил за тем, кто достоин присутствовать в его доме. На столиках и консолях были расставлены пасхальные украшения – венки из зелени и белых лент, небольшие композиции из цветов и ветвей, а на одном из столов я заметила даже стеклянную вазу с крашеными яйцами, такими аккуратными и дорогими на вид, что их, вероятно, боялись тронуть даже слуги. Свечи в канделябрах горели ровно, и свет их делал лица людей мягче, чем они были на самом деле, но не настолько, чтобы скрыть истинные выражения. Кроме семейства Блай и племянников графини, тут присутствовало ещё с десяток гостей. Первым нас познакомили с элегантным мужчиной за тридцать – безупречно одетым, с ухоженными руками и тем видом, который бывает у людей, привыкших обедать хорошо и часто. У него уже намечалось брюшко, но оно не портило его, а скорее придавало солидность, которую многие мужчины считают почти обязательной печатью благополучия. Мистер Рассел представил его как Эдварда Найта. Тот держал под руку женщину лет тридцати в платье по последней столичной моде, с такой безупречностью в отделке и тканях, что сразу было ясно: эта дама не просто «следит за модой», а живёт в кругу, где отставать от неё неприлично. Она была заметно беременна, даже больше, чем Мария. И именно она оказалась леди Элизабет – в девичестве Бриджес, дочь баронета. Леди Элизабет, к моему удивлению, с удовольствием заговорила с нами – и делала это легко, без холодной надменности, которой обычно отличаются люди, привыкшие смотреть на «провинциалов» как на предмет наблюдения. Она спрашивала Марию о самочувствии, о том, как нам живётся в Кенте, и, хотя я понимала, что за многими её вопросами скрывается обычное светское любопытство, в ней было достаточно живости, чтобы разговор не казался допросом. Чарлз, разумеется, едва услышав титул «леди» и «дочь баронета», тут же прилип к ней с таким воодушевлением, что мне стало почти неловко за него: он расшаркивался, кланялся, говорил комплименты, которые звучали так, будто он читает заранее выученный текст, и, кажется, был готов перейти в состояние полного поклонения. Оторвать Чарлза от леди Элизабет смог только её муж. Мистер Найт, отлучавшийся за бокалом вина, подошёл, взял жену за руку спокойным, уверенным жестом, который говорит о привычке распоряжаться, и непреклонно заявил – не повышая голоса, но так, что спорить было бессмысленно: – Доктор советовал Элизабет меньше стоять и больше двигаться. Прогулка по залу ей полезнее, чем бесконечные беседы в одном месте. И, не оставив Чарлзу ни малейшего шанса возразить или продолжить своё красноречие, увёл жену в сторону, одновременно спасая её от усталости и нас – от чрезмерного восторга кузена. Почти сразу к нам поспешил полковник Спенсер, чтобы представить остальных гостей, потому что леди Эмма ультимативно потребовала у мистера Рассела составить ей компанию и развлекать разговором её и её дочь. Эта сцена выглядела почти комично: графиня, устроившись в кресле так, будто оно было троном, жестом указала Расселу место рядом, и тот, как человек, привыкший исполнять семейный долг, подчинился без всякого сопротивления. Чарлз пристроился рядом, уведя с собой Марию. Мисс Блай сидела чуть в стороне, всё такая же бледная и безучастная, но пытающаяся улыбаться кузену, а графиня говорила, и говорила, и говорила – и требовала, чтобы мистер Рассел отвечал, будто он обязан не только слушать, но и развлекать. Полковник же, освобождённый от этой обязанности, повёл нас с Лиззи к роялю, стоявшему в дальнем конце залы, где свет свечей отражался в лакированной крышке инструмента, и за ним сидели две довольно приятные на вид особы – судя по их лицам и той особой манере держаться, которая появляется у женщин, давно вышедших из «девичьего возраста», но ещё не вступивших в «матронство», обе приближались к тридцатилетнему рубежу. Представляя их, полковник назвал их сёстрами мистера Найта: мисс Кассандрой и мисс Джейн. Я взглянула на них внимательнее – и почти сразу поняла то, что не требовало громких объяснений: замужем они явно никогда не были и, судя по тому, что не носили чепцов (а это в таком возрасте уже начинало выглядеть как упрямство, а не надежда), всё ещё не считали своё положение окончательно решённым. Они открыто улыбались, держали плечи прямо и смотрели на находящихся рядом мужчин с юмором и кокетливым вызовом. Скорее всего, брат возил их с собой по гостям не из одной лишь семейной нежности, а из практичного желания найти им хоть какое-то предложение о замужестве, пока они окончательно не превратились в «старых дев», живущих на попечении родни. Пока полковник Спенсер с непринуждённой ловкостью поддерживал в новоявленной женской группе разговор так, будто все мы знакомы много лет, я украдкой поглядывала на Кассандру и Джейн и вдруг поймала себя на мысли, от которой у меня сжались пальцы. Потому что эти женщины, хоть и были приятны лицом и воспитаны настолько, чтобы не допустить ни единой ошибки в манерах, всё равно оставались для общества чем-то вроде ненужного груза, который слишком долго лежит в углу и мешает: его не выбрасывают – это неприлично; его не распаковывают – это неудобно; его просто переносят с места на место, надеясь, что однажды кто-то заберёт его себе и снимет с семьи обязанность заботиться о нём. И тут мне стало до боли ясно, что мои сестры в глазах того же самого света рискуют скоро стать точно таким же «грузом», если судьба не предоставит им достойных джентльменов. И неважно, будут это Джон Бёрли с Фицуильямом Расселом или же капитан Рэдклифф с полковником… хотя нет. Насколько помню, младший сын герцога сам скажет Лиззи, что рад бы, да без солидного приданого, увы, не может жениться, и она даже не обидится. Как бы то ни было, сейчас любой «достойный» муж – это более стабильное и солидное положение в обществе, чем старая дева. Хм… а может, действительно за моряков их отдать? Пусть хотя бы и вдовами рано станут… это не смертельно, а достаток я попробую для них получить, невзирая на все взбрыки сюжета… чтобы никто не воспринимал их как бесполезных существ. Я посмотрела на Чарлза – на то, как он говорит с леди Элизабет и графиней, с воодушевлением кланяется другим гостям, а в эту сторону даже не смотрит… и вдруг поняла, что причина его поведения вовсе не в одном лишь отсутствии титула, хотя титул, разумеется, был для него почти священным знаком. Нет – здесь было ещё и другое, более неприятное: он, вероятно, видел в сестрах мистера Найта своё возможное будущее, которое ему совсем не хотелось признавать. Он видел, как взрослые незамужние женщины оказываются «на попечении» и становятся обязанностью, от которой невозможно избавиться, не потеряв лицо, – и, возможно, где-то в глубине своей благочестивой души он уже боялся того дня, когда (если Джанет, Лиззи, Кэтрин и я не найдём мужей) мы окажемся «на попечении» у него, в его доме (хоть это и имение Стонтонов), под его крышей, в том самом положении, которое превращает родство в тяжесть. И от этой мысли мне стало особенно тяжело, потому что я слишком хорошо понимала: этот мир может быть безжалостен к бедным женщинам, как бы они ни старались, и единственное, что может противостоять этой безжалостности, – это деньги… Пусть и добытые трудом… даже если обществу неприятно признавать, что благополучие дамы может родиться не из наследства, а из лавки, где пахнет шоколадом и свежей выпечкой. Мне показалось, что Лиззи посетили те же мысли, что и меня; потому что после нескольких минут беседы, когда я ещё не успела отогнать от себя неприятное сравнение, а взгляд мой всё возвращался к Кассандре и Джейн, Лиззи вдруг, словно приняв внутреннее решение, воспылала к сёстрам мистера Найта особым расположением – не тем лёгким дружелюбием, которое принято проявлять на вечерах, чтобы выглядеть милой, а настоящим, деятельным участием, в котором было столько тепла, что оно сразу изменило весь тон нашего маленького круга у рояля. И в эту минуту общество полковника Спенсера стало нам совершенно не нужно. Так что Лиззи, взяв на себя роль хозяйки музыкального уголка так естественно, будто всю жизнь была к этому предназначена, вытеснила его из нашего круга женским искусством, которое умеет расширять или сужать пространство не движением мебели, а тем, кому ты отдаёшь предпочтение. Мы – я, Лиззи и две сестры Найт – сбились теснее, словно нас связало что-то общее, то самое полузапретное знание, которое женщины считывают друг в друге почти мгновенно (их даже не сбили с толка наши платья по последней моде). Знание о том, как легко в нашем мире стать «лишней», если судьба не подарит мужа, денег или чьей-то особой милости. Лиззи принялась рассказывать смешные истории из нашего детства. Мы вспоминали старые проделки, нелепые случаи, и с каждой историей смех становился легче, а лица – живее, будто вокруг нас на несколько минут исчезли иерархия и тяжесть Чилхем Холла. Почти незаметно разговор перешёл на то, что, как мне кажется, всегда становится настоящим содержанием подобных вечеров: на обсуждения шёпотом хозяйки, гостей, моды, слухов и других совершенно несерьёзных вещей. Мы говорили вполголоса, наклоняясь друг к другу так близко, что наши локоны почти касались, и это было то доверительное женское «мы», которое образуется быстрее, чем люди успевают понять, что происходит. Мисс Кассандра, поначалу державшаяся осторожно и чуть скованно (видимо, привыкла быть старшей и потому следить за сестрой), постепенно тоже расслабилась, а Джейн, напротив, оживилась сразу, словно и ждала момента, когда ей позволят стать собой. Больше всего симпатии возникло у Лиззи именно с Джейн: та была младше Кассандры и обладала более живым характером – быстрым, гибким, с искрой в глазах и той тёплой насмешливостью, которая не унижает, а украшает. И этот характер так перекликался с характером Лиззи, что я наблюдала за ними с тихим изумлением, как за неожиданно найденным родством. Через какое-то время они уже общались как закадычные подружки, будто знали друг друга не четверть часа, а много лет. Они перебивали друг друга, смеялись на одном дыхании, обменивались взглядами, которые не требуют слов, и даже, кажется, успели придумать себе маленький общий мир, где леди Эмма была всего лишь строгой декорацией, а не центром вселенной. И когда разговор, наконец, дошёл до музыки, что на подобных вечерах неизбежно, потому что музыка служит самым безопасным способом показать себя, не делая ничего неприличного, Джейн вдруг спросила, будто эта мысль лишь сейчас пришла ей на ум: – Вы поёте? Лиззи, сияя, ответила, что, разумеется, поёт – и не только поёт, но и любит дуэты, потому что при таком количестве сестёр, как у нас в семье, по-другому и не получается. И вот так естественно, без церемоний, словно делали это всегда, они решили спеть дуэтом. Я даже не успела удивиться, как обе уже устроились у рояля, а мисс Кассандра, чуть помедлив, как старшая, перелистнула ноты с видом, будто отвечает за приличие происходящего. Лиззи и Джейн наклонились к листу, быстро обменялись парой слов, улыбнулись и запели. Голоса их, разные по тембру, но удивительно подходящие друг другу, переплелись так удачно, что разговоры в зале начали стихать: сначала это заметила мужская часть общества, потому что мужчины всегда реагируют на то, что внезапно становится «представлением», затем обернулась леди Эмма – и я увидела, как даже её самодовольное выражение на миг сменилось вниманием, потому что ничто так не льстит хозяйке, как приятное развлечение под её крышей. И пока в зале затихал шёпот и поворачивались головы, я поймала себя на неожиданно тёплой мысли: пусть этот вечер и устроен ради удовлетворения прихоти, но иногда достаточно одного удачного дуэта, чтобы «ненужные» женщины стали центром внимания. Полковник, едва заметив, что наш маленький уголок у рояля притягивает взгляды всей залы, тут же поспешил вернуться. И, встав рядом со мной, принялся «наслаждаться пением» с таким видом, будто музыка была для него не просто приятным украшением вечера, а редким удовольствием. Я, разумеется, сделала вид, что ничего не замечаю, однако было невозможно не уловить, как полковник украдкой бросает на меня взгляды – не настойчивые и не дерзкие, а скорее изучающие, как будто он пытался сопоставить мой внешний вид и то, что он, вероятно, слышал обо мне прежде, с тем образом, который складывался у него в голове. И эти взгляды всё же тревожили меня сильнее, чем я готова была признать даже самой себе. К нам подтянулись и остальные гости. Включая мистера Найта, осторожно придерживавшего леди Элизабет. Он явно гордился сёстрами. Даже Чарлз, который поначалу пытался оставаться возле графини и ловить каждое её слово, теперь то и дело поглядывал в сторону рояля, потому что никакая покровительница не может полностью заменить человеку удовольствие от хорошего представления, особенно к которому обращены все взгляды. В коротком перерыве, когда Лиззи и Джейн, смеясь и наклоняясь друг к другу над нотами, обсуждали, какую песню петь следующей: более весёлую, чтобы удержать интерес мужчин, или более нежную, чтобы вызвать вздохи у дам, в зале вновь зашевелился негромкий светский шёпот, который всегда появляется, едва музыка умолкает, словно люди спешат вернуть себе право говорить, пока им снова не напомнили о тишине. И именно в этот момент леди Эмма, воспользовавшись паузой так же уверенно, как она пользовалась всем вокруг, повернула голову к мистеру Расселу и громко, но совершенно будничным тоном, будто спрашивала о погоде или о времени обеда, поинтересовалась: – А как обстоят дела с музыкой у Джорджианы? Это прозвучало для меня как знак того, что за пределами нашей маленькой сцены существует другая, куда более важная для графини история – тех людей, чьи имена произносятся здесь так же естественно, как перечисляют блюда на столе. Мистер Рассел наклонился к графине, ответил что-то негромко, и по тому, как леди Эмма удовлетворённо улыбнулась и несколько раз кивнула, я поняла: ответ был одобрительным, именно таким, какой она ожидала услышать – ведь графини не любят неприятных сведений, особенно если они касаются воспитания и талантов тех, кого они считают «своими». Однако я так и не расслышала ни слова, потому что в ту же секунду Лиззи и Джейн, решив, видимо, что пауза длилась достаточно, снова запели – и новый романс, мягкий и воздушный, как лента, накрыл залу своим звуком, заглушив и разговоры, и любые возможные объяснения. Я стояла рядом с полковником, слушала голоса сестёр, видела, как свечи дрожат в канделябрах, отражаясь в лакированной крышке рояля, и думала о том странном устройстве мира, где музыка, способная заставить людей замолчать, оказывается иногда единственным способом не слышать того, что в иных обстоятельствах могло бы быть куда важнее любых романсов. Глава 23 Стоявшая рядом со мной миссис Найт вдруг тяжело вздохнула. И это было не театральным жестом, которым дамы иногда разбавляют скуку, а самым настоящим, невольным признанием усталости, что вырывается из груди прежде, чем разум успевает приказать ему заткнуться. Я увидела, как она сильнее опёрлась на руку мужа, как пальцы её на мгновение сжали его рукав, и по этому малому, едва заметному движению поняла: ей действительно было тяжело столько стоять и двигаться в её положении. Беременность, как бы мужчины ни склонны были говорить о ней пренебрежительным тоном, не является «лёгкой прогулкой». Леди Элизабет, однако, была слишком воспитана и, вероятно, слишком горда, чтобы позволить своей усталости стать заметной для окружающих: она не желала мешать слушающим музыку, не хотела, чтобы кто-нибудь обернулся и увидел в ней не «аристократку» и не «элегантную даму», а беременную женщину, которой просто нужно сесть и вытянуть ноги. Она держалась, улыбалась, делала вид, что всё прекрасно, – и в этом старании я увидела то, что всегда поражало меня в этом времени: как часто женщина обязана скрывать самые естественные вещи, чтобы не испортить аристократические понятия. И тут во мне поднялось раздражение, которое с момента попадания я старательно прятала – на мужчин, на их уверенность, что всё женское им понятно, хотя они знают о нём лишь по слухам. Раздражение на «врачей-мужчин», которые выдают советы так, будто беременность – это лёгкая простуда, и при этом никогда не испытывали на себе ни тяжести огромного живота, ни токсикоза, ни постоянного нервного напряжения, что сопровождает женщину в эти месяцы. «Когда же появятся врачи-женщины? – подумала я с неожиданной злостью. – Когда же появятся те, кто знает это не по надуманным понятиям, а по собственному опыту?» Разумеется, вслух я не произнесла ничего такого – в Чилхем Холле такие мысли, вероятно, сочли бы не просто странными, а почти непристойными. Но я наклонилась к леди Элизабет и тихо, чтобы слышала только она, сказала с улыбкой, которая, надеюсь, выглядела заботливой, а не оскалом: – Вы должны сесть – и немедленно! Не упрямьтесь, миледи. Она попыталась было возразить, и это было привычным для женщин её круга: – О, мисс Стонтон, право, не стоит… я совершенно… Но я уже решила, что на этот раз приличия должны уступить здравому смыслу, и заговорила безапелляционно – так, что даже сама распознала в своём тоне ту самую настойчивость, которая заставляет людей подчиняться скорее из уважения к вашей решимости, чем из согласия. Должно быть, я вдобавок шипела как недовольная кошка, потому что леди Элизабет улыбнулась виновато и перестала возражать, а мистер Найт, уловив опасный блеск в моих глазах, понял: спорить со мной сейчас будет не легче, чем с собственным доктором, который обещает запретить ему жирную пищу. – Мистер Найт, – произнесла я всё тем же тихим, шипящим, но непреклонным тоном, – вы поможете вашей супруге. Диван – вон там. И, если дорожите её здоровьем и своими нервами, сделаете это так, чтобы она не чувствовала себя предметом жалости. В этот миг он взглянул на меня с выражением, каким мужчины смотрят на женщин, внезапно проявивших слишком много решительности: смесь раздражения, удивления и невольного уважения. Но спорить не стал. Лишь предложил жене руку, и мы – я рядом, как будто это был мой естественный долг, – довели леди Элизабет до дивана в стороне от основного круга слушающих, где свет свечей был мягче, а шум голосов – тише. Я усадила её с таким вниманием, словно это была не посторонняя леди, а собственная сестра, и тут же заставила подать ей чай – потому что чашка чая, как ни странно, часто служит в Англии лекарством от всего, начиная с холода и заканчивая душевной усталостью. Когда леди Элизабет взяла напиток дрожащими пальцами, я почувствовала лёгкое удовлетворение, будто совершила маленькую победу над тем жестоким порядком, который требует от женщины стоять, улыбаться и быть прекрасной даже тогда, когда ей хочется лишь одного – сесть и выдохнуть. Но понимала и другое: я увела её из центра внимания, она может почувствовать себя ущемлённой, будто её убрали с глаз долой, чтобы не мешала окружающим. Потому осталась рядом. Устроилась так, чтобы она не чувствовала себя одинокой, чтобы ей было с кем обменяться парой слов, чтобы её удаление выглядело не изгнанием, а добровольным выбором. Тихо с ней разговаривала, задавала лёгкие вопросы, делала замечания о музыке и о том, как прекрасно поют Лиззи и Джейн, и старалась, чтобы на лице леди Элизабет снова появилось выражение спокойного достоинства, которое так необходимо женщинам её положения. Такое поспешное «бегство» с основной сцены, пусть и совершённое мною под самым благовидным предлогом заботы о беременной леди Элизабет, неожиданно подарило мне редкое преимущество, которого обычно лишены участники подобных вечеров: я получила возможность наблюдать всех присутствующих со стороны, не будучи вынужденной улыбаться каждому слову и не притворяясь, будто любое замечание хозяйки дома достойно глубокого внимания. Я устроилась на диване, чтобы и леди Элизабет чувствовала себя не оставленной, и сама могла видеть зал целиком – словно из маленькой ложи, куда меня посадили не ради представления, а чтобы могла оценить, насколько этот спектакль хорошо поставлен. И потому, когда заметила движение мистера Рассела, почувствовала ехидное удовлетворение, которое иногда так приятно испытывать женщине, слишком долго вынужденной изображать скромность и покорность. Потому что Фицуильям Рассел, этот холодный, молчаливый джентльмен, которого леди Эмма до сих пор держала возле себя, как полезный предмет мебели – вроде столика, на который можно опереться, вдруг покинул её «орбиту» и переместился почти вплотную к роялю, словно его туда притянула не музыка, а нечто куда более земное и куда менее благородное. До этого он некоторое время наблюдал за тем, как полковник Спенсер, стоя рядом с Лиззи, о чём-то мило с ней беседует в перерывах между исполнениями. Сестра, разумеется, отвечала с открытой улыбкой, которая всегда появляется у неё, когда она чувствует себя польщённой вниманием, – и именно эта улыбка, как мне показалось, стала для мистера Рассела чем-то вроде внезапного укола. На мгновение тень пробежала по его лицу – движение столь короткое и тонкое, что человек, не наблюдающий за ним довольно давно, мог бы принять его за случайный отблеск свечи. Но это была не игра света, а вспышка раздражения, которое мужчина старается скрыть, потому что оно слишком выдаёт его истинные чувства. И вот, оставив тётушку, что само по себе было почти дерзостью, Фицуильям поспешил к музыкальному уголку, как будто внезапно вспомнил о срочном деле, хотя истинный долг здесь был, конечно, совсем иного рода. Когда следующая песня закончилась и Лиззи с Джейн, смеясь и переговариваясь, решили сделать короткий перерыв, обсуждая что-то вполголоса – то ли выбор следующего романса, то ли очередную маленькую нелепость этого вечера, – мистер Рассел, не теряя времени, вклинился в разговор с такой решимостью, что стало ясно: он пришёл не слушать, а отвоёвывать внимание. Он заговорил, будто с самого начала был частью этого круга, и тем самым не дал сэру Генри продолжать удерживать интерес Лиззи. Полковник, к его чести, не показал ни раздражения, ни удивления – лишь слегка приподнял бровь и ответил с лёгкой, почти шутливой прямотой, которая делает спор похожим на игру. Однако для меня, наблюдавшей со стороны, было совершенно очевидно, что рядом с роялем развернулась тихая перепалка – не грубая, а та самая, которую ведут мужчины, когда не могут позволить себе прямую ревность и потому прячут её за остроумием. Обе сестры Найт с улыбками наблюдали за этим маленьким столкновением и даже многозначительно переглядывались. И я, видя их взгляды, подумала, что иногда женщины считывают мужчин куда точнее, чем мужчины знают самих себя. Однако графиня Дарнли, покинутая племянником, которому, как оказалось, важнее быть возле рояля, чем возле её кресла, не выдержала такого небрежения. Сначала она просто выпрямилась – и одного этого движения уже было достаточно, чтобы слуги насторожились, а воздух в зале стал чуть более плотным. Затем она произнесла громким, недовольным голосом: – Фицуильям! Я желаю быть посвящена в содержание вашего разговора. Мне пришлось прикусить губу, чтобы не улыбнуться: графиня требовала участия не потому, что ей было интересно, о чём говорят молодые люди, а потому, что её раздражало само существование разговора, в котором она не является центром внимания. Мисс Джейн, однако, проявила больше дерзости, чем можно было ожидать от женщины без титула, потому что она улыбнулась, прикрыв сие действо склонённой головой, и тут же, словно не расслышав слова хозяйки, положила пальцы на клавиши и начала играть новый романс, наполнив зал музыкой так быстро, что леди Эмме буквально не оставили пространства для ответа. Это было сделано с такой невинной естественностью, что формально придраться было нельзя: ведь разве можно сердиться на девушку, которая играет на вечере? И так хорошо играет. Графиня, однако, была не из тех, кого легко остановить. Она поднялась, подошла ближе к роялю и, немного послушав игру – ровно столько, чтобы показать, что она снизошла до музыки, снова вполголоса заговорила с Фицуильямом, наклоняясь к нему так, будто давала важное наставление. Мистер Рассел, вынужденный теперь одновременно быть и участником «молодёжного круга», и послушным племянником, отвечал коротко и почтительно, и я ясно увидела, как его лицо снова стало ровным, холодным, без признаков ревности, будто все эмоции он оставил где-то далеко. Когда же исполнение закончилось, леди Эмма, не упуская возможности вернуть себе власть над вниманием зала, заявила тем тоном, которым выносят приговор вещам и людям: – Да, вы играете и поёте весьма недурно… однако вам недостаёт вкуса, – она сделала паузу, которая нужна не смыслу, а эффекту, и продолжила уже с явным удовольствием от собственных слов: – Вкуса, которым отличается Айви. Вот из моей дочери вышла бы превосходная исполнительница, если бы только ей позволяло здоровье. И в этой фразе было всё: и привычное возвышение своей семьи над остальными, и неизменное напоминание о болезненности мисс Блай, которое служило одновременно оправданием и оружием, и то самодовольное право леди Эммы оценивать чужие таланты так, будто таланты вообще существуют лишь для того, чтобы подтверждать её собственное превосходство. Леди Эмма ещё какое-то время оставалась стоять в «молодёжном кругу», словно нарочно желая показать, что даже там, где люди пытаются хотя бы на миг забыть о рангах, вкусах и покровительстве, она всё равно остаётся центром, судьёй и мерилом приличий. И, пользуясь своей властью хозяйки дома – и, что куда важнее, властью самой титулованной особы в этом обществе, сопровождала каждое последующее исполнение – и дуэты, и сольные песни – едкими замечаниями, которые, будучи произнесёнными ласковым голосом, всё равно оставались уколами. Она комментировала манеру игры барышень так, будто речь шла не о музыке, а о неправильно расставленных слугах. Леди придиралась к выбору репертуара, словно девушки нарочно старались её оскорбить тем, что выбрали романс, который ей казался слишком простонародным. Она произносила слова «вкус» и «высокий вкус» с таким наслаждением, будто это были не понятия, а личные регалии, которыми графиня вправе размахивать перед лицами всех остальных. И разумеется, при каждом удобном случае – даже когда это было совершенно не к месту – она поминала собственную дочь, возвышая её то сравнением, то намёком, то якобы невинной жалобой на здоровье мисс Блай, которое, по мнению графини, мешает миру увидеть «настоящий талант». Так что всякий раз получалось одно и то же: как бы ни старались Лиззи и мисс Джейн, как бы ни звучали их голоса, графиня неизменно возвращала разговор к Айви – будто развлечением вечера было не их пение, а очередная публичная демонстрация превосходства её семьи. Сёстры Найт выслушивали всё это с непоколебимым спокойствием, которое сначала показалось мне просто хорошим воспитанием, но вскоре стало напоминать что-то иное – молчаливое умение выдерживать удары, что приобретают люди, слишком долго находящиеся в положении зависимом, когда любое возражение лишь ухудшает ситуацию. И странный блеск в их глазах – особенно у мисс Джейн – выдавал не сломленность, а напряжённую внутреннюю решимость, будто они, слушая графиню, мысленно записывали каждую её фразу в какой-то невидимый счёт, который однажды должен будет быть оплачен. Лиззи тоже улыбалась – и поначалу эта улыбка была живой, почти весёлой, потому что музыка и новая подруга ещё держали её в лёгком настроении, которого она так давно была лишена. Но с каждым новым замечанием графини эта улыбка становилась всё более натянутой, словно нить, которую довели до предела. Я видела, как у Лиззи напрягаются уголки губ, как в глазах появляется холодок, как она всё чаще делает короткие вдохи, которыми люди удерживают раздражение, чтобы не выплеснуть его наружу. Наконец, когда уже прозвучало несколько романсов и дуэтов и казалось, что леди Эмма намерена сопровождать нас своими «наставлениями» до самого рассвета, мисс Кассандра – с вежливой решимостью, которая выглядит как забота, а на деле является спасением – заявила, что барышням следует немного отдохнуть. И, произнеся это, она словно поставила точку, после которой даже графиня не могла настаивать, не показав себя окончательно жестокой. Леди Эмма, однако, не собиралась терять власть над вечером – лишь сменила форму этой власти. Она тут же потребовала принести столики для игры в карты, затем, не давая никому времени подумать о том, хочется ли им вообще играть, утащила с собою обоих племянников, словно они принадлежали ей так же, как её кресла и канделябры, и, надо признать, молодые люди послушно двинулись вслед за хозяйкой, потому что почти все в этом доме привыкли идти туда, куда указывает графиня Дарнли. Остальные гости, впрочем, тоже были не против подобного развлечения – возможно потому, что карты обещали меньше унижений, чем музыка под её комментариями. Туда же направилась и леди Элизабет, уже заметно отдохнувшая. И я, убедившись, что она не нуждается во мне в эту минуту, со спокойной совестью вернулась к сестре. Лиззи, видимо, расслабилась, как только графиня отошла от рояля: в её плечах появилось больше свободы, голос стал спокойнее, и она снова смогла говорить с сёстрами Найт так, как это делают не на виду у судьи, а в кругу своих. Они уже чувствовали себя подругами – и это было видно по мелочам: по тому, как Джейн без стеснения брала Лиззи под руку, по тому, как Кассандра улыбалась ей уже не «вежливой» улыбкой, а настоящей, по тому, как разговор переходил на довольно личные темы. Девушки обменялись адресами, обещая друг другу постоянно писать, и я, наблюдая, как Лиззи аккуратно выводит на карточке имя и место, вдруг подумала, что в этом мире, где женщины так легко выбраковываются обществом, письма иногда становятся единственной нитью дружбы, способной удержать человека от одиночества. Весну мисс Кассандра и мисс Джейн должны были ещё пожить у брата – в Годмершем-парке, совсем недалеко отсюда; а вот летом, как они полагали, им, скорее всего, придётся уехать к отцу в Гэмпшир, где, вероятно, всё будет куда тише и куда однообразнее, чем здесь, в Кенте, но, возможно, и менее унизительно, потому что там не будет графини Дарнли, способной одним замечанием превратить музыку в повод для насмешки. Барышни были явно довольны новым знакомством и этой внезапно родившейся дружбой – и, что особенно меня тронуло, видно было: несмотря на все пережитые унижения, в их сердцах существовало убеждение, что даже в доме, где всё устроено так, чтобы напомнить женщине о её слабости, можно всё-таки найти то, что делает её сильнее: союзницу, смеющуюся над теми же глупостями, понимающую без слов и готовую написать тебе письмо, когда станет слишком скучно. Почти сразу после праздничного ужина, едва последние блюда были убраны со стола, подали карету, и жители пасторского домика наконец получили возможность покинуть столь «гостеприимный» Чилхем Холл. Я не могу сказать, что отъезд сопровождался какими-то великими прощальными речами: графиня, разумеется, позволила себе несколько слов; мистер Рассел поклонился со сдержанной корректностью, полковник Спенсер успел бросить Лиззи короткую улыбку, а мисс Кассандра и мисс Джейн, обнявшись с Лиззи почти по-дружески, ещё раз повторили своё обещание писать. Но больше всего меня удивило другое. На обратном пути Чарльз молчал. Он, который обычно способен был превратить любой шаг по парковой аллее в гимн остеклению окон, а любой обед у графини – в бесконечную литанию благодарностей и восторгов, на этот раз не стал восхвалять свою патронессу, не начал привычных рассуждений о «великодушии» леди Эммы и том, каким «поистине благородным» было её обращение с гостями. Странно, но даже его язык, обычно движимый тщеславием и поклонением, словно застыл. И, глядя на его профиль в свете каретного фонаря, я ловила себя на почти недоверчивой мысли: неужели даже в его недалёком мозгу что-то повернулось в правильную сторону? А может быть, Мария мягко, терпеливо, но непреклонно успела нашептать ему ещё там, в Чилхем Холле, о не совсем подобающем поведении леди Эммы, и он, привыкший считать графиню совершенством, оказался слишком ошарашен этим открытием? Как бы то ни было, молчание Чарльза стало для нас почти подарком. Оно дало возможность всем – и Марии, уставшей от роли «почтительной протеже», и Лиззи, которая лишь теперь позволила себе тихо посмеяться над едкими замечаниями графини, и мне, которая, признаться, чувствовала странное облегчение, будто сняла с плеч тяжёлый плащ чужих ожиданий, – спокойно добраться до дома, слушая не восхищённые речи, а привычный стук колёс по дороге, шелест деревьев в ночном воздухе и собственные мысли. Когда карета подъехала к нашему скромному пасторскому домику и слуга открыл дверцу, я ступила на землю с таким чувством, будто возвращаюсь не просто под крышу, а в место, где можно хотя бы на несколько часов перестать быть «воспитанной барышней» и снова стать собой – пусть даже собой усталой, раздражённой и всё ещё зависимой от чужой воли. Глава 24 Видимо, желая дать нам с Лиззи возможность прийти в себя после столь впечатляющего празднования Пасхи в Чилхем Холле, где веселье сопровождалось колкими замечаниями, на следующее утро Мария, едва мы успели позавтракать, поспешила увести мужа из дома. Чарлз, разумеется, охотно подчинился этой инициативе – не потому, что понимал необходимость отдыха для женских нервов (о нет, в этом он вряд ли был способен проявить тонкость), а потому, что «дела в приходе» и возможность проявить себя в роли пастора были для него столь же приятны, как для ребёнка новая игрушка. Нужно было раздать крестовые булочки нуждающимся, преподнести праздничные корзинки более солидным прихожанам – тем, кто умеет благодарить так, чтобы это потом принесло прибыток, да и самим получить пасхальные подарки, без которых сельская Англия не мыслит подобных праздников. И когда Мария с мужем, прихватив корзины и неизбежный список «кому, сколько и в каком порядке», наконец уселись в шарабан и направились в деревню, в пасторском домике воцарилась редкая тишина. Я могла бы, как обычно, уйти на дальнюю прогулку в парк, где деревья и дорожки служили мне убежищем в последнее время, однако в этот день мне отчего-то захотелось спокойно посидеть на природе. Так что я, пользуясь хорошей и солнечной погодой, благодаря которой сад начинал понемногу оживать после зимней сырости, направилась в небольшую беседку, спрятанную за тисовыми кустами. Это была простая деревянная постройка с чуть облупившейся краской и скамьёй внутри, но для меня она казалась настоящим сокровищем именно потому, что вокруг было то, чего мне так не хватало в Лондоне: зелень, тишина, ощущение воздуха, не смешанного с дымом. Я сидела там и думала о поместье Стонтонов, о его саде, о тех днях, когда я только очнулась в этом теле… Сколько у меня тогда было планов… И в этих мыслях было столько тоски и утешения одновременно, что я позволила себе на минуту закрыть глаза, словно пытаясь удержать это ощущение. И именно тогда – когда я уже почти растворилась в тишине – заметила движение у дома. По дорожке, ведущей к пасторскому домику, шёл мистер Рассел. Один. И, что ещё важнее, он меня явно не замечал. Инстинктивно – и, признаюсь, с неприличным любопытством, я спряталась так, чтобы меня не было видно, и, воспользовавшись тем, что окно гостиной было открыто, стала наблюдать. В комнате у окна сидела Лиззи. Она писала письмо, скорее всего для Джейн. Сестра встрепенулась от звука колокольчика так резко, будто её застали за чем-то запретным. Она быстро припрятала бумаги, и в миг, когда она закончила это делать, служанка провела в комнату мистера Рассела. Он вошёл со сдержанной учтивостью, которая не предполагает близости, но и не допускает фамильярности. Я ясно увидела по едва заметному движению его бровей, по краткому замедлению шага, что он был весьма удивлён, не найдя в гостиной никого, кроме Лиззи. Очевидно, он ожидал увидеть как минимум семейство Пауэр в полном составе, возможно, даже меня, если ему вдруг пришло в голову, что «вежливо» было бы вспомнить и других сестёр. Они какое-то время сидели друг напротив друга. Сцена выглядела почти странно: Лиззи – всегда живая, склонная наполнять пространство разговором – теперь держалась осторожно и немного напряжённо, словно не понимала, что именно должен означать этот визит. А мистер Рассел – обычно молчаливый и холодный – говорил что-то, потому что его губы двигались, а Лиззи отвечала, иногда склоняя голову, иногда нервно улыбаясь, но всё это происходило слишком далеко от моего шпионского «гнезда», чтобы я могла разобрать хоть одно слово. Я видела лишь жесты – сдержанные, почти официальные: иногда Лиззи разводила руки, будто объясняя что-то; иногда мистер Рассел слегка наклонялся вперёд, словно хотел подчеркнуть важность сказанного; и всё это происходило без улыбок, без той лёгкости, которая была вчера с полковником. Наконец мистер Рассел поднялся. Он поклонился – вежливо и церемонно – и вышел, не задержавшись у двери и не бросив взгляд в сторону сада, видимо, даже не подозревая, что за тисовыми кустами есть беседка, а в ней сидит наблюдающая за ним девица. Лиззи же, оставшись одна, подошла к окну и некоторое время смотрела ему вслед со странным недоумением. Потом вернулась к столу, вытащила припрятанные бумаги и снова взялась за перо. И я, всё ещё сидя в укрытии, пыталась вспомнить ненавистный сюжет. Только что увиденная встреча никак не походила на объяснение в любви. В беседе этих двоих не было надрыва, хоть каких-то эмоций. Сестра была всего лишь удивлена неожиданным визитом, но никак не ошарашена объяснением. Так что я пыталась воскресить в памяти, когда именно это должно произойти. К счастью – и я, признаться, была за это почти благодарна Провидению, ибо мне вовсе не хотелось самой поднимать столь щекотливую тему, как мои навыки выслеживания, – вернувшаяся после обеда Мария сама спросила у Лиззи о визите, потому что служанка, конечно же, не могла удержаться от того, чтобы не сообщить хозяйке дома о столь необычном событии: в сельской жизни, где новости порой редки, даже один неожиданный гость, а тем более такой, становится поводом для разговоров. Мария задала этот вопрос будто между прочим, с мягкой улыбкой, но с внимательным взглядом, стараясь не упустить ни одной подробности. – К нам заходил мистер Рассел, – произнесла она, как бы случайно поправляя ленту на рукаве, – и я, признаться, удивилась… он приходил один… В её голосе я уловила нечто большее, чем простое удивление: Мария – несмотря на свою кротость – слишком хорошо знала законы света, чтобы не насторожиться, если молодой джентльмен появляется в доме пастора без всякого официального повода. И потому почти сразу, едва Лиззи подтвердила, что визит действительно был, Мария, понизив голос, добавила с многозначительным выражением, какое бывает у сестры, которая уже успела побыть замужем и потому считает себя чуть более опытной в сердечных делах: – Неужели… он обратил на тебя внимание, сестричка? Лиззи вспыхнула, но, к чести её, взяла себя в руки так же быстро, как и утром спрятала бумаги, и ответила Марии с недоумением. Она рассказала – и делала это с лёгким оттенком насмешки, которым прикрывала собственное смущение, – что разговор их был столь сух и холоден, что никакая романтическая фантазия не могла бы выжить среди этих фраз. Что мистер Рассел, по её словам, говорил о вещах общих, почти официальных, словно он беседовал не с молодой девушкой, а с каким-нибудь управляющим по поводу хозяйственных мелочей. Так что они обе довольно быстро пришли к выводу: господину, вероятно, было просто скучно с утра. – И раз он пришёл один, – добавила Лиззи, пожав плечами, будто речь шла о визите почтальона, а не племянника графини, – значит, сэр Генри тоже был занят. Так что мистер Рассел, должно быть, просто пытался развеять скуку – видимо, надеясь застать здесь всё пасторское семейство разом и найти общество… а вместо этого нашёл лишь меня и явно не знал, о чём со мной говорить. Мария, выслушав это, вздохнула. Тут было смешано и облегчение, и лёгкое разочарование, потому что даже самые спокойные женщины иногда не прочь увидеть в жизни маленькую интригу, особенно если она может оживить монотонность сельских дней. Однако она не стала настаивать и лишь заметила, что, возможно, мистер Рассел действительно ожидал застать Чарлза. И чуть позже, когда и Чарлз узнал о случившемся посещении – а он, разумеется, узнал, потому что в его доме даже тень события никогда не оставалась без обсуждения, – он, к моему удивлению, подтвердил именно эту мысль с таким самодовольным видом, словно визит мистера Рассела мог быть объяснён лишь одним достойным поводом: желанием пообщаться с кузеном. – Ах! – воскликнул он, развивая эту идею с привычной уверенностью человека, который считает себя значительнее, чем он есть. – Разумеется! Он приходил ради меня. Мы ведь беседовали вчера… и, вероятно, он хотел продолжить разговор. Жаль, что меня не было дома. Мария, взглянув на мужа, ничего не сказала, но мне показалось, что в глубине её улыбки мелькнула мысль: иногда мужчины объясняют себе поступки других мужчин так, как им удобнее всего, и чем меньше у них ума, тем увереннее они уверяют себя, что все причины на свете непременно вращаются вокруг них. И, словно бы в подтверждение самоуверенности Чарлза, на следующее утро мистер Рассел вновь посетил наш маленький пасторский домик и даже удостоил его хозяина несколькими учтивыми фразами. Этот визит был столь же аккуратен, столь же правильно выверен и столь же сдержан по форме, что мог бы показаться обыкновенной «вежливостью соседей», если бы не одно обстоятельство, слишком явное, чтобы его игнорировать. На этот раз он прибыл не один, а в сопровождении сэра Генри. И поначалу это можно было бы принять за простую случайность – что два джентльмена, принадлежащие к одному кругу и проживающие под одной крышей в Чилхем Холле, решили совместить прогулку с визитом, – если бы подобные посещения не стали повторяться изо дня в день с той настойчивостью, которую невозможно объяснить одной лишь скукой. Очень скоро эти визиты сделались почти ежедневными, и меня, признаться, начала забавлять (а временами и тревожить) их странная регулярность: мужчины приходили то совместно, то врозь, будто проверяя, какой именно состав гостей произведёт более естественное впечатление. Иной раз они являлись с утра, иной раз ближе к полудню, а порою – как будто нарочно – появлялись в такие минуты, когда в доме ещё пахло завтраком, и мы не успевали подготовиться ни внешне, ни внутренне, чтобы снова играть роли вежливых слушателей. Часто мужчины встречались уже за столом в маленькой гостиной Роулинг-хауса – нашей скромной гостиной, которая при всём своём уюте совершенно не была предназначена для того, чтобы ежедневно принимать племянников графини. А пару раз – что было особенно примечательно – их сопровождала сама леди Эмма. Это обстоятельство окончательно лишало визиты всякого оттенка случайности, потому что графиня не относится к тем женщинам, которые совершают лишние движения без причины, и уж тем более – к тем, кто ездит с визитом ради одного лишь удовольствия пить недорогой чай. Нет, появление графини означало всегда одно: ей донесли, куда именно с утра отлучаются её племянники, и она сочла необходимым лично убедиться в «чистоте» таких посещений, словно пасторский домик мог быть местом тайных интриг, требующим её надзора. Прибывая к нам, она держалась так, будто оказывает милость своим присутствием, однако я видела, как её взгляд – быстрый, оценивающий, никогда не расслабленный – скользит по лицам, по позам, по расстояниям между людьми, и как она отмечает всё: кто кому улыбается, кто на кого смотрит дольше положенного, кто слишком быстро отводит глаза, а кто слишком взволнован. Как и прежде, на праздничном обеде, полковник Спенсер оставался приветлив и разговорчив, словно его создали именно для того, чтобы в любой гостиной было тепло и живо: он говорил легко, смеялся вовремя, умел задать вопрос так, что на него приятно было отвечать, и постоянно находил способы вовлечь Лиззи в беседу – то спросив её мнение о книге, то попросив поделиться впечатлениями о Лондоне, то вспомнив какую-нибудь забавную историю так, чтобы она неизбежно вызвала у неё улыбку. И Лиззи действительно улыбалась – сначала осторожно, потом всё более открыто, и в этих эмоциях было столько радости, что я невольно вспоминала: как мало требуется, чтобы снова поверить, будто мир может быть добр. Мистер Рассел при этом, напротив, почти всегда смотрел на всё происходящее молча. Он сидел чуть в стороне, изредка вставлял несколько слов – коротких, будто выверенных заранее, – и снова замолкал, позволяя полковнику заполнять пространство своим присутствием. Но самое примечательное заключалось не в его молчании, а в том усилии, с которым он, казалось, заставлял себя не смотреть туда, куда его взгляд тянуло неизбежно. Потому что, как бы Фицуильям ни пытался казаться равнодушным, как бы ни делал вид, что его внимание распределено равномерно между всеми присутствующими, он всё равно то и дело возвращался глазами к Лиззи, а потом почти резко отводил взгляд, будто боялся выдать себя одним лишним мгновением. Я это прекрасно замечала. И, думаю, Мария тоже. Потому что с каждым новым визитом она всё чаще смотрела на мистера Рассела со странным выражением лица, в котором смешивались настороженность и тихое женское понимание, словно она вдруг начала видеть в этих «вежливых утренних посещениях» не просто скуку молодых джентльменов, а нечто куда более опасное. Честно говоря, все эти «страдания» Фицуильяма – его молчаливая напряжённость, тщательно отводимые взгляды, нелепая, почти подростковая борьба с собственными чувствами, которые он, как человек крайне хладнокровный, пытался скрыть, – начали раздражать меня куда сильнее, чем я готова была признать вслух даже самой себе. И хотя по сюжету я помнила, что всё будет хорошо, видеть, как взрослый мужчина превращается в гротескного мученика из-за одной лишь улыбки Лиззи в сторону полковника, вместо того чтобы объясниться, действительно раздражало. Зачем тогда приходить сюда вообще? И потому, как только я слышала с утра шум приближающихся шагов или видела из окна фигуры, я всё чаще выбирала одно из двух: либо уходила на прогулку – не в дальний парк, где обычно прятала слёзы, а просто в сад или к краю дорожки, чтобы не участвовать в очередном спектакле утренней учтивости, либо, если погода была слишком сырой и ветер слишком холоден, пряталась на кухне, где, к счастью, можно было выглядеть занятой и даже полезной. На кухне я старательно «экспериментировала» и, должна признаться, слово это употребляла с особым удовольствием. Да и где, как не здесь, среди тёплого пара и запаха корицы, я могла забыть о том, что в гостиной снова сидят люди, для которых любое чувство превращается в игру взглядов и недомолвок. Чарлз, к моему удивлению, довольно быстро перестал возражать против этого моего «попрания устоев». Если в первые дни – ещё до Пасхи – он поглядывал на меня с назидательной пасторской строгостью, которой мужчины любят прикрывать собственные предрассудки, и мог позволить себе замечание о том, что «юной леди не пристало проводить столько времени среди прислуги», то теперь он замолчал. И не потому, что в нём вдруг пробудилось понимание или уважение к моему хобби, а потому, что он уже успел оценить мои кулинарные «шедевры» – те самые, которые, к его несчастью, действовали на него сильнее любых нравственных наставлений. Он, впрочем, и раньше помнил их – ещё по тому времени, когда гостил в поместье Стонтонов и обручался с Марией: тогда, в Хартфордшире, он не раз говорил о моих блюдах с восторгом, который, вероятно, считал свидетельством собственной утончённости; но там он мог позволить себе и похвалы, и лёгкое морализаторство одновременно, потому что не боялся остаться без пирога. Здесь же – в Кенте, где кухня принадлежала Марии и где я могла в любой миг «случайно» отказаться от экспериментов, – он сделался осторожнее. Распробовав гастрономические изыски, выходившие из-под моих рук, он предпочёл не спорить, рискуя лишиться их; и я даже ловила себя на ехидной мысли, что, если бы все реформы в обществе можно было продвигать так же просто, через хорошие блюда и удачный соус, Англия давно стала бы куда более разумной страной. Один раз, правда, он всё-таки попытался проявить инициативу – и эта попытка едва не стоила ему душевного спокойствия на целый день. После одного особенно удачного «эксперимента» – кажется, это были маленькие миндальные пирожные с цедрой, которые я приготовила, чтобы отвлечься от визитов и не думать о своей лавке, Чарльз, раскрасневшийся от удовольствия и, очевидно, решивший, что такая радость должна быть разделена с миром, осторожно заметил, что было бы «как нельзя кстати» порадовать этим леди Эмму. Он произнёс это так, будто делает мне честь, предлагая показать моё мастерство самой графине, и, возможно, ожидал, что я вспыхну от благодарности и тут же начну укладывать пирожные в корзинку с лентами. Вместо этого во мне поднялось такое почти животное возмущение, что я, не успев даже облечь его в приличные слова, зашипела на него – и, смею признаться, в нём было куда больше правды, чем в любой светской улыбке. Мне кажется, я действительно выглядела в тот миг так, будто готова выцарапать ему глаза и совершенно забыть о своём аристократическом положении, потому что Чарльз отшатнулся, моргнул, и в его взгляде мелькнул настоящий испуг – не учтивый страх перед неуместностью, а простая человеческая тревога: вдруг эта полоумная девица сейчас бросится на него с ножом для чистки яблок. С тех пор он больше подобного не предлагал. И каждый раз, когда я замечала, как он, войдя на кухню, вдыхает запахи и тут же становится необычайно кротким, я думала с сухой усмешкой: пусть мужчины и любят говорить об «устоях» и «порядке», но иногда достаточно одного хорошего блюда, чтобы эти устои замолчали и уступили место самому древнему закону на свете – желанию не лишиться того, что доставляет удовольствие. Глава 25 В один из дней я по привычке, едва завидев приближающегося по дорожке сэра Генри, поспешила «спастись» на кухне, словно там можно было спрятаться от раздражения, усталости и всё не наступающей развязки сюжета. Марии с Чарлзом, к счастью или к несчастью, не было дома: они ушли по приходским делам, и пасторский домик, обычно полный их разговоров о будущем потомстве и мелких хлопот, вдруг сделался слишком тихим для того, чтобы в нём происходило что-то важное. Сэр Генри был принят Лиззи в гостиной – и поначалу я решила, что раз он пришёл, то, как обычно, останется там надолго. Полковник Спенсер умел говорить легко, улыбаться, чтобы это казалось дружелюбием, а не ухаживанием, и, главное, умел заставлять сестру оживать. Однако на этот раз их тет-а-тет, к моему удивлению, не продлился долго. Заметила я это совершенно случайно, выглянув из кухонной двери, когда передавала служанке указания: полковник уже выходил из дома. Я подумала тогда, что, вероятно, он просто вспомнил о каком-то деле или же, напротив, решил не злоупотреблять гостеприимством дома, в котором нет хозяйки. И, желая хотя бы немного порадовать сестру и сгладить разочарование от ухода столь приятного ей гостя, решила принести в гостиную тарелку пирожных – маленьких, ещё тёплых, которые так хорошо действуют на настроение и почти всегда заставляют людей улыбнуться. И вот, держа эту тарелку, я вышла из кухни и встретила Лиззи, выбегающую на улицу. Она пронеслась мимо меня так быстро, что я даже не успела окликнуть её, и лишь увидела мельком её лицо – бледное, с натянутыми губами и глазами, в которых блестели слёзы, ещё не успевшие высохнуть. Она уже на ходу накидывала плащ, будто боялась, что если задержится хоть на минуту, то не выдержит и расплачется прямо в доме. Я стояла с тарелкой в руках – нелепо, почти комично – и несколько секунд не могла понять, что происходит, потому что сестра была довольно сдержанной и умела себя контролировать. Разумеется, первым моим порывом было броситься за ней. Но, подумав более рассудительно, чем бывает обычно в первые минуты происшествия, я расспросила прислугу, которая, как всегда, видит больше, чем думают хозяева, и замечает всё лучше, чем хотелось бы. Служанка, отвечая осторожно, но всё же достаточно ясно, сообщила мне, что сразу после ухода джентльмена Лиззи вышла из гостиной с заплаканными глазами, на ходу вытирая лицо, будто пыталась стереть сам факт слёз. Что она не сказала ни слова, быстро оделась и ушла, не взяв ни шляпки, ни книги – ничего, что обычно берут на прогулку. Сердце у меня сжалось. Это что вообще такое было? По сюжету вроде объяснение полковника о невозможности жениться на ней сестра должна была воспринять спокойно. Неужели произошли изменения? Только этого мне не хватало! Я уже собиралась идти искать Лиззи – ведь парковые дорожки здесь хоть и спокойнее, чем лондонские улицы (а тех мне хватило в достатке), но печаль, как я знаю, не выбирает безопасных мест. Однако именно в этот момент вернулась Мария с мужем, и вместе с ними в дом ворвалась привычная суета, которая никогда не даёт человеку спокойно подумать. Чарлз в своей обычной манере не дал мне вставить и слова – он вошёл, громко приветствуя всех, расспрашивая слуг, что делали без него, и тут же, словно это было самое важное событие дня, сообщил, что к вечеру нас ждут в Чилхем Холле, ухватывая по пути с тарелки манящее его пирожное. Он говорил так, будто приглашение графини – это не обязанность, а благословение, и даже не заметил, что мои руки с тарелкой слегка дрожат, а мысли совсем не там, где он ожидает. И когда кузен потребовал уже начинать собираться, с деловой поспешностью, которая делает человека особенно невыносимым, я лишь сухо сообщила, что Лиззи гуляет. Это было всё, что я могла сказать, не выдав тревоги. Лиззи вернулась через час. Она вошла так тихо, что внизу, очевидно, никто даже не заметил её прихода: Мария не прибежала в комнату с вопросами, слуги не зашептались громче обычного – и я подумала, что, возможно, Лиззи нарочно выбрала этот способ вернуться, чтобы избежать чьего-либо внимания. Её глаза были покрасневшими, как после долгих слёз, а лицо – слишком спокойным, словно она решила больше не показывать боли. Когда я сказала ей, что вечером нам следует идти к графине, Лиззи посмотрела на меня так, будто я сообщаю ей не о визите, а о казни, и с резкостью, которой она обычно не позволяла себе в разговоре с родными, заявила, что больна. – Я не пойду, – произнесла сестра, и голос её дрогнул, хотя она и пыталась придать ему твёрдость. – Теперь твоя очередь, Элис, выполнять долг аристократки и идти на ненавистный ужин. – В этих словах было столько усталости, что мне стало страшно за неё саму. Чарлз, разумеется, узнав об этом, попытался протестовать. Он говорил громко, возмущённо, как человек, которому невыносимо, что его планы нарушают, и даже, в порыве своего пасторского энтузиазма, грозился «поставить болящую на ноги молитвой», будто молитва – это палка, которой можно погнать женщину на обед к графине. Но Мария – уже умеющая смягчать «безумие» своего мужа – мягко увела его из комнаты, сказав что-то вполголоса, и по её взгляду я поняла: она тоже видит, что дело не в простуде и не в капризе. Когда Мария вернулась, то посмотрела на Лиззи внимательнее и спросила тихо и без нажима только одно: – Тебе нужна компания, дорогая? Или Элис может ехать с нами в Чилхем Холл? Лиззи, не глядя на неё, покачала головой. – Я останусь дома одна, – сказала она так, будто одиночество было единственным лекарством, которое готова принять. Всю дорогу в Чилхем Холл Чарлз, устроившись в карете с видом, будто он не едет в гости, а совершает важный государственный визит, не умолкал ни на минуту и всё бухтел – именно бухтел, потому что его речи не имели разнообразия, – о том, что леди Эмма непременно будет недовольна отсутствием Лиззи, которая, по его словам, «так удачно развлекала» графиню своим пением, тогда как я, Элис, упорно отказываюсь это делать, словно сие есть обязательная часть моего воспитания, а не то, что должно исходить из желания, настроения и, главное, уважения к самой себе. Он говорил об этом с таким удручённым видом, будто простуда Лиззи – если уж он решил считать её простудой – была не её бедой, а его личным неудобством, которое нарушает порядок вечера и, ещё хуже, может бросить тень на его собственное положение при дворе покровительницы. И в каждом его слове слышалась странная, упрямая вера, что настроение графини важнее всякой человеческой слабости, ведь если леди Эмма чем-то недовольна, то виноваты всегда те, кто осмелился вызвать подобное чувство. Конечно, думала я, глядя в окно на ещё влажные после дождей дорожки и молодую зелень, которая уже пробилась сквозь серость весны, мне бы тоже хотелось, чтобы графиня была довольна… если сие довольство хоть раз зависело от чего-нибудь, кроме её собственного самовеличия. Однако я и появляться в Чилхем Холле стараюсь как можно реже, потому что представители этого семейства и так ежедневно являются в Роулинг-хаус, будто пасторская гостиная – их частная приёмная, а мы – удобное развлечение на время весенней скуки. И к слову сказать, в последний раз они чем-то довели Лиззи до слёз. Эта мысль была столь неприятна, что я почти физически ощутила, как мне хочется повернуть карету обратно и объявить, что никакая вежливость не стоит того, чтобы снова сидеть под пристальным взглядом графини и смотреть на павлиньи игры её племянников... Но, разумеется, я молчала, потому что спорить с Чарлзом – всё равно что спорить с дождём: он льёт и льёт, а ты только мокнешь. Однако к радости самого кузена – и к моему немалому удивлению, ибо я была уверена, что графиня непременно уцепится за отсутствие «певчей птички» как за повод уколоть нас ещё глубже, – отсутствие сестры, похоже, совершенно не повлияло на настроение леди Эммы. Она встретила нас всё тем же своим величественным образом, сидя так, будто кресло – это трон, и даже не поднялась, видимо, не посчитала более нужным. Лишь кивнула, чтобы показать приличие и превосходство. И, что было особенно странно, она, кажется, и не заметила отсутствия Лиззи – или, по крайней мере, не сочла нужным отметить его вслух, как будто одна сестра Стонтон легко заменяется другой, словно речь идёт не о живых людях, а о предметах: вот прежнюю вазу убрали – поставьте другую, лишь бы стояло что-нибудь на столике и заполняло пустоту. Она наслаждалась общением с племянниками, и по тому, как оживлялись её глаза, когда она обращалась к ним, как смягчался (насколько вообще мог смягчиться) её голос, как охотно она позволяла им находиться рядом, мне стало почти неловко от мысли: если её истинная радость – в них, то зачем же вообще было приглашать жителей пасторского домика? Зачем нужны мы, если не для того, чтобы создавать фон, на котором графиня может выглядеть ещё значительнее и ещё более благосклонной к своим любимцам? И всё же, при всём равнодушии леди Эммы к отсутствию Лиззи, сами племянники, напротив, обратили на это отсутствие слишком пристальное внимание, чтобы оно могло быть простым дружеским интересом. Они то и дело поглядывали на нас – полковник Спенсер с привычной любезностью, мистер Рассел со сдержанностью, которая скрывает не равнодушие, а куда более опасное чувство, – и несколько раз, когда Мария оказалась рядом, они расспрашивали её о Лиззи: где она, почему не приехала, не больна ли, не случилось ли чего-то. Мария отвечала им, не делая из происходящего тайну, не будучи, правда, уверенной, что поступает правильно: осторожно, общими словами, с улыбкой. И я видела, как полковник, услышав эти ответы, чуть хмурился, будто ему не понравилась неопределённость, а мистер Рассел становился ещё молчаливее, словно в нём что-то внутренне напрягалось. Перед ужином леди Эмма, как и следовало ожидать, снова потребовала музыки. Поскольку Марии было тяжело – она уставала быстрее, чем хотела признавать, – а я и не собиралась петь ради развлечения графини, за рояль пришлось сесть миссис Джонсон, которая, как верная стражница мисс Блай, всегда находилась рядом и, кажется, была готова сделать всё, лишь бы хозяйка дома не почувствовала ни малейшего неудобства. Миссис Джонсон играла аккуратно, правильно, но без души – так, как играют те, кто хочет не произвести впечатление, а избежать порицания. И полковник, по привычке разместившись возле рояля, слушал внимательно и даже с выражением лица, что должно было показать, как он ценит музыку. Хотя, подозреваю, в этот раз ему было куда труднее наслаждаться мелодией, когда мысли его явно были заняты отсутствием нужной девушки. А вот Фицуильям Рассел… исчез. Я заметила это не сразу, потому что в Чилхем Холле все передвигаются тихо: слуги же вообще бесшумно, как призраки. Но когда я, устав делать столь заинтересованный вид, слушая довольно посредственное исполнение, которое упорно хвалилось графиней, оглянулась, то поняла: мистера Рассела нет ни возле рояля, ни у камина. Да и вообще в пределах гостиной. Правда, исчезновение мистера Рассела оказалось недолгим, и потому, когда подали ужин и мы, следуя за слугами, перешли в столовую, тот появился на своём месте, как будто и не исчезал, – напротив леди Эммы. Графиня, разумеется, тут же это заметила. Она поглядывала за ним с вниманием, каким наблюдают не за племянником, а за собственностью, которая внезапно начала вести себя не по правилам: взгляд её то задерживался на его лице, то скользил по его рукам, по тому, как он держит приборы, по тому, как наклоняет голову, – и, хотя она ничего не сказала, я почти слышала её молчаливый вопрос, который не произносится вслух только потому, что у леди Эммы достаточно гордости, чтобы не срывать своё раздражение на родственника при посторонних. Однако самым странным – и, пожалуй, самым красноречивым – было то, что Фицуильям и за столом продолжал вести себя так, будто его присутствие здесь является чистой формальностью: он почти не участвовал в застольной беседе, не вставлял даже тех нескольких фраз, которыми обычно поддерживают видимость общительности, не улыбался, не задавал вопросов, и если отвечал, то настолько коротко, что ответ скорее закрывал тему, чем продолжал её. Разговор же, который в подобных домах обязан течь непрерывно, чтобы хозяйка и гости не чувствовали пустоты, поддерживался почти исключительно мистером Спенсером и Чарлзом, причём полковник делал это с естественной лёгкостью, словно он действительно находил удовольствие в обществе, а кузен – с восторженным рвением, которое всегда выдавало в нём желание понравиться и быть отмеченным. Графиня же участвовала снисходительно, временами бросая замечания, которые заставляли Чарлза сиять, а полковника – улыбаться ещё шире, и вся эта беседа напоминала мне игру, где двое стараются развлечь одну, а третьему уже всё равно, выиграет он или проиграет. После трапезы музыки больше не потребовали – и это, признаться, стало единственной милостью вечера, потому что миссис Джонсон целиком уделяла внимание мисс Блай, словно боялась оставить её хоть на минуту без надзора или поддержки. И потому, когда свечи были поправлены, а слуги начали приносить столики, вечер плавно перешёл к тому развлечению, которое леди Эмма, видимо, считала самым надёжным способом удерживать людей на местах и под контролем: к карточной игре. Однако и здесь мистер Рассел, к явному удивлению, а затем и раздражению графини, повёл себя не так, как от него ожидали. Наотрез отказавшись играть, он не стал даже притворяться, что ему жаль упустить «приятное общество» или что он слишком устал для карт. Он просто сказал несколько слов – настолько сухих, что они звучали почти возмутительно, – и, отойдя в сторону, стал задумчиво смотреть в окно, не стараясь даже создать видимость приличия и участия в общем вечере. И это было по-настоящему дерзко – не словами, нет, слова его оставались учтивыми; дерзость заключалась в самом поступке, в том открытом равнодушии к правилам, которое в доме леди Эммы почти равнялось вызову. Графиня пыталась сохранить лицо. Она распоряжалась слугами, мучила Чарлза, делала замечания и даже, кажется, пыталась заставить полковника говорить ещё громче и веселее, чтобы заглушить этим молчание племянника. Но её раздражение становилось всё более заметным, и чем сильнее она старалась выглядеть спокойной, тем отчётливее проступала досада – потому что ничто не выводит из равновесия женщину, привыкшую к полной власти, как неповиновение. И потому совсем скоро – значительно раньше, чем это было бы принято, если бы вечер действительно удался, – леди Эмма вдруг предложила Марии карету. Это предложение было произнесено и обставлено так, будто она проявляет заботу о беременной женщине и о том, чтобы та не утомилась, но я слишком хорошо теперь читала оттенки её тона, чтобы поверить в подобную нежность: графиня просто хотела, чтобы мы уехали, и желательно быстро, потому что, оставшись с племянниками наедине, она могла наконец расспросить Фицуильяма «с пристрастием», не заботясь о том, как выглядят её вопросы в чужих глазах. Мария, вежливо поблагодарив, не стала спорить, потому что спорить с графиней – всё равно что пытаться удержать прилив рукой. Мы поднялись, поклонились и вышли, а я, проходя мимо окна, бросила на мистера Рассела взгляд и увидела, что он так и не обернулся – будто мир за стеклом был для него в этот вечер куда важнее всех людей в комнате. К моменту нашего возвращения в Роулинг-хаус Лиззи уже спала… или, по крайней мере, делала вид. Стояла тишина. Я поднималась, стараясь не шуметь, и медленно приоткрыла дверь нашей комнаты. Свеча на столике горела ровно, шторы были чуть раздвинуты так, чтобы в помещение проникал слабый свет луны, а сестра лежала на боку, отвернувшись к стене, с неподвижностью, которую легко принять за сон. Остановившись на пороге, я не решилась сразу войти: показалось, будто воздух в комнате пропитан её молчаливым отказом от общения. И хотя во мне поднималось желание коснуться её плеча и потребовать ответов, я всё же удержалась, ибо понимала: если человек выбирает «сон» как щит, значит, это ему сейчас необходимо. Мария, переодевшись и распустив волосы, тоже зашла к нам – тихо, без своей обычной хозяйственной уверенности, словно боялась нарушить хрупкое равновесие. Она остановилась у кровати Лиззи, чуть наклонилась, и я увидела по её лицу, что сестра мгновенно всё поняла, но… лишь тяжело вздохнула. Лиззи не пошевелилась. Она не повернула голову, не подала ни малейшего знака, что слышит наши шаги или дыхание. Видимо, не хотела даже делать вид, что заметила наше присутствие. Мария постояла ещё мгновение, а затем, не став тревожить Лиззи, так же тихо отошла. Мы с ней переглянулись, и мне показалось, что в её взгляде мелькнула та же мысль, что и у меня: вопросы можно задавать только тогда, когда человек способен их выдержать. Мария же, взяв меня за руку, сжала пальцы так крепко и одновременно так мягко, что в этом жесте было и согласие, и просьба о терпении. Мы решили дать ей отдохнуть. Дать Лиззи возможность прийти в себя – без наших настойчивых взглядов, без осторожных «Ну что же случилось?», без слов, которые иногда звучат как забота, но на деле становятся давлением. И хотя меня эта осторожность почти мучила, потому что я слишком привыкла бороться, а не ждать, всё же согласилась, понимая: иногда самое правильное, что можно сделать для любимого человека, – это оставить ему тишину, в которой он сможет снова собрать себя по частям. М-да… нужно написать отцу и молить его о возможности вернуться в Хартфордшир. Происходит какая-то чертовщина, и я не могу на неё повлиять. Глава 26 Утро началось для меня не с тихого пения птиц за окном и не с мягкой, спокойной свежести, которой радует апрель в Кенте, а с пустой кровати напротив. Со странного ощущения, когда ты, ещё не проснувшись, смотришь туда, где должна находиться сестра, и видишь пустую постель… И сердце ухает вниз. Я вскочила, накинула халат… о том, что тот едва держится на плечах, а также, что волосы растрёпаны и это на грани приличий, не думала… и первым делом огляделась. В комнате всё было в порядке, вещи не разбросаны, только на столике лежали лента и пара шпилек, видимо, сестра собиралась сама. Спустилась – почти бегом, – и, не найдя её ни в гостиной, ни на кухне, ни даже в саду у тисов, где она могла бы прятаться от разговоров, остановила первую же служанку. Та, понизив голос, сообщила мне, что мисс Лиззи ушла ещё на рассвете. Что одета она была так, словно выходила на долгую прогулку, и что, уходя, просила передать нам, чтобы мы не волновались: с ней всё хорошо, просто ей необходимо побыть одной. Меня это, признаюсь, не успокоило. Напротив – очень не понравилось. Потому что «побыть одной» – это прекрасная фраза, когда речь идёт о желании прогуляться по саду или посидеть в беседке, но, когда девушка, ещё вчера едва скрывавшая слёзы, уходит в одиночестве на рассвете, такая фраза перестаёт быть просьбой о тишине и становится чем-то похожим на отчаянную попытку убежать от боли. Мария, узнав об этом, тоже забеспокоилась, хотя старалась держать лицо. Но я видела, как её руки то и дело бессознательно сжимали край платья, как она оглядывалась в сторону двери, словно ожидала, что Лиззи вот-вот вернётся. И мне показалось, что Мария корит себя за то, что не поговорила с сестрой ещё вчера, когда мы вернулись из Чилхем Холла и увидели её отвернувшейся к стене. Возможно, теперь ей казалось, что молчание, которым мы тогда «пощадили» Лиззи, могло стать для неё не отдыхом, а разрешением уйти глубже в свою боль. И, как будто этого утреннего беспокойства было недостаточно, едва мы успели позавтракать, как в дом пришёл мистер Рассел. Он явился один, без своего кузена, и его появление было так же аккуратно и сухо, как и он сам. Ни лишнего жеста, ни улыбки, ни намёка на те чувства, которые я раньше улавливала в его взглядах. Теперь лицо его было каменным, как прежде, и в этой ледяной неподвижности было что-то расчётливое, словно он принял решение. И что странно, он почему-то нисколько не удивился отсутствию Лиззи. Лишь сухо поприветствовал нас, затем столь же сухо попрощался, заявив, что покидает Кент. И, когда Мария с лёгкой улыбкой попыталась спросить, надолго ли он уезжает и куда направляется, мужчина не распространился о дальнейших планах ни единым словом – лишь кивнул и сказал что-то неопределённое о «делах» и «обязанностях», которые требуют его присутствия в другом месте. Весь визит не занял и пяти минут. Спустя примерно полчаса пришёл и сэр Генри. Полковник, напротив, был чрезвычайно говорлив. Улыбался Марии и мне, и даже Чарлзу – который, разумеется, тут же занял своё парадное место в роли «принимающей стороны», умудрялся слушать с терпением, которое я не могла не признать достойным: полковник умел быть любезным так, словно это его естественное состояние, и казался истинным джентльменом. Однако присутствие Чарлза, как я быстро поняла, не давало сэру Генри возможности расспрашивать о Лиззи больше, чем позволяла простая учтивость. Он поинтересовался её здоровьем – но не более. И то, как полковник произнёс эту фразу… было слишком ровным, слишком осторожным, будто он боялся, что об этом будет тут же донесено тётушке. Сэр Спенсер выпил чаю, поболтал с нашим кузеном, похвалил хозяйство Марии и даже, как будто пытаясь отвлечься от того, что действительно занимало его мысли, принялся расспрашивать меня о Лондоне – о театрах, о людях, о лавках, о моих увлечениях. Я что-то отвечала ему механически, потому что всё это время думала о сестре и о том, что стоит пойти её поискать, но вместо этого вынуждена терпеть «визиты соседей». Полковник пытался держаться легко, но чем дольше Лиззи не появлялась, тем заметнее становилось его внутреннее беспокойство: он несколько раз посмотрел в окно, словно ожидая увидеть её на дорожке. Начал чаще вздыхать и пить чай, словно тот мог занять руки, пока мысли заняты другим. Прошёл час. Лиззи не вернулась. И тогда сэр Генри поднялся, извинился и сказал, что, пожалуй, пройдётся – не слишком прямо намекнув, что подумывает поискать Лиззи в парке, но достаточно ясно, чтобы это поняли те, кто умеет слышать намёки. На прощание он также объявил, что уезжает вместе с мистером Расселом. Эта новость, произнесённая как будто между прочим, вызвала у меня радость. Слава богу, их отъезд положит конец ежедневным визитам, надоевшей музыке, слезам Лиззи и недовольству графини. Полковник также выразил надежду увидеть нас когда-нибудь вновь – сказал это легко, улыбаясь, словно речь шла о приятной случайности будущего. И когда дверь за ним закрылась, я осталась стоять в гостиной и думать о том, стоит ли мне всё-таки бежать в парк или сэр Спенсер найдёт нашу пропажу и вернёт домой. Лиззи пришла через час – ровно в тот миг, когда я уже, не в силах больше сидеть и ждать, оделась для прогулки, решив всё-таки идти искать сестру, пусть даже придётся обойти все дорожки парка и, если понадобится, дойти до самого Чилхем Холла, потому что ожидание, как я давно заметила, иногда утомляет сильнее любого действия. Сестра вошла в дом удивительно тихо; и первое, что меня поразило, было выражение её лица: Лиззи казалась спокойной, даже слишком спокойной для той, кто ушёл на рассвете и заставил всех нервничать целое утро. Её шаги были легки, плечи не напряжены. И несколько раз мне даже показалось – и я удивилась этому так, что едва не спросила вслух, – будто она улыбается, словно что-то внутри её наконец отпустило. Но эта едва намеченная улыбка то и дело исчезала так же внезапно, как появлялась. Стоило ей увидеть мой взгляд или заметить, как Мария встаёт с места, – и Лиззи снова хмурилась, будто она, позволив себе на секунду расслабиться, тут же вспоминала о необходимости держать лицо и не выдавать больше, чем считает возможным. Мария, всё ещё немного нервная – и, как мне показалось, даже сердитая на себя за вчерашнюю осторожность, – подошла и, не дав Лиззи даже снять плащ и, почти не спрашивая, а требуя, велела ей подняться наверх. В этом тоне чувствовалась твёрдая сестринская власть, которую Мария, став замужней женщиной, научилась применять, когда дело касается семьи. Я поспешила за ними. Не потому, что хотела вмешиваться, – но потому, что уже не могла оставаться внизу и притворяться, будто меня это не касается: Лиззи была и моей сестрой, и всё, что с ней происходило, касалось и меня. В комнате Мария, едва закрыв дверь, потребовала объяснений. Лиззи же, к моему раздражению и одновременно облегчению, ответила спокойно, ровно, даже с лёгкой усталой улыбкой, которая должна была убедить нас, что мы всё преувеличиваем. Она сказала, что всё в порядке. Что она просто устала – не столько физически, сколько душой – от местного общества, от бесконечных обязательных визитов, от разговоров, в которых каждый смотрит не на человека, а на его место в мире. Что особенно её утомляет графиня Дарнли, чьё присутствие превращает любой вечер в экзамен на покорность и терпение; и что ей, вероятно, просто нужно было побыть одной, отдышаться без чужих оценок и вспомнить, что у неё есть собственные мысли. – Это, должно быть, нервическое, – сказала она с таким видом, будто произносит медицинское заключение, – или… регуляры должны скоро прийти, так что вам не о чём волноваться. Всё было сказано настолько буднично, что в первые секунды я даже не нашлась что ответить. Мария, по-видимому, поверила – или, по крайней мере, решила поверить: на лице Лиззи действительно не было следов слёз, голос не дрожал, а щёки были даже слегка раскрасневшимися – то ли от свежего воздуха, то ли от ходьбы, то ли от того внутреннего волнения, которое она старательно прятала под спокойствием. И вдруг меня будто по голове ударили! Фицуильям уезжает, значит, объяснение между ними уже состоялось. Меня слишком вывели из себя слёзы Лиззи и волнение за сестру, и я не сложила два плюс два. Конечно, мне хотелось спросить, не делал ли мистер Рассел ей предложение, но, боюсь, это вызовет слишком много вопросов. Мне папочки с его подозрениями в предвидении хватило. А сама Лиззи ни за что не расскажет. Мария может случайно проболтаться Чарлзу, а меня вообще до сих пор считают маленькой и легкомысленной. Я… даже не помню, поделилась ли Лиззи этим инцидентом с Джанет – или даже самая близкая сестра узнает обо всём только в конце?.. На следующий день Чарлз, едва успев проглотить несколько кусков за завтраком, уже был на ногах и, как человек, которому сама судьба поручила роль живого телеграфа между нашим домиком и Чилхем Холлом, вновь «дежурил» у калитки, чтобы собственными глазами увидеть, как карета убывающих джентльменов покинет окрестности, и, непременно поклонившись, помахать ей вслед, будто его жест мог хоть сколько-нибудь увеличить значимость этого отъезда. Я с удивлением наблюдала за ним из окна. Неужели взрослый мужчина, уверенный в своей важности, не понимает, что становится комичной фигурой? И мне стало немного жаль Марию. Думая, что избавляю её от одиночества (ну и, конечно, оставляя поместье в семье), я как-то упустила из виду характер кузена и его отвратительное раболепие. Едва карета скрылась за поворотом, Чарлз, не теряя ни минуты, прибежал обратно в дом. Он торжественно сообщил нам, что «господа отбыли», и тут же, разумеется, попытался отвести всех к покровительнице, потому что, по его мнению, леди Эмма наверняка пребывает в печали из-за отъезда племянников – а следовательно, нуждается в утешении, и лучшее утешение, конечно, состоит в том, чтобы пасторская семья явилась по первому зову и стала фоном для её страданий. Однако Мария, взглянув на Лиззи – и я заметила, как у той на миг перекосилось лицо при одном лишь упоминании Чилхем Холла, – вспомнив вчерашние слова сестры и, вероятно, решив, что в этот раз благоразумие должно победить приличия, спокойно сослалась на плохое самочувствие из-за беременности. Она сказала это без лишней драматичности, но с той твёрдой мягкостью, которая редко встречается у Марии и появляется лишь тогда, когда она понимает: уступи сейчас – и делать это придётся всегда. – Я останусь дома, – произнесла она, положив ладонь на живот, словно этим жестом окончательно закрыла тему, – и сёстры за мной присмотрят. Чарлз растерялся. Я видела, как в нём борются две страсти, и обе одинаково сильны: одна – вполне человеческая и даже достойная, если бы она не выражалась столь гротескно, – забота о жене; другая же – куда более постоянная и, к сожалению, для него привычная, – желание выслужиться перед патронессой, показаться полезным, нужным, будто его пасторское служение зависит от того, сколько раз в неделю он склонится в поклоне в гостиной графини. Кузен разрывался, метался, задавал Марии бессмысленные вопросы о том, «точно ли она не может», смотрел на нас так, словно мы могли «переубедить» её своим присутствием, и, в конце концов, убедившись, что мы действительно не отойдём от «дражайшей Марии» ни на секунду (как он выразился с тем торжественным пафосом, который делает самые простые вещи смешными), он тут же умотал в Чилхем Холл, утешая себя мыслью, что хотя бы он один способен «представить дом» и выразить должное сочувствие. Вернулся он через пару часов – раскрасневшийся, взволнованный, словно совершил не короткий визит, а подвиг, – и с порога заявил, что леди Эмма «очень нуждается в утешении» и посылает за Марией свою карету, чтобы мы все скрасили ей вечер, ибо графиня, по словам Чарлза, невероятно страдает из-за разлуки с «любимыми мальчиками». Сказал он это так, будто страдания леди Эммы – бедствие национального масштаба, а карета, присланная за Марией, – высшая честь, от которой нельзя отказаться; и я, глядя на Лиззи, которая при этих словах стала ещё бледнее, подумала, что в нашем доме, похоже, существует лишь одна болезнь, которую Чарлз признаёт серьёзной: та, что может помешать спокойствию графини. К моему искреннему удивлению, Лиззи тоже собралась с нами, словно внезапно решила не только не избегать общества графини, но и добровольно снова ступить в этот дом. Присланная карета, разумеется, практически не оставляла выбора Марии, да и мне – ведь отказаться от «милости» леди Эммы означало бы дать Чарлзу повод не просто ворчать, а устраивать целую пасторскую драму о долге и благодарности. Но Лиззи-то, если уж говорить откровенно, вполне могла не ехать: она могла сослаться на плохое самочувствие, на усталость, на головную боль, на то самое «нервическое», о котором говорила накануне. И всё же она поехала. В малой гостиной Чилхем Холла Лиззи держалась спокойно. Она говорила мало, улыбалась редко, и всё же в её молчании не было смущения, которое я ожидала увидеть. Напротив, временами она бросала на леди Эмму такие ехидные взгляды – быстрые, почти незаметные для постороннего, но совершенно очевидные для меня, – что мне хотелось то ли одёрнуть её, то ли, напротив, встать рядом и поддержать: в этих взглядах чувствовалась не злость, а какая-то горькая насмешка. Я поймала себя на мысли, что она, должно быть, представляет тот скандал, который мог бы разразиться здесь, в этой самой комнате, прими она предложение мистера Рассела – если, конечно, предложение действительно было… И чем яснее я понимала эту её внутреннюю картину, тем сильнее ощущала, как во мне растёт раздражение на Фицуильяма, на эту сюжетную линию и невозможность вырваться к своим планам и мечтам. Чарлз же, будто не чувствуя атмосферы – или, скорее, чувствуя что-то, но интерпретируя по-своему, – весь вечер делал намёки на чувства мисс Блай и Фицуильяма. Он говорил о них с той довольной оживлённостью, какая бывает у людей, считающих чужие привязанности занимательным романом. Кузен бросал фразы о «преданности», о «тонкости», о «бедном здоровье мисс Блай, которое так трогает сердце мистера Рассела», и делал это настолько настойчиво, что даже я несколько раз вынуждена была скрывать саркастические улыбки под веером, дабы не выдать себя перед графиней. Ибо смеяться над подобным в её доме значило бы дать ей не просто повод для недовольства, а целую причину для скандала. Леди Эмма, конечно, была в своём обычном расположении духа: она говорила о разлуке с племянниками так, будто потеряла не двух взрослых джентльменов, отправившихся по своим делам, а две части собственного тела. Она принимала наши сочувственные слова как должное и, разумеется, не могла удержаться от того, чтобы в разговоре не выставить свою власть благодетельной и почти материнской. И заявила – со снисходительной улыбкой, которой, вероятно, считала возможным осчастливить нас, – что рада за Марию, поскольку сёстры остаются рядом с ней и ей не предстоит разлука с любимыми родственниками. В этой фразе, как и во всём, что говорила графиня, звучала не забота, а утверждение: «всё должно быть так, как мне кажется правильным». И именно в этот момент Лиззи – неожиданно, резко и при этом совершенно спокойно – произнесла: – Скорее всего, через несколько дней я уеду... Слова эти прозвучали так буднично, будто она сообщала о том, что завтра будет дождь; и тем сильнее они ударили по комнате – потому что даже тишина на секунду изменилась, будто свечи затрепетали от неожиданного сквозняка. – Я написала дяде в Лондон, и тот должен прислать карету, как только будет такая возможность. Чего мне стоило не подпрыгнуть от этого заявления. Кто бы знал. Мысль о Лондоне, о деле, о той части города, где я хотя бы чувствовала себя нужной, постоянно жила во мне, и то, что Лиззи сказала это здесь и сейчас, даже не рассказав до этого мне... Минуту… Меня словно обухом по голове ударили. Она что, собирается оставить меня здесь? Сдержала себя – потому что в доме графини любой лишний жест становится предметом наблюдения, – но внутри у меня всё кипело, и, пока разговор продолжался, думала лишь об одном: я ни за что не останусь в Кенте, если Лиззи уезжает. Пусть бы отец хотел спрятать меня здесь, пусть бы Чарлз мечтал удержать нас рядом с Марией ради удобства, пусть бы леди Эмма воображала, что пасторский домик – ещё одна пристройка к её поместью, но если Лиззи возвращается в Лондон, то и я должна быть там: потому что там – жизнь, а здесь для меня оставляют лишь тишину, в которой слишком легко превратиться в «родственницу на содержании», о которой вспоминают только тогда, когда нужно заполнить пустое кресло в гостиной. Так что, что бы ни случилось, как только прибудет дядина карета, я уезжаю вместе с ней. Глава 27 Естественно, в тот же вечер, когда мы вернулись в пасторский домик, в нашей маленькой гостевой комнате состоялся разговор, которого весь вечер ожидала Лиззи после своих слов об отъезде. Она явно заметила бросаемые мною на неё многообещающие взгляды и, видимо, решила, что лучшая защита – это нападение (ведь мысль сия стара как мир). Лиззи закрыла дверь и, как только щёлкнул замок, повернулась ко мне с выражением лица, которое я знала слишком хорошо: смесь заботы и упрямства, когда человек уже всё решил, но хочет, чтобы решение это выглядело мягким, будто бы сделанным ради твоего же блага. – Элис, – начала она негромко, чтобы не услышали внизу, – ты останешься здесь. Ведь папа хотел, чтобы ты… Она говорила осторожно, почти ласково, словно пыталась не спорить, а уговорить меня, как ребёнка. Скорее всего, часто так общалась с неугомонной и непослушной Элис в детстве. Но упоминание отца вместо расслабления привело к эмоциональному всплеску. Как бы моё взрослое сознание ни пыталось контролировать эмоции, гормональный разброд в теле на фоне волнений порою приводил к неожиданным действиям. Я со стуком поставила свечу на столик так, что она чуть не вылетела из подсвечника, и посмотрела на Лиззи, сузив глаза. – Нет, – чуть ли не прорычала я. Лиззи моргнула, словно надеялась, что ослышалась. – Элис, подумай… – продолжила сестра, и голос её стал чуть твёрже. – Отец… – Отец запер меня здесь, – перебила я, шипя словно кошка. – Словно я грязная тайна семьи Стонтон! Притом что моей вины в этом нет! – С шипения я переходила на крик полушёпотом и, замечая это, вновь старалась унять гормоны и продышаться. – Я не останусь в Кенте, Лиззи. – Но ведь тебе нужно… – она попыталась улыбнуться, – прийти в себя... – Я тебе что?.. – Хотела сказать «домашний цветочек», но одёрнула себя, ибо по нынешним меркам такой и была в глазах окружающих, несмотря на две лавки, открытые чисто на собственном упрямстве (о папиных деньгах я при этом старалась не думать). – Меня отправили сюда как вещь, которую лучше держать подальше от глаз. Хватит лицемерия! Я почувствовала, как внутри поднимается волна жгучей злости. Да что это такое?! Я выбралась из Уайтчепела, неужели из Кента не выберусь? – Если ты не пустишь меня в карету, – заявила я уже тише, уняв рвущуюся из груди ярость, – я дойду до Лондона пешком! Лиззи замерла. Секунду она просто ошарашенно моргала, видимо, принимая мои слова за шутку. Потом её глаза чуть сузились: неужели младшая доросла до шантажа? Но затем лицо разгладилось, и в глазах появилось понимание. Может быть, ей тоже в голову пришла мысль, что однажды я уже на одной лишь наглости и упрямстве вернулась домой живой. Так или иначе, Лиззи медленно вдохнула и произнесла: – Ты невозможная, – прошептала она, покачав головой. – Идёшь против ветра. – Знаю, – ответила с ухмылкой. – Но ты ведь тоже сегодня смотрела графине прямо в лицо. Мы одновременно улыбнулись, найдя отклик в собственных чувствах. Лиззи подошла к своему сундуку, подняла крышку и заявила: – Хорошо, тогда собирайся. И если что-нибудь, как всегда, забудешь, я не буду разворачивать для этого карету. В последние дни нашего пребывания в Кенте мы навещали Чилхем Холл почти с той же частотой, что и в первую неделю после прибытия. И если первые визиты были неизбежной частью пасторского существования, то последний вечер перед отъездом стал отдельным испытанием – не потому, что он был неприятен, а потому, что он был слишком гладок, слишком ласков, слишком нарочно устроен так, чтобы казаться идеальным. Ибо Чарлз настаивал на этом визите с таким упорством, что отказаться нам показалось уже бестактным, а Мария, с её привычкой сглаживать углы и избегать открытых конфликтов, только вздохнула, пожав плечами. В тот вечер её светлость была необычайно мила. Она говорила мягче, чем обычно, улыбалась чаще, делала вид, будто слушает наши ответы, и даже позволила себе несколько фраз, которые при другом тоне могли бы показаться заботой, хотя сейчас звучали как ласковое снисхождение. Я сидела, слушала и недоумевала. Неужели она рассчитывает, что именно последний день и останется в нашей памяти? И мы запросто забудем массу унижений, если на прощание нам будут благостно улыбаться? Некоторые запахи – как и некоторые обиды – не перебить ни лавандой, ни улыбкой. Прощание было столь же театрально отточено, как и весь Чилхем Холл. Леди Эмма, словно благословляя нас своим величием, весьма снисходительно пожелала счастливого пути и даже пригласила навестить Кент следующей весной, произнеся это так, будто она дарит нам право продолжать существовать в круге её внимания. – Вы всегда будете желанными гостями, – сказала она, и я была почти уверена, что для неё это означает: «если вы снова окажетесь под рукой, то ещё раз станете удобным развлечением». А затем произошло кое-что ещё более удивительное. Мисс Блай – тихоня Айви, которая обычно безмолвно сидела бледная и недовольная, словно её принуждают жить, – дала себе труд подняться, сделать книксен и каждой из нас протянуть руку. Руку – нам! Причём с таким усилием, будто этот жест был для неё почти физической работой, и я готова была поклясться, что без материнского внушения она никогда бы на это не решилась, потому что прежде ничего подобного не случалось: ни тёплого взгляда, ни приветственного движения, ни тем более прикосновения ладони. Я тихонько сжала её пальцы – холодные, сухие – и на секунду поймала её взгляд: в нём не было благожелательности, одна только усталость и какая-то скрытая досада, словно она исполняет предписанное и мечтает, чтобы всё это наконец закончилось. Когда двери Чилхем Холла закрылись за нами и карета тронулась по тёмной дороге, мы с сёстрами ещё долго ошарашенно переглядывались, словно пытаясь убедиться, что нам это не привиделось. Рядом, конечно, не умолкал Чарлз: он восхищённо причитал о благородстве графини, о том, «как она умеет быть великодушной», как «прекрасно всё прошло», и какая «это огромная честь», и каждое его слово звучало так, будто он готов был не ехать домой, а немедленно развернуть карету обратно, чтобы ещё раз поклониться порогу. А я, слушая его восторг, думала лишь о том, что завтра нас ждёт дорога. Естественно, уехать без своих наставлений Чарлз нам не дал. За завтраком – когда в подъехавшую карету слуги уже загружали наши сундуки, а во дворе слышался скрип ремней – зять воспользовался случаем, чтобы рассыпаться перед нами в совершенно необязательных прощальных любезностях, будто это как-то бы повлияло на крепость семейных уз. Кузен говорил, что был счастлив принимать нас в Роулинг-хаусе, и произносил слово «счастлив» с таким усердием, словно хотел загладить этим все свои прежние занудства и все те минуты, когда мы, прячась по комнатам или на кухне, мечтали лишь о тишине. Он уверял, что был счастлив иметь возможность ввести своих «сестёр» в местное высшее общество… И произносил это с явным наслаждением, потому что титулы и «общество» всегда действовали на него, как сладость на ребёнка, – и что ЕГО связи с Чилхем Холлом «столь оживили однообразие сельской жизни», что мы, несомненно, должны быть ему благодарны. Чарлз даже с гордостью заметил, что подобным могут похвастаться немногие: так часто бывать у графини, участвовать в её вечерах, слышать её замечания и, что особенно важно, получать приглашения вновь. Я слушала с невольной усмешкой. Чарлз действительно считал, что частота визитов в Чилхем Холл – мерило удачи и фарта судьбы, как будто человек обязан гордиться тем, что его то и дело шпыняют по мелочам. Потом он принялся просить передать родителям, что мы были свидетелями многочисленных знаков внимания, оказанных миссис Пауэр со стороны леди Эммы, и произнёс это так, будто Мария получала не снисходительные советы о курятнике и коровах, а высочайшие милости, достойные занесения в семейную хронику. «Вот уж Фанни обрадуется», – подумала я, невольно представляя, как мать, получив такое известие, немедленно расскажет об этом всем знакомым, как будто её дочь вошла в круг высшей аристократии на правах родни. Отец же, я знала, лишь усмехнётся… это его обычная реакция на человеческую глупость… как на неизбежность природы. Тем более он успел достаточно «познакомиться» с графиней Дарнли. Чарлз, вдохновляясь собственными речами, тут же добавил, что необыкновенно счастлив с дорогой Марией и что он так окрылён скорым появлением будущего наследника, что едва ли может думать о чём-то другом. При этом кузен был совершенно уверен, что ребёнок непременно окажется мальчиком, и говорил об этом с таким убеждением, словно ему открыли тайну сами небеса. Ведь до изобретения УЗИ ещё сто пятьдесят лет. Мы с Лиззи, предвкушая скорый отъезд, были в этот раз весьма благосклонны к его излияниям: ожидание свободы делает людей милосерднее, и когда ты знаешь, что через считаные минуты дверца кареты захлопнется и голос Чарлза останется позади, то можешь позволить себе великодушие. Лиззи отвечала особенно любезно – она умела говорить так, что любая фраза звучала как комплимент. Я же в основном кивала в нужных местах, вставляя короткие слова: «разумеется» и «конечно». Опечалена нашим отъездом была только Мария. Она старалась не подавать виду, но я знала: ей будет пусто, когда мы уедем, и не потому, что ей так нравилась наша компания, а потому, что мы были её роднёй – частью дома, который она потеряла, выйдя замуж. Наконец завтрак закончился, карета была готова, багаж привязан так надёжно, что мог бы пережить и бурю, свёртки рассованы внутри, чтобы не мешали нам в пути. Мы с сёстрами поднялись, обнялись и поцеловались на прощание. Я ощутила, как Мария чуть задержала меня, словно не хотела отпускать, а потом резко отступила, видимо, боялась расплакаться. Чарлз помог нам забраться в карету с торжественностью, как дамам на королевском приёме, и, когда мы уже устроились, попросил передать поклоны мистеру и миссис Тревис в Лондоне. И тут он внезапно с настоящим ужасом вспомнил, что мы, отъезжая, ничего не попросили передать дамам из Чилхем Холла. Лицо кузена вытянулось так, будто у него был шок. – Впрочем, – поспешил добавить он, стараясь вернуть себе величавую учтивость, – вы, разумеется, желали бы, чтобы я передал им ваше нижайшее почтение вместе с глубокой благодарностью за оказанное вам гостеприимство? Я почувствовала, как Лиззи рядом со мной на миг напряглась – в ней, видимо, боролись желания рассмеяться и одновременно сохранить приличие. Однако она сдержалась и лишь мило кивнула. – Разумеется, – сказала она, – мы будем благодарны. Я же нетерпеливо думала: «Да, конечно, передавай всё что хочешь, лишь бы мы уже поехали» – и потому поспешно кивнула, всё равно спорить было бессмысленно. После этого, наконец, дали захлопнуться дверце, кучер щёлкнул кнутом, лошади тронулись, и карета покатилась по дороге, унося нас прочь от тисовых кустов, пасторских наставлений и чилхемских любезностей, оставляя Чарлза на крыльце с его поклонами и благодарностями, которые, как мне хотелось верить, не смогут догнать нас даже на самой плохой дороге. В дороге мы с Лиззи почти всё время молчали. Сестра в начале пути ещё улыбалась, радуясь свободе. Она даже устроилась в карете удобнее, расправила юбки и на мгновение выглянула в окно, будто хотела запомнить кентские поля и тисовые изгороди, остающиеся позади. Но очень скоро её лицо изменилось: взгляд стал задумчивее, брови сошлись на переносице, и я ясно увидела, как она погружается в собственные мысли – даже стук колёс уже не мог вытащить её наружу. За все четыре часа пути до Лондона она больше не произнесла ни слова. Я пыталась несколько раз начать разговор: спросить, не холодно ли ей, не затекли ли ноги, не стоит ли остановиться у постоялого двора хотя бы на пару минут. Но Лиззи отвечала лишь короткими кивками, и я поняла, что любая попытка заставить её говорить бесполезна. В безрассудном порыве даже хотела спросить, не сделал ли мистер Рассел ей предложение перед отъездом, – чтобы немного расшевелить её… Но потом решила, что вместо откровений это, скорее всего, вызовет подозрения, что за ней следили. Либо я, либо слуги, что только оттолкнёт нас друг от друга. И всё же, когда лондонские улицы наконец приняли нас в свои привычные шумные объятия, я почувствовала, как напряжение в груди немного отпускает: сколько бы опасностей ни таил Лондон, он, по крайней мере, был настоящим, живым, не таким вязким и замкнутым, как кентское «высшее общество», где каждый взгляд словно норовит указать тебе твоё место. Слава богу, Маргарет Тревис встретила нас с великой радостью. Дяди, как всегда, не было дома: дела удерживали его в конторе или на складе. Тётушка всплеснула руками, расцеловала нас обеих, велела слугам немедленно подать обед, и её голос звенел от удовольствия так, будто мы вернулись не из Кента, а из дальнего путешествия по Европе. Лиззи, к моему облегчению, хоть немного отвлеклась: в ответ на тётушкины восторги у неё дрогнули губы и появился более живой взгляд. Мы пообедали вместе, а потом долго болтали. Тётушку интересовало всё: от того, как устроен дом Марии (сколько окон выходит в сад, как расположены комнаты, удобно ли ей подниматься по лестнице в её положении), до того, какие соседи вокруг, кто из них любезен, кто скучен, кто приносит корзинки, а кто, напротив, считает себя слишком важным для визитов. Тётушка слушала с таким вниманием, будто собирала материал для романа, и время от времени охала, ахала и вставляла свои комментарии, которые больше говорили о ней самой, чем о Марии. Лиззи и мне пришлось поочерёдно брать на себя функции рассказчицы: одна начинала – и говорила, пока горло не пересыхало, потом делала паузу, чтобы смочить горло чаем, и тогда вступала другая, подхватывая нить. Так мы менялись, как актёры, пока тётушка всё требовала новых подробностей, новых деталей, новых «а что дальше?», словно боялась, что, если мы остановимся, разговор тут же вернётся к тому, что каждый из нас на самом деле думает. К вечеру Лиззи уже выглядела чуть более спокойной, хотя в глубине её глаз всё равно оставалась какая-то тень. За ужином, когда наконец вернулся дядя Эдвард, случилось то, чего я ожидала. Он вошёл, увидел за столом меня – и остановился так резко, будто споткнулся. Лицо его не изменилось, но взгляд стал настолько выразительным, что стало понятно: он удивлён. И не столько самому факту моего приезда, а тому, что я решилась сделать это без разрешения отца. Уж если бы мистер Стонтон решил вернуть меня домой, то наверняка предупредил бы об этом своего шурина. Он, впрочем, ничего не сказал при тётушке и при Лиззи – и за это я была ему благодарна, потому что семейные сцены за столом редко приносят пользу. Однако его взгляд задержался на мне, и я поняла: будет разговор. Непременно будет. К счастью, его отвлекло прибытие вечерней почты: в дом внесли письма. Привыкший, что сообщения могут быть слишком важными для того, чтобы откладывать их прочтение на потом, дядюшка принялся просматривать конверты, не отрываясь от еды. Один из конвертов он передал Лиззи, и та радостно вскрикнула. Её нашло письмо от Джанет. Видимо, оно пришло утром в Кент после нашего отъезда – и вот уже к вечеру догнало нас в Лондоне. Лиззи схватила письмо, прочитала его с улыбкой и тут же, не доев, вскочила, заявив, что должна немедленно написать ответ. Странно, что ни дядя, ни тётя её не остановили. Сестра убежала наверх за листом бумаги и пером, оставив нас за столом, и я почувствовала, как воздух вокруг меня меняется. Хм… вот и причина такого послабления в этикете. Тётушка Маргарет, заметив, что дядя Эдвард собирается сказать мне что-то серьёзное, улыбнулась ему самой ласковой улыбкой, которой женщины умеют останавливать мужчин лучше любого окрика. – Эдвард, милый, – произнесла она мягко, – сначала пусть доест. Разговоры на сытый желудок всегда спокойнее. Меня, впрочем, это не испугало. Порядочно накрутив себя во время ужина, я хотела потребовать себе завтра сопровождающего в лавку. За два месяца своего отсутствия я не получала новостей от них и уже была готова к тому, что лавка закрылась, полностью разорившись без меня. – Успокойся, – с ухмылкой всё же обратился ко мне дядя, – отчёты Уилтона ждут тебя в моём кабинете. Я позволил себе их прочесть… с разрешения твоего отца. Всё у них нормально. Глава 28 Естественно, едва наступило утро, я отправилась в лавку. Меня туда тянуло несмотря на вполне бодрые отчёты, передаваемые мистером Уилтоном. Дядя, разумеется, не позволил мне ехать одной – в Лондоне это считалось неуместным даже без прежних событий – и потому сопровождал меня Найджел. Молодой человек был искренне рад вновь видеть меня: это читалось не только по улыбке, но и в том, как он засуетился вокруг экипажа. Усевшись напротив меня, он всю дорогу расспрашивал о Кенте – с таким добродушным любопытством, которое всегда немного обезоруживает. – Ну как там было, мисс Элис? – полюбопытствовал он, слегка подаваясь вперёд. – Тише, верно? Воздух чище? И, смею заметить, он пошёл вам на пользу: вы теперь не такая бледная, как прежде. Я отвечала ему с улыбкой, но про себя, не удержавшись, ехидно подумала о том, что сколько бы ни говорили о Кенте как о «целительном месте», Айви Блай живёт среди этих зелёных аллей и мягких ветров постоянно – и всё же выглядит так, будто её вырезали из воска. Он ей явно не помогает. Но, разумеется, эти мысли я держала при себе. Лондон в середине мая, как всегда, напоминал капризную даму, у которой постоянно меняется настроение. Когда мы выехали из дома дяди, светило солнышко – мягкое, почти ласковое, подсвечивающее влажный камень улиц так, что даже грязь не бросалась в глаза. Люди шли бодрее, и воздух был полон обманчивого обещания весеннего тепла. Однако стоило нам подъехать к Ковент-Гардену, как небо, словно передумав, затянулось, и на нас полился мелкий дождик – лёгкая колючая морось, что пробирается под шляпки и за воротники, делая всё вокруг мгновенно мокрым и серым. К счастью, у Найджела оказался зонт, так что мы не пострадали. Когда вышли из экипажа у рынка, я вдохнула забытый запах Ковент-Гардена: сырой камень, мокрая солома, свежая зелень, рыба, дым от жаровен, лошадиный пар… и сквозь всё это – тёплая, сладкая нота, которую я узнаю с закрытыми глазами. Запах моей кондитерской… Это был не просто приятный аромат шоколада – а уверение, что здесь всё ещё существует то, что я создала. Дело, которое живёт и дышит. Я ускорила шаг, почти вырвалась вперёд из-под зонта, так что Найджел едва успел догнать меня, и поспешила внутрь. Как только толкнула дверь и шагнула в знакомое тепло – меня увидела мадам Лефевр, стоявшая за прилавком с таким строгим видом, будто работала смотрителем сокровищ короны. На секунду она словно окаменела: руки её замерли над коробкой конфет, что она, видимо, собирала на заказ, но уже в следующее мгновение вся эта выдержка рухнула, как карточный домик. – Мисс Элис! – вскрикнула она так громко и так пронзительно, что даже колокольчик над дверью проигрывал ей в децибелах. – Мадемуазель! Вы вернулись! Она выскочила из-за прилавка, забыв и о манерах, и о том, что приличная продавщица не бегает по лавке, и чуть не схватила меня за руки. Остановилась в последний миг, верно, вспомнила, что я всё-таки хозяйка, – и вместо этого прижала ладони к груди, глядя на меня так, словно я привидение. Её крик, как выстрел, разнёсся по всей кондитерской. Из глубины раздался топот – и первой, разумеется, появилась миссис Притчард. Она так стремительно вылетела из производственной части, что её строгий чепец едва не съехал набок, а на платье осталась полоска муки. Лицо её было привычно суровым – до той самой секунды, пока она не увидела меня. Тогда её взгляд дрогнул, суровость на миг ослабла, и она выдохнула, словно всё это время держала воздух в груди. – Мисс Элис… – произнесла она с тёплым облегчением. – Ну слава богу. Я уж думала… – Женщина не договорила – потому что не привыкла озвучивать свои мысли. Тем более если они были не совсем приличными. Почти сразу за ней показался Уильям. Немой пекарь всегда двигался тихо. Он увидел меня – и лицо его мгновенно изменилось: глаза расширились, и он улыбнулся так широко и светло, что вся его обычная сосредоточенность растаяла. Мужчина поднял руку и вдруг, как мальчишка, хлопнул себя по груди и сделал жест, будто сердце бьётся сильнее. Я улыбнулась ему – и почувствовала, как внутри всё болезненно сжимается. Потом лавка ожила, словно кто-то бросил камень в воду – и круги пошли во все стороны. Девочки-помощницы – Энни и Кларисса – выскочили из подсобки, чуть не уронив коробки, и остановились, глядя на меня с таким восторгом, словно им вернули не хозяйку, а праздник. Ирландцы-рабочие, что обычно тусовались на складе и вечно спорили вполголоса, высунулись из-за двери: рыжеватые, мокрые, с привычным выражением «мы тут ни при чём», но, когда поняли, что происходит, один из них, самый старший, неловко снял шапку, другой присвистнул и буркнул что-то вроде: «Ну вот, теперь всё будет как надо». И наконец, появился Сэм Хейз. Я увидела его – и сердце моё сделало странный, острый скачок, потому что я хорошо помнила его руки, тянущиеся ко мне тогда, и голос, зовущий на помощь. Сэм стоял у стены – как обычно, чуть в стороне, будто не считал себя вправе быть ближе, – но в этот раз его улыбка была такой открытой, такой детской и сияющей, что мне захотелось тут же сказать ему что-нибудь очень благодарное. Хотя мужчина просто смотрел на меня, радуясь, будто сам факт моего присутствия уже был для него наградой. – Мисс Элис… – сказал он тихо и улыбнулся ещё шире. – Сэм, – ответила я, подойдя ближе, – рада вновь видеть тебя. – Он кивнул, и улыбка на его лице стала ещё заразительнее. И вот, когда общий восторг наконец начал утихать и помещение снова стало напоминать лавку, а не семейное собрание, Сэм вдруг дёрнулся. – Я… я побегу к мистеру Уилтону! – выпалил Сэм. – Вот он обрадуется! – Бежать не нужно, – сказала я автоматически, оглядываясь на мокрые стёкла и серое небо. – Дождь. Возьми наш экипаж. Всё равно он здесь и стоит без дела. И как только я это произнесла – в лавке стало очень тихо. Тишина эта была весьма удивлённой, все мои работники разом задумались: почему это хозяйка так просто предлагает экипаж Сэму? Найджел, до того стоявший в стороне с вежливой улыбкой, быстро оценил ситуацию – и как умный человек, решил снять неловкость. – Пойдёмте вместе, – сказал он Сэму. – Вы скажите мне, куда именно нужно ехать, а я скажу кучеру. Тот может и отказать вам – но меня уж точно послушает. Сэм моргнул, словно не ожидал поддержки, потом кивнул и благодарно улыбнулся Найджелу. Мужчины вышли. И ровно в ту же минуту в дверь вошли покупатели – сразу несколько: кто-то, вероятно, и вправду хотел купить сладости к чаю, а остальные, скорее всего, просто спасались от дождя, привлечённые ароматом, что обещает приятное времяпрепровождение. – Так! – сказала я достаточно громко, чтобы меня услышали все, и достаточно твёрдо, чтобы голос звучал уверенно. – Я очень рада всех вас видеть, но работа сама себя не сделает. Мадам Лефевр – к клиентам. Девочки – к упаковке. Миссис Притчард и Уильям – к печам. Прошу! Люди разошлись по местам так быстро, будто никогда и не выбивались из ритма: мадам Лефевр снова стала за стойку, девочки и ирландцы исчезли в подсобке, миссис Притчард развернулась с видом генерала, а Уильям уже исчез. Я же вернулась к мадам Лефевр и протянула руку: – Пожалуйста – последние отчёты. Все. И не общий, а по позициям, как мы договаривались. Она кивнула и достала папку из-под прилавка. Наконец-то любимая работа! Я укрылась за стойкой с пирожными и начала просматривать бумаги, пока у прилавка звенели монеты, шуршала упаковка и клиенты говорили о погоде и о том, как приятно пахнет в этом месте, сколько удовольствия они получили от прошлой покупки и как хвалили угощение гости. И именно в тот момент, когда я уже почти утонула в цифрах, в дверь лавки ворвался Сэдвик Уилтон. Он вбежал в помещение и вдруг, заметив меня, остановился так резко, словно налетел на невидимую преграду. На мгновение мне показалось, что даже шум в лавке затих, а дождь за окном, видимо, в насмешку, стал стучать по стеклу особенно аккуратно, словно прислушивался. Сэдвик застыл, будто боялся моргнуть и обнаружить, что я снова исчезла. – Мистер Уилтон, – тихо позвала его, но так, чтобы он услышал среди общего шума. Мужчина не ответил. Я повторила – чуть громче, почти с улыбкой: – Мистер Уилтон. Он по-прежнему стоял неподвижно, словно его выбило из привычного мира. Только когда я произнесла его имя в третий раз, Сэдвик наконец моргнул и улыбнулся. Мужчина пробрался ко мне через всю лавку, обходя посетителей, словно не замечая их, и, подойдя, нарушил все правила этикета. Он взял мою руку и поцеловал. Почувствовав тепло его губ на руке, я мгновенно вспыхнула. – Мисс Стонтон… – произнёс он с облегчением. За прошедшие два месяца он почти не изменился – всё тот же строгий, собранный, чуть усталый мужчина, умеющий держать себя. И всё же мне вдруг показалось, что у него стало меньше седины у висков. Мелькнувшая слишком быстро мысль была какой-то глупой, так что я от неё отмахнулась, решив, что это мне померещилось. Может, просто свет так упал. Или… это я просто соскучилась по своей лавке, по своей команде… и, если быть честной, по Сэдвику тоже. Чтобы скрыть смущение, я почти немедленно попыталась вернуть разговор в деловое русло, словно между нами не было ни тревоги, ни ожидания, ни поцелованной руки, а был лишь отчёт, цифры и план. – Итак, – сказала, освобождая ладонь и раскрывая между нами папку с отчётами, – расскажите мне о продажах. Я уже вижу по цифрам, что они заметно упали по сравнению с зимой. Поставщики? Качество? И вот эти позиции… – я ткнула пальцем в таблицу, не поднимая глаз, чтобы не видеть его выражения лица, – их стоит пересмотреть. Возможно, часть ассортимента стала слишком тяжёлой для весны. Я, конечно, попробую продукцию сама, но, если вкус не изменился, значит, дело в выборе. Сэдвик на мгновение опешил – это было видно по тому, как он чуть задержал дыхание, как его взгляд метнулся к моему лицу и обратно к бумагам, словно он ожидал от меня совсем другого. Разговора о Кенте, о том, как я себя чувствую, о том, почему я исчезла и вернулась так внезапно. Но он был мужчиной, который умеет собирать себя в кулак почти так же хорошо, как и я. Мистер Уилтон быстро взял себя в руки, поправил папку, наклонился к отчётам и заговорил уже деловым тоном – ровным, точным, без лишних эмоций. Мы обсуждали поставщиков, разбирали позиции, спорили о том, что стоит оставить, а что заменить. Сэдвик объяснял, где приходилось идти на компромисс, потому что некоторые ингредиенты в последние недели доставались труднее или дороже, и как он удерживал качество так, чтобы миссис Притчард не подняла бунт. Я задавала вопросы быстро и жёстко – не потому, что сомневалась в нём, а потому, что лавка была моим делом, и я не умела говорить о нём иначе. И всё же где-то на краю сознания всё время стояло другое – то, что мы так старательно обходили: его радость, его облегчение, его желание видеть меня, поцелованная рука… Когда разговор, наконец, подошёл к концу, и партнёр уже собирался уходить, я вдруг поняла, что эта деловитость могла оставить после себя неприятный привкус – словно я не обрадовалась ему, не заметила его чувства, словно он был для меня только цифрами и обязанностями. Это… было неправдой... Просто я считала, что Элис… что я… ещё слишком молода. Под внимательным взглядом Найджела – который, я уверена, слышал каждое слово, произнесённое нами, – я сделала то, что показалось мне единственным возможным мостиком между делом и человеческими отношениями. – Мистер Уилтон, – сказала я уже мягче и чуть тише, – если вы свободны сегодня вечером… приходите к нам на ужин. Тётушка… – я запнулась и заставила себя улыбнуться увереннее, чем чувствовала, – тётушка будет рада поблагодарить вас за то, что вы держали лавку на плаву, пока меня не было. Сэдвик посмотрел на меня так, будто хотел спросить: «Это приглашение – из вежливости или?..» И я, не позволяя ему озвучить этот вопрос, добавила чуть быстрее: – И мне бы хотелось продолжить разговор… не только о цифрах. Он снова улыбнулся – уже иначе, теплее – и кивнул. – Я буду, мисс Стонтон, – ответил партнёр. – Если ваша тётушка не сочтёт это… слишком неожиданным. Я с опаской подумала о тётушке Маргарет и о том, как быстро она умеет превращать неожиданных гостей в материал для сватовства, но вслух, разумеется, произнесла лишь самое правильное: – Она будет весьма рада вас видеть, я уверена. После ухода Сэдвика я ещё какое-то время стояла за прилавком, перелистывая отчёты, время от времени поднимая взгляд – и вдруг ясно, почти физически ощутила: здесь больше не требуется постоянного контроля. Два месяца без меня – и ничего не развалилось. Люди работали. Лавка жила. Мир не рухнул только потому, что я на время исчезла. Это открытие было одновременно и облегчением, и лёгким уколом гордости, я ведь была уверена, что без меня всё остановится. Но люди доказали обратное. Я огляделась вокруг ещё раз, будто прощаясь с собственным внутренним страхом, и решила отправиться домой, пока не наступил вечер. А ведь ещё предстоит подготовить тётушку Маргарет к тому, что у неё сегодня на ужине будет дополнительный гость. Перед уходом я всё же сделала то, что откладывала слишком долго. Подошла к Сэму. Он, как обычно, что-то подправлял – то ли ящик, то ли полку – и, увидев меня, сразу выпрямился, приготовившись к поручению. Я же остановила его движением руки и тихо заговорила так, чтобы слышал только он. – Сэм, – произнесла негромко, – я так и не поблагодарила вас… как следует. За тот вечер. Он моргнул, словно не ожидал, что я вернусь к этому. – За то, что вы не испугались, – продолжила я, чувствуя, как слова даются труднее, чем я представляла. В горле образовался ком. – За то, что вы в одиночку бросились на похитителей… и попробовали отбить меня. Не каждый мужчина сделал бы это. Не каждый… вообще. – Я запнулась, потому что почувствовала, как к глазам подступают слёзы, и постаралась успокоиться. – Вы не пострадали? – спросила, чтобы перевести тему со своих воспоминаний на нужды моего защитника. – Я… я так виновата, что не могла поговорить с вами раньше. Меня увезли… родители. Я просто исчезла из Лондона, и всё. Сэм улыбнулся своей мягкой улыбкой и заговорил. – Я жив, мисс Элис, – сказал он спокойно, словно имея в виду «это не ваша вина». – Меня тогда приложили, конечно… – он показал рукой на бок, будто вспоминая удар, – но ничего страшного. Мистер Тревис оплатил врача. И… – Сэм чуть замялся, будто говорить об этом неловко, – потом был весьма щедр. – Я рада, что дядя позаботился о вас, – тихо произнесла я, обрадовавшись, что дядя выполнил свой долг. Сэм кивнул и добавил – уже совсем шёпотом, словно это было чем-то слишком секретным для того, чтобы произносить это вслух: – И мистер Уилтон тоже. Его благодарность… была впечатляющей, мисс. Я даже… смутился. Сэм произнёс это так, будто до сих пор не понимал, зачем его так благодарили за то, что он сделал не из чувства долга, а по зову сердца. Затем он снова улыбнулся и тут же смутился вновь. Кивнула, и мне вдруг стало спокойно: я наконец сказала ему нужные слова. Я попрощалась со всеми и вышла под дождь, где Найджел уже ждал с экипажем. В карете, пока колёса стучали по влажному камню, снова думала о Сэме. О том, как отблагодарить его так, чтобы это не выглядело подачкой и не оскорбило хорошего человека. Потому что я не хотела просто дать ему денег и назвать это благодарностью – нет, благодарность должна быть уважением, а уважение – это не милость, а признание. Может быть, действительно немного повысить ему оплату? Но сделать это не как «за спасение», а как естественный рост, как признание надёжности, ответственности, того, что он нужен лавке и без всяких трагедий. Дать ему другую должность? Поручить что-то важное, чтобы он чувствовал себя не «рабочим на подхвате», а человеком, на которого опираются? И пока карета качалась, я ловила себя на мысли, что в этом, возможно, и заключается самый лучший способ благодарить: не словами – хотя слова тоже нужны, – а тем, чтобы дать человеку место в твоём деле, равное его достоинству. Я обдумывала мысль и так и этак, но пока не находила решения. Может быть, вечером обсудить это с мистером Уилтоном? Послушать, что он скажет. Да... и заранее предупредить его, что не считаю уже проявленную им «благодарность» недостаточной. Просто… и сама хочу сделать что-то для своего защитника. Главное, чтобы партнёр вновь не почувствовал себя задетым. Надеюсь, он меня поймёт. Глава 29 Через два дня после того памятного утра в лавке, когда я вновь очутилась на Ковент-Гарден и почувствовала себя живой, словно вернулась не просто на работу, а к отобранной жизни, мы с Лиззи уже сидели в экипаже и ехали домой, в Хартфордшир. Колёса привычно постукивали по весенней колее, словно отмеряли не мили, а длину моего поводка. Дорога, особенно если едешь молча, наводит на размышления, и я снова и снова возвращалась мыслями к ужину с мистером Уилтоном в доме тётушки Маргарет – к вечеру, который мог бы стать неловким, если бы Сэдвик позволил себе повторить тот порыв, когда, забыв о приличиях, поцеловал мне руку. Слава богу, тут он вёл себя иначе. Был сдержан, безупречно корректен, говорил ровно, улыбался аккуратно, не позволил себе ни одного жеста, который мог бы стать пищей для тётушкиных догадок и уж тем более – для взглядов Лиззи, которые умеют быть и смешливыми, и слишком понимающими одновременно. Хотя я была уверена, что Найджел, как человек, служащий дяде, непременно расскажет Эдварду Тревису всё, что видел в лавке: и внезапный ступор мистера Уилтона, и поцелуй, и то, как я пригласила его на ужин. И всё же в более домашней обстановке, под крышей семьи, я чувствовала себя спокойнее. Дело было в том, что я пока не решила – и не собиралась делать это поспешно, – испытываю ли я к мистеру Уилтону что-то сильнее той дружеской привязанности, которая рождается между партнёрами по делу, прошедшими через опасность, тревогу и общую ответственность. Сильная дружба, я знаю, иногда бывает крепче любых симпатий. И потому гнать лошадей в этих отношениях я не собиралась – не потому, что боялась чувств, а потому, что пока не была уверена, не вызваны ли они подростковыми гормонами этого тела. Хоть разумом я и взрослая женщина, но с химией, происходящей в этом организме, бороться было тяжело. И, честно говоря, я не всегда побеждала в этой борьбе, хоть и очень старалась. Господи, спасибо тебе за этикет и возможность им прикрываться! С другой стороны, мне очень не хотелось, чтобы вечер превратился в то, чего, как я подозревала, ожидала тётушка: демонстрацию «интереса» мистера Уилтона к моей персоне. Мне не нужно было, чтобы Сэдвик уделял всё внимание только мне – слишком рано, слишком заметно, слишком… и потому я часто передавала слово Лиззи, когда речь заходила о красотах Кента или о том, что мы видели в Чилхем Холле, или о том, как смешно умеет говорить Чарлз, когда считает себя важным. Сестра охотно подхватывала разговор – она умеет быть живой рассказчицей, и к тому же ей самой, кажется, было полезно говорить о чём-то, не связанном с тем странным узлом боли, который завязался в ней этой весной. Я замечала, как Лиззи и тётушка время от времени переглядываются, словно говоря друг другу: «Ты тоже это видишь?» Эх-х… они думали, что этого никто не замечает? Я замечала, просто делала вид, что нет. Слава богу, дядюшка в эти женские игры не играл. Эдвард Тревис, будучи человеком торговым и практичным, сразу нашёл для мистера Уилтона удобную и безопасную почву: разговоры о поставках, о цене на сахар и какао, о надёжности перевозчиков, о том, как война и политика отражаются на торговле, о том, что выгоднее везти через Лондон, а что – через другие порты. И Сэдвик, оказавшись на этой территории, оживился по-настоящему: там, где речь шла о деле, он был свободнее, увереннее, больше похож на себя. Но… несмотря на всеобщие улыбки и смех, я понимала с горькой ясностью: дядя не оставит меня в Лондоне. Как бы мне ни хотелось. Как бы я ни спорила, ни доказывала, ни приводила доводы... Решение отец уже принял. Поэтому, когда выпала минутка, предупредила Сэдвика: – Вам придётся пока и дальше самому управлять нашей лавкой, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал деловито, а не печально. – Я… пока не могу бывать в Лондоне так часто, как нужно. – Я понимаю, – ответил он, посмотрев на меня внимательно. – И я хотела бы, чтобы вы присылали отчёты в Хартфордшир, – продолжила, словно речь шла о простом изменении адреса. – На имя отца, конечно... но вы понимаете, кто будет их читать и писать вам ответы. На этих словах Сэдвик улыбнулся так, словно я предложила ему присылать не отчёты, а личные письма. Улыбка эта была такой довольной, что от неё у меня в груди стало странно тепло. – Я понимаю, – повторил он, и произнёс это так, словно отчёты будут включать в себя гораздо больше, чем бухгалтерию. Перед тем как партнёр ушёл, я всё же решилась поднять другую тему. Тихо поделилась с ним своими мыслями о Сэме и о моём желании отблагодарить его так, чтобы это не выглядело подачкой. Попросила Сэдвика подумать вместе со мной, найти форму, которая будет и справедливой, и… достойной. Мистер Уилтон слушал внимательно и, когда я закончила, кивнул: – Я подумаю, мисс Стонтон… и напишу вам свои предложения. – Тут он снова улыбнулся. М-да… по дороге домой мы с Лиззи дважды останавливались в таверне. Как бы деликатно ни умалчивали об этом в приличном обществе, человеку необходимо и перекусить, и размять ноги, и… оправиться, иначе путешествие превращается в настоящую пытку. Кучер Джек, присланный из поместья, каждый раз помогал нам спуститься. Он следил, чтобы трактирщик подал самое лучшее и чтобы слишком близко не толпились мужчины, – и вообще держался так, словно везёт не двух людей, а ценный груз короны. И ехали мы, как можно догадаться, в карете Стонтонов. Отец прислал, видимо, опасаясь, что я могу остаться в Лондоне, если дядя отправит Лиззи в своём экипаже. Я даже невольно задумалась, глядя на Джека: что, интересно, должен был сделать этот бедный мужчина, если бы я действительно решила отказаться уезжать? Связать меня и везти насильно? Звать на помощь дядю? Писать отцу? Или, чего доброго, умолять, пока я сама не передумаю? Мысли эти были одновременно и смешными, и неприятными, потому что слишком ясно показывали: в глазах отца я всё ещё ребёнок… или даже, что более вероятно, существо женского пола, что априори не способно решать что-либо самостоятельно. И всё же я не стала спорить. Главное – мы уезжали не в Кент. Не к Чарлзу с его восторгами и наставлениями, не к леди Эмме, что улыбается так, будто делает одолжение миру. Пусть лучше Хартфордшир, чем ещё одна неделя под благочестивым прессом «покровительства». Помня, как мучительно скучна была наша зимняя поездка с Джанет, я взяла с собой книгу, потому что не надеялась, что Лиззи, промолчав всю дорогу из Кента в Лондон, вдруг станет разговорчивее на пути в поместье. Так что прихватила из тётушкиной библиотеки «Школу злословия» Шеридана – пьесу, о которой в Лондоне говорили в любом мало-мальски приличном доме. К тому же в ней было то острое, смешливое разоблачение общества, что одновременно развлекает и утешает: когда читаешь о чужой глупости, своё окружение уже не вызывает такого раздражения. Я заставляла себя читать – именно заставляла, потому что мысли всё равно пытались ускользнуть к лавке и к Сэдвику Уилтону, которого не хотела впускать в голову слишком часто. И всё было хорошо, пока было достаточно светло. Когда же закат окрасился багрянцем, тёмным и густым, превращая поля и деревья в почти чёрные силуэты, я закрыла книгу, потому что читать стало невозможно, и, откинувшись на сиденье, старалась занять чем-нибудь свои мысли. Пыталась понять, что из столичного ассортимента сможет прижиться в нашей глуши. Слава богу, долго бороться с собой не пришлось. Впереди уже угадывались знакомые изгибы дороги. И вот, наконец, карета подъехала к дому. Естественно, всё семейство тут же высыпало на дорожку перед входом. Встреча – это всегда маленький спектакль, разыгрываемый для гостей… или родни. Ради этого Андре, отцовский камердинер, дополнительно вынес фонарь на длинном шесте. А то вдруг не разглядим друг друга. Кэтрин, поправ правила, подбежала ко мне, пока Джанет благовоспитанно стояла рядом с Фанни и Эдмундом. Хотя в глазах у старшей сестры светилось облегчение. Поцеловав нас обеих, Кэтрин отошла, и мы с Лиззи наконец подошли к родителям. Фанни, разумеется, сияла: она была так рада… что восторг её тут же высыпался на нас не только поцелуями и объятиями, но и водопадом вопросов. Впрочем, в ответах она, кажется, даже и не нуждалась. Для них просто не было места в её непрекращающейся трескотне. Отец же… Эдмунд Стонтон сначала улыбнулся Лиззи, поцеловал её, как положено, в щёку, и сестра, прижавшись к нему, что-то прошептала. Я не расслышала слов, но увидела, как взгляд его на мгновение потеплел. Потом настала моя очередь. Отец крепко обнял, впрочем, без излишней нежности, и сказал: – Я думал, что моя младшая дочь выросла… но, оказывается, ты всё ещё капризный ребёнок. – Хоть слова эти и были произнесены с улыбкой, в них звучал упрёк. Несмотря на восторженные ожидания матери, мы с Лиззи синхронно отказались от ужина. Фанни, конечно, всплеснула руками и попыталась возразить, но мистер Стонтон, к моему удивлению, не дал ей настаивать и беспрекословно заявил, что девочки могут идут отдыхать, а разговоры подождут до утра. Я поднялась в комнату почти на одном упрямстве – ноги гудели, тело не слушалось. И всё же, несмотря на усталость, позволила себе одну роскошь, от которой не отказалась бы даже под угрозой нового нравоучения – ванну. Это было, пожалуй, единственное истинное наслаждение, которое я ценила без всяких сомнений. Горничная Сара, знавшая мою слабость, тут же принялась за дело, и буквально через четверть часа ванна уже была наполнена горячей, почти обжигающей водой, от которой поднимался пар. И я погрузилась в неё со вздохом блаженства. Разумеется, долго нежиться мне никто не дал. Кэтрин уже через несколько минут начала бубнить под дверью, как маленький ребёнок, требуя поторопиться. – Элис! – слышалось сквозь дверь. – Ну сколько можно! Я же умру, если ты сейчас же не выйдешь! Ты была в Лондоне! В Кенте! Ты столько видела! Ты… ты вообще жива там? – Дай спокойно полежать, Кэти, – ответила я лениво, наслаждаясь тем, как мышцы постепенно расслабляются. – Ты там утонешь! – возмутилась она, и я улыбнулась. Боже, я уже и забыла, какая именно у меня теперь семья. Наконец я всё же выбралась – горячая вода омыла тело и расслабила мышцы, что не прибавило мне бодрости. Сара быстро помогла мне вытереться, накинула халат, и я, ощущая себя вконец разморённой, дошла до кровати. Стоило мне только устроиться под одеялом, как Кэтрин, не дав мне даже вздохнуть, устроилась рядом, уставилась на меня с жадным ожиданием и заявила: – А теперь рассказывай. Всё! С самого начала. Что вы делали? Где жили? Кто там был? Какой Лондон? И… – она наклонилась ближе и зашептала, будто произносит страшное, – правда ли, что там на улицах воруют прямо из рук? Я ухмыльнулась и, не желая дать ей насладиться моим рассказом без ответного требования, выдала с самым невинным видом: – Прекрасно. Но сначала – отчёт по кондитерской в Редборне. Кэтрин отпрянула так, будто я плеснула на неё холодной водой. – Элис! – возмутилась она. – Ты серьёзно? Я ждала тебя пять месяцев! А ты мне про дела? – А я всё это время волновалась о своём производстве, – ответила, сладко потянувшись, – так что ты понимаешь, почему мне нужен отчёт так же срочно, как тебе описание столицы. Она начала громко и гневно бурчать, а я, улыбаясь, слушала её, но потом всё же смилостивилась. Я зевнула так широко, что едва не вывихнула челюсть, и принялась рассказывать: о Лондоне, о лавке, о Ковент-Гардене, о первом дне открытия, о театре, о ложах и визитках, о чопорных домах и ещё более чопорных разговорах, о странных семействах, в гостях у которых мы бывали. Говорила медленно, иногда сбиваясь, потому что усталость всё-таки брала своё. Слова сами текли как вода… хотя Кэтрин пыталась задавать мне множество вопросов – но я уже не всегда успевала на них отвечать. И самое смешное… я даже не заметила, как заснула. Прямо на середине фразы – где-то между описанием визита к родственникам и «честное слово, тётушка Маргарет…» – сон просто забрал меня. С утра – едва мы успели сесть за стол, где тёплый запах овсяной каши смешался с ароматом чая и свежего хлеба, – Фанни тоже потребовала от нас отчёта о Марии: от состояния сестринской души до качества занавесок в пасторском домике. Её, как и тётушку Маргарет, волновало решительно всё – и даже больше: как Мария себя чувствует по утрам, как спит, не мёрзнет ли по ночам, кто приходит к ней в гости, что говорят соседи, какие у неё теперь привычки, не стала ли она хуже выглядеть и – как будто это имело непосредственное отношение к будущему ребёнку – что предпочитает по утрам на завтрак. Отец же, как и следовало ожидать, отгородился от всего этого газетой. Мы с Лиззи, уже наученные тётушкиной любознательностью, рассказывали поочерёдно. Но всё равно Фанни нас постоянно перебивала и задавала новые уточняющие вопросы. На середине рассказа – когда Лиззи, увлёкшись, описывала дом леди Эммы – Фанни вдруг перебила её ещё раз и с досадой принялась сетовать, что мы, вернувшиеся из столицы, теперь не сможем покрасоваться перед военными в модных нарядах. Хм… видимо, мама уже оценила новые платья Джанет и явно ожидала, что Лиззи привезла с собой тоже нехило обновлённый гардероб. – Полк через две недели убывает на летние квартиры! – воскликнула Фанни с таким трагическим оттенком, будто речь шла о семейном несчастье. – Неужели они нас покидают? – переспросила Лиззи почти восторженно, словно услышала великую благую весть. Эта фраза произвела сильный эффект. Фанни недоумённо вытаращилась, не понимая, как можно радоваться подобному «лишению». Джанет издала осуждающий вздох. Кэтрин бросила на Лиззи недовольный взгляд: ну как же, Андерсон ведь тоже уедет. А я, не удержавшись, позволила себе ехидный вздох и едва заметно улыбнулась. Отец, разумеется, не оторвался от газеты ни на мгновение, всем своим видом демонстрируя, что судьба полка и женские восторги – вещи, не заслуживающие вмешательства мужчины, у которого есть и более серьёзные заботы. – Теперь они будут стоять в лагере около Брайтона, – неожиданно проявила свои познания Кэтрин и сделала это с таким уверенным видом, будто ей лично доложили из Военного ведомства. Я посмотрела на неё внимательно, и мне стало ясно, откуда сведения. Лейтенант Андерсон, видимо, не терял времени даром: он уже успел достаточно вскружить сестре голову, чтобы она не только не краснела при упоминании его имени, но и знала расписание передвижения полка. «Слава богу, Кэтрин не поминает всуе мистера Уэста», – подумала я с внутренним облегчением, почти готовая перекреститься. Иногда, просыпаясь в Лондоне или Кенте ночью в холодном поту, я действительно молилась, чтобы этот чертяка не переключился на Кэтрин. С него бы сталось. Но Фанни уже унесло дальше. Её глаза загорелись мечтательным огнём, и она вдруг заявила с восторгом юной девицы: – Вот было бы хорошо, если бы ваш отец отвёз всех нас на лето в Брайтон! У меня внутри всё похолодело. Я чуть не перекрестилась от ужаса, потому что слишком ясно увидела эту картину: мать, что достаёт всех своей глупостью на светских вечерах и прогулках, Кэтрин, окончательно потерявшая голову от лейтенанта, и я, думающая о лавке и мечтающая сбежать в Лондон. Ах да… ещё и Уэст… что будет павлином распушать хвост, раздражая Лиззи. И Джанет, что пытается выжить во всём этом балагане. Лиззи и Джанет взглянули на мать с осуждением – молча, но так выразительно, что любой посторонний понял бы: «Мама, это уже слишком». Только Кэтрин, напротив, отнеслась к предложению с явной благосклонностью: я заметила, как у неё дрогнули губы в довольной улыбке, будто она уже представила себя на морском воздухе – рядом с лейтенантом Андерсоном. Слава богу, в этот момент вмешался отец. Он наконец опустил газету – не полностью, а ровно настолько, чтобы показать, что разговор всё же дошёл до границы, за которой начинается его ответственность, и произнёс спокойно и сухо: – У меня нет достаточно денег для этого. Фраза прозвучала настолько просто, что даже мать на секунду замолчала – её мечта натолкнулась на самую непробиваемую стену на свете. Я увидела, как Фанни внутри разрывает желание спросить у меня про деньги – потому что отец, конечно, рассказал ей о второй лавке в Лондоне, куда ушли все свободные финансы, и в её голове наверняка уже возникло: «А нельзя ли…»… Но мать, к несчастью или к счастью, считала себя большей аристократкой, чем была от рождения, и потому посчитала заводить разговор о кондитерской ниже своего достоинства, словно деньги, вложенные в дело, становятся грязными. Она ограничилась вздохом и снова попыталась повернуть разговор к более «достойным» темам, как будто можно жить в мире, где курорты существуют без расходов. А я, опустив взгляд в чашку чая, подумала, что, пожалуй, единственное благо в нашей семье – это то, что отец, как бы ни упрямился в отношении моей свободы, всё же умеет одним коротким предложением спасать нас от материнских фантазий, которые могут быть опаснее лондонских трущоб. Глава 30 Я прекрасно понимала, что удрать в пекарню в Редборне в первое же утро по приезде в поместье пахнет самым настоящим бунтом, и потому, как бы ни тянуло меня к делу, решила хотя бы день посвятить семье и тем гостям, приглашение к которым Фанни, судя по всему, успела отправить ещё в вечер нашего прибытия, превращая возвращение дочерей в повод для маленького приёма. Так что я совершенно не удивилась, что сразу после завтрака мать потребовала показать новые платья. Её глаза блестели особым блеском женщины, для которой мода – не просто ткань и фасон, а способ доказать миру собственную значительность. Она была искренне поражена, когда выяснилось, что у Лиззи нет новых нарядов. Сестра ведь вернула одолженное ей в Кенте платье обратно. Фанни смотрела на неё с недоумением: – Как это нет? Лиззи, ты же была в Лондоне! Ты ходила в театр! Ты… ты что, не понимаешь, что нам нужно появляться в обществе и поддерживать статус? Лиззи ответила что-то короткое и невозмутимое (она почти всё время о чём-то шепталась с Джанет), и мать, видимо, поняв, что давить на неё бесполезно, переключилась на другое: на планы переделки, приглашение модистки и бесконечные обсуждения того, как «привести имеющееся в соответствие с модой». Она позвала Хилл – нашу экономку. И вот мать и Хилл устроили целый совет – почти двухчасовой, – обсуждая, можно ли перешить что-то из старых платьев дочек на новый лад. Какие ленты заменить, какие рукава распороть и перешить, какую отделку добавить, чтобы «выглядело по-столичному», и когда следует вызвать модистку. Явно побыстрее, пока полк ещё не уехал на летние квартиры. Фанни, видимо, всё ещё надеялась произвести впечатление на военных. Пока они спорили о длине подола и ширине ленты, Фанни, как обычно, успела вспомнить и о самом важном для любого приёма: о еде. Она, конечно, не сказала мне прямо, чтобы я помогла разнообразить его. Вместо этого мать сделала то, что умеет лучше всего: намекнула. Сначала она спросила экономку, что будет подано к чаю, потом бросила взгляд в мою сторону и произнесла почти невинно: – Ах, как бы хотелось чего-нибудь… интересного… такого, чтобы гости запомнили. – Затем сахарным тоном: – Ты ведь у нас, Элис, разбираешься… в сладостях. В этих словах было всё: и гордость, и скрытое неодобрение, и материнское желание воспользоваться дочерним талантом, не признавая его всуе. Вначале, честно говоря, я не горела желанием угождать гостям. После Кента так и хотелось сказать: пусть едят то, что есть, или закупитесь в кондитерской. Уж моей семье сделают скидку. Но тут Фанни, будто, между прочим, добавила: – Кстати… сегодня также приедут Арчибальд с Бертой. И я тяжело вздохнула. Арчибальд Милрен помог мне в Лондоне с документами, не смеялся над моей затеей, не упрекал меня в «неприличии», а просто делал то, что умел: давил на поверенных, выторговывал условия, говорил уверенно и по делу. Его помощь была весьма ощутимой. И мысль о том, что он приедет, мгновенно изменила настрой: порадовать его мне искренне хотелось. – Хорошо, – произнесла со вздохом. – Я придумаю что-нибудь. Так что мне снова пришлось покомандовать Мартой на кухне. Однако кухарка выглядела при этом так горестно, будто я заставляю её класть в печь не пирожные, а глиняные кирпичи. – Ох, мисс Элис… – тянула она, замешивая тесто. – Опять вы со своими затеями. – Не затеи, Марта, – отвечала я, уже мысленно выстраивая сочетания вкусов, – а уважение к гостям. И к дяде Арчибальду в особенности. Она вздохнула ещё раз, но стала действовать с энтузиазмом: Марта могла ворчать сколько угодно, но, когда дело доходило до кухни, работала так, будто честь дома действительно зависит от того, поднимется ли тесто. Конечно же, в гостях были не только Милрены. Фанни, как всегда, постаралась собрать вокруг себя именно тех, кто потом расскажет об этом вечере всему графству. Так что, помимо дядюшки Арчибальда с женой, прибыло и семейство Ривз – со своей неизбежной смесью любезности и внимательного интереса к чужим делам, – а ещё, разумеется, явилась незабвенная миссис Хэтч. Куда же без первой сплетницы Хартфордшира? Увидев мамину лучшую подругу, я окончательно утвердилась в своём решении не становиться главной героиней этого вечера. К счастью, у меня была прекрасная отговорка – кухня. С самым невинным видом я ссылалась на необходимость «присматривать», хотя Марта, если говорить честно, могла бы управиться и без меня, и ненадолго исчезала… изящно свалив на Джанет и Лиззи обязанность отчитываться перед гостями о поездке в Лондон и рассказывать о Кенте: мол, вы ведь так хорошо умеете говорить. Не то что глупая младшая сестрёнка. Джанет, конечно, поняла мой манёвр сразу и бросила на меня взгляд: «Ты бессовестна». Лиззи же, напротив, словно даже обрадовалась возможности отвлечься – ей, кажется, было приятно говорить о Чилхем Холле и о графине в третьем лице, чему-то ехидно улыбаясь. Так что я почти весь вечер провела между кухней и гостиной: в один момент проверяла, чтобы пирожные не пересохли, в другой – заглядывала на секунду, чтобы застать, как миссис Хэтч забрасывает Лиззи вопросами, уже предвкушая новые сплетни. А тем временем мои рецепты делали своё дело. Миссис Хэтч пробовала, ахала громче всех, требовала раскрыть «секрет» и обещала непременно «рассказать об этом Фернхэмам, и Лоусонам, и, разумеется, миссис Хэммет» – как будто она уже распределила мои пирожные по округе вместе с новостями. Что вызвало просто эйфорию у Фанни. Миссис Ривз улыбалась более сдержанно, но, проходя мимо, я услышала, как она тихо просила Миранду потом узнать у Лиззи рецепт. – Умница, – произнёс дядюшка Арчибальд шёпотом, когда подошёл за новой чашкой чая. – Если в продаже такие же изыски, не сомневаюсь, что кондитерские будут процветать. И вот ближе к концу вечера, когда разговоры стали спокойнее, а лица гостей слегка порозовели от алкоголя и самодовольства, я заметила, что отец наконец в хорошем настроении. Несколько бокалов хереса, приятная беседа с дядюшкой Арчибальдом и мистером Ривзом о делах и о том, что действительно волнует мужчин его склада, сделали своё дело: отец сидел, откинувшись на спинку кресла, и казался почти довольным происходящим. Пользуясь тем, что гости заняты собой, а миссис Хэтч что-то активное обсуждает с Фанни, я подошла к нему и спросила как можно спокойнее: – Папа… не будете ли вы возражать, если я завтра с утра съезжу в кондитерскую? – И добавила сразу, не оставляя ему шанса на привычное «одной нельзя»: – Конечно, в сопровождении Джека. Отец посмотрел на меня долгим, усталым взглядом, потом вздохнул и покачал головой. Не произнёс ни «нет», ни «да». Просто покачал, словно говорил: «Ладно, езжай, всё равно ты сделаешь, как захочешь». Для меня это было лучше любого разрешения. Отлично! На следующее же утро – едва мы успели дожевать завтрак – я уже предвкушающе торопила Джека. Тот, разумеется, говорил: «Конечно, мисс», но двигались мы со всё той же скоростью. И естественно, Кэтрин сопровождала меня. Я до сих пор не добилась от неё нормального отчёта. В вечер приезда я заснула, а потом сама не имела возможности выслушать её подробности о Редборне и о том, как шла работа в моё отсутствие. Так что, пока карета катилась по знакомым хартфордширским дорогам, Кэтрин даже не пыталась мне что-то рассказывать: она, видимо, решила, что в кондитерской я и так получу все документы, смогу сама всё посмотреть на месте и задавать вопросы, уже ознакомившись с бумагами, а не на основании её пересказов. В Редборне моему возвращению, разумеется, обрадовались, но… Это была не та тёплая, почти семейная встреча, как в Лондоне. Здесь, всё было проще и суше. Люди занимались каждый своим делом, но смотрели на меня с настороженностью, не понимая, то ли похвалю, то ли устрою разнос. Карен – та самая, что раньше присматривала за общежитием, – теперь следила за порядком уже и на производстве. Кэти писала мне об этом в Лондон, так что удивления я не испытала. Карен была из тех женщин, которые умеют поддерживать дисциплину. И она действительно была мне рада. Но меня напрягло другое. Оказалось, что работницы сами немного переделали ассортимент – добавили свои придумки, свои вариации наполнения конфет, какую-то новую продукцию, которая, по их словам, «хорошо шла», потому что «людям нравится» и «они заказывают». Я сидела, слушала и нервничала: ведь это не просто вопрос вкуса, это вопрос ответственности и репутации. Но я не рванула тут же отменять и запрещать. Нет. В деле нельзя руководствоваться одним раздражением, иначе становится только хуже. Только сказала: – Хорошо. Тогда мне нужны образцы на пробу… и отчёты. По продажам, по позициям и по заказам – всё, что показывает реальную картину. Кэтрин выдохнула, услышав мои слова. Уж она то знала, как могла бушевать Элис, если что-то шло не так, как она хотела. Я разобралась с основной текучкой по ассортименту быстрее, чем ожидала. Но чем дальше углублялась в документы, тем яснее становилось: за внешней «работает и приносит прибыль» скрывается множество маленьких трещин. К примеру, отчётов Бэрти Лоренса не было уже слишком давно. Ни о старых точках сбыта, ни о новых переговорах. Отсутствовал целый пласт информации, словно человек просто перестал исполнять обязанность, за которые, между прочим, исправно получал деньги. А ещё в старых точках продаж и в документах по франшизе на пиццу царил настоящий бардак, некоторые листы вообще отсутствовали, будто их унесло ветром. Я подняла глаза на Кэтрин и потребовала объяснений. Она покраснела от неловкости: Кэти, как ни крути, считала себя причастной к управлению, и всё это происходило «при ней». – Бэрти не захотел отчитываться мне, – сказала она, и в голосе её прозвучало уязвлённое негодование. – Он заявил, что будет делать это только перед мистером Стонтоном. Хм… перед отцом, который не знает и половины тонкостей дела – но который, по мнению Бэрти, был настоящей властью, потому что мужчина. Я почувствовала, как внутри начинает шевелиться злость… потому, что женщин сейчас не воспринимают всерьёз. Благодарение Богу, кондитерская всё это время работала и приносила прибыль – хоть и не такую, какую давала, когда я жила в поместье и могла следить за ней почти ежедневно. Значит, основа, что я создала, была крепкой. Но бардак в документах и отказ подчиняться Кэтрин – это уже не мелочь. К вечеру я вернулась домой на взводе и направилась прямо к отцу в кабинет. В этот момент меня не смущали ни аристократические правила, ни предрассудки, ни разница мужчин и женщин, ни то, что «молодой леди не пристало»… У меня было дело… у меня был контракт… даже с собственным отцом, но был! И теперь ему предстояло услышать, что его «капризный ребёнок» способен сказать, когда чем-то недоволен. Видимо, за время моего отсутствия он забыл, как сильно изменилась младшая дочь. Но я напомню! Странно, но отец, кажется, заранее знал, в каком состоянии я вернусь из Редборна, и был готов. Он поднял голову и ехидно улыбнулся, словно находил некоторое удовольствие в предсказуемости моих реакций, что льстило его уму. Хотя что скрывать, Эдмунд Стонтон был очень умным человеком. Правда, с огромной коллекцией тараканов в мозгу… что были аккуратно разложены по разным отделениям и, кажется, даже подписаны латинскими названиями. И он явно любил находить таких же «жуков» в мыслях и поведении других людей и наблюдать за ними. Вероятно, сравнивая со своими. Именно поэтому я про себя так часто называла его энтомологом, хотя, конечно, никогда бы не сказала этого вслух. Он не удивился моему вторжению, лишь слегка откинулся на спинку кресла и, приподняв бровь, спокойно, почти насмешливо, спросил: – Бэрти Лоренс? – Да, – ответила я, подавив раздражение. Зайдя в комнату, прикрыла за собой дверь и продолжила: – Бэрти Лоренс! Уволь его! Отец посмотрел на меня, и ехидная улыбка на его губах стала чуть шире, словно он мысленно сказал: «Вот теперь и побеседуем, мисс «капризный ребёнок»», и это мне не понравилось. Хотя Эдмунд не стал говорить ни о моём поведении, ни о возможных слухах, ни о репутации семьи. Он, видимо, наконец осознал, что речи о приличиях и «что скажут люди» совершенно не действуют на меня. Так что просто сразу ошарашил. – Ты должна выйти замуж, – сказал он слишком спокойно. Я опешила. Это было настолько не к месту, что на секунду я даже подумала: что таким образом он уходит от разговора. Но взгляд отца был совершенно серьёзным. – У меня есть три старшие сестры, – произнесла я, пытаясь подавить вырвавшийся смешок. – Вам следует позаботиться о них в первую очередь. Отец лишь чуть приподнял уголок губ. – Я не сомневаюсь в твоей пробиваемости, – ответил он спокойно. – Ты уже доказала её. Когда тебе пришло это в голову, ты смогла женить кузена на средней сестре… и даже не спросила ни у кого согласия. – Это неправда! – возмутилась я. – Согласия Марии я как раз спрашивала. И не один раз. Тем более нашей семье это выгодно в первую очередь. Матушка отстала от вас с майоратом и не треплет более нервы о том, что окажется на улице после вашей кончины. Да и сёстрам будет где дожить свой век в случае чего. – Суть не меняется, – выдохнул отец. – Ты умеешь добиваться своего. Я возмутилась ещё сильнее и пытаясь вернуть разговор туда, где он должен был быть с самого начала, резко спросила: – При чём тут Бэрти? И какое отношение он имеет к моему браку? Неужели вы решили выдать меня замуж за этого никчёмного человека? – произнесла, и голос мой стал сухим и скрипучим. – Нет, – рассмеялся отец почти снисходительно. – Конечно нет. Я не настолько жесток… к несчастному молодому человеку. – Он сделал паузу, будто наслаждаясь моим облегчением, а потом продолжил – и вот тут, я поняла, он действительно решил сделать хуже: – Я осознал одну простую вещь, Элис. Заставить что-то делать… или не делать… – он слегка наклонил голову, словно пытался выделить следующую фразу, – эту «капризную девочку» – большая проблема. – Я сжала пальцы, чувствуя, как они немеют от злости. – И потому, – произнёс он всё тем же спокойным, ровным голосом, – я решил пойти другим путём. – Каким? – спросила, уже заранее подозревая, что мне не понравится ответ. – Шантажом, – сказал отец так буднично, будто произнёс «через нотариуса». Я опешила. Оказывается, отец умел быть прямолинейным, когда хотел, и мог называть вещи своими именами. – Если ты хочешь вернуть полноту власти, – продолжил мужчина, и теперь я слышала в его голосе железную твёрдость, – если ты хочешь, чтобы лавки подчинялись тебе напрямую, выполняя все твои решения… тогда выйди замуж. Он откинулся в кресле, будто объявил правила игры и теперь остаётся только смотреть, как я буду действовать. Я пошатнулась и буквально упала в кресло. – За кого? – вырвалось у меня, и это было не столько вопросом, сколько возмущённым выдохом. Отец посмотрел на меня почти ласково. – Я понял, – сказал он, – что, если тебе нужно, ты найдёшь за кого. – И чуть улыбнулся, будто это даже забавляло его. – И я даже не буду указывать тебе, кто это должен быть. Эти слова должны были звучать как свобода выбора, но я услышала в них другое: ты сама загоняешь себя в ловушку, я лишь держу дверь открытой. – А пока, – продолжил он, не меняя тона, – ты будешь управлять своими лавками из дома. Через мужчин. Он заявил это так спокойно, что я едва удержалась, чтобы не швырнуть в него первое, что было под рукою. Еле держала себя в руках, чтобы не начать истерику. Гормоны просто взбунтовались, а перед глазами поплыли красные круги. – В Лондоне у тебя есть мистер Уилтон, – сказал отец, будто ставил отметку в счётах. – А здесь… – Он сделал короткую паузу: – Здесь это будет Бэрти. И в этот момент я поняла: он не собирался выдавать меня за Бэрти Лоренса, нет. Он собирался сделать куда умнее. Меня будто холодным душем обдало. Эдмунд Стонтон любил своих детей. Весьма своеобразно… но любил. Плюс, это продукт своей эпохи – где женщина считается глупее маленького мальчика. Ведь тот вырастет и поумнеет, а женщина – нет. И тут… происходит странное. Обычный вредный глупый ребёнок начинает вести себя наперекор обществу, что приводит (по его мнению) к неприятностям. Увлекалась бы Элис только платьями – ничего бы такого в Лондоне не случилось. Ведь по сюжету «папочка» весьма снисходительно относился к поведению младшей дочери и даже разрешил ей уехать в Брайтон. И уже только после побега горько сожалел об этом. Сейчас же… в поддержку сюжета меня похитили, и у человека включился «защитный режим». А раз я, как он думает, не понимаю нормальных слов, то меня следует загнать в такие рамки, что я буду действовать назло (видимо, так и поступала Элис раньше). Говорят: «Иди замуж», значит, буду избегать мужчин. «Веди дело через мужчин» – значит, назло заброшу кондитерские. В принципе… довольно действенный план для воспитания взбалмошных девиц. Глава 31 Всю последующую неделю я почти не покидала усадьбу – и многие, скорее всего, подумали бы, что мисс Элис Стонтон наконец-то «образумилась», устыдилась собственных дерзостей и смиренно ждёт, когда отец выберет ей подходящего жениха. Как бы не так. Я не выходила не потому, что лежала, распластавшись на диване, как бледная героиня сентиментального романа. Нет. Почти весь следующий день после разговора с отцом я провела в саду, долго ходила между деревьями, потом снова возвращалась в свою комнату, садилась у окна, снова вставала, снова ходила – и всё это время размышляла. Думала о том, что брак, если рассматривать его не сердцем, а цифрами, с одной стороны, мне выгоден, а вот с другой... мне легче сразу стать вдовой и ни от кого не зависеть. Плюс перебирала знакомых мне мужчин… и размышляла… кого не жалко? Не в том смысле, чтобы пораньше стать вдовой, а кому не жалко испортить жизнь, став его женой. Может, Фредерика Вокса наказать? Он так и остался пока безнаказанным. Или попытаться всё-таки соблазнить баронета? Мистер Келли был и на лицо неплох и как деловой человек вполне себе… В этот день я почти не разговаривала за столом, на что почти никто, кроме Кэтрин, не обратил внимание. Вполне возможно, это молчание было расценено мистером Стонтоном как каприз. Но нет. Я просто старательно размышляла. Ну а после… у меня просто не было для безделья ни минуты... На третий день мне доставили из кондитерской в Редборне образцы новой продукции – аккуратно уложенные, перевязанные, подписанные, словно сами работницы хотели доказать, что их «придумки» достойны быть признанными. И с этого момента мне было не до переживаний. Я устроила себе почти классическое маркетинговое пользовательское тестирование. На каждую позицию завела свой чек-лист – не доверяя одному лишь «нравится – не нравится», потому что вкус, как давно поняла, вещь обманчивая. Записывала всё: запах, текстуру, послевкусие, внешний вид, как изделие держит форму, как сочетается с чаем, не становится ли слишком тяжёлым в желудке. И главное – я не полагалась только на собственное суждение. Потому сознательно привлекла к тестированию всех, до кого могла дотянуться, потому что мне нужны были не мои эмоции, а объективный итог. Фанни, конечно, была в восторге: она приняла дегустацию как продолжение гостевого вечера, радостно ахала, требовала ещё кусочек и тут же начинала рассуждать, «что бы сказала миссис Хэтч» и «как бы это подали на приёме у таких-то». Кэтрин старалась быть серьёзной, всё-таки эти варианты вышли под её «надзором», и порою она начинала спорить с матерью о каком-то из вкусов. Две же старшие сестры отнеслись к происходящему с небольшой долей юмора, впрочем, честно отвечая на вопросы и стараясь не ёрничать на мой счёт. Хилл выносила строгий вердикт с таким видом, словно проверяет не пирожные, а расходы поместья: «слишком дорого», «слишком много сахара». Сара с горничными, наоборот, почти всё хвалили, с удовольствием поедая сладости. Младшие кухарки высказывались осторожно, но честно: где-то им казалось «слишком вычурно», где-то – «слишком просто». Марта ворчала, но пробовала и, ворча, всё равно давала самые точные замечания – ибо за свою жизнь напробовалась вдосталь. Мистер Стонтон… отец тоже участвовал. Я включила его не ради удовольствия, а чтобы в списке было и мужское мнение. С ним я общалась сухо, фразы были короткими, и я видела, как это его забавляет: ему нравится наблюдать за моим поведением. – Что ж, мисс Колючка, – говорил он мне всем своим видом, – продолжай. Я люблю, когда люди показывают характер. Я же делала вид, что не замечаю. Мне нужно, чтобы результаты были объективными – насколько это возможно в семье, где каждый имеет свой вкус и предубеждения. По итогам из шести новинок только две не пережили тестирование: одна оказалась чрезмерно сладкой, с тяжёлым привкусом, который не спасали даже специи. Другая выглядела красиво, но разваливалась во рту и оставляла неприятное мучнистое послевкусие. Эти две я вычеркнула твёрдой рукой без попыток «пожалеть» чью-то гордость: в деле жалость стоит слишком дорого. Взамен я предложила несколько новых рецептов, уже опробованных в Лондоне. Написала распоряжения, описала технологию, потребовала точности, и Джек, который отвозил мои указания, вернулся с выражением лица, по которому я легко читала: там недовольны. – Думается мне, барышня… – начал он осторожно, – работницы не рады. – Конечно, не рады, – ответила я, усмехнувшись. – Кто же радуется, когда его «придумки» не превозносят до небес? Но… Кондитерская не парламент. Тут не демократия, а жестокая диктатура. Полнейшая. И не потому, что я люблю командовать, а потому, что прибыль и репутация не делятся на «коллективное мнение». И если всё рухнет, виновата буду только я. Но… кондитерская кондитерской, а избежать последней встречи с военными перед их отправкой в Брайтон не удалось – как бы я ни делала вид, будто занята делами, дегустацией и чек-листами, как бы ни надеялась проскользнуть мимо этого события, не получилось. В Хартфордшире такие вещи происходят не потому, что тебе хочется, а потому, что «так принято»: если полк уходит, местное общество считает своим долгом проводить его. К тому же повод, как ни странно, оказался вполне достойным: полковник Лоу всё-таки сумел жениться на мисс Рейси – и я, признаться, мысленно поздравила девушку с тем, что теперь ей, по крайней мере, не придётся выслушивать бесконечные причитания родственников о необходимости «сделать приличную партию», потому что партия сделана, и всё семейство может, наконец, заняться сплетнями о других, ещё не пристроенных барышнях. Родители новобрачных устроили небольшой бал в Селл Парке, который всё ещё не был продан и, казалось, никогда не будет, потому что у него, как у некоторых, своя судьба. Хотя, честно говоря, где ещё могло поместиться всё местное общество? Где, если не в этом огромном доме с тайными коридорами, который на один вечер снова становился шумным, светлым и полным людей, словно оживал, чтобы потом опять погрузиться в тишину ожидания покупателя. Селл Парк встретил нас светом свечей, блеском зеркал и запахами воска, духов, пудры, свежих цветов и ещё чего-то жареного. Ведь англичане, даже устраивая бал, никогда не забывают о том, что гости должны быть сыты. И разумеется, сёстры Стонтон произвели фурор. Как только мы вошли, все тут же повернули головы: не потому, что мы были самыми красивыми (хотя Фанни, конечно, считала именно так), а потому, что в этих местах любое новое платье – уже событие, а «по последней столичной моде» – почти сенсация. Ну и что, что только два из них были действительно куплены в Лондоне? Два других были так умело переделаны той самой модисткой, которую Фанни всё-таки ухитрилась затащить в наш дом, что отличить «столицу» от «провинции» мог разве что человек, который с рождения живёт в Мэйфейр и умирает от презрения ко всему остальному. Здесь же главным был крой – линия плеч, посадка на талии, новый вид рукавов, чуть иная длина и осознание, что девицы вернулись из столицы и привезли с собой её кусочек. Фанни сияла, будто это она сама шила эти платья. Джанет держалась идеально – как статуя, которая умеет улыбаться так, чтобы никто не понял, рада она или просто хорошо воспитана. Кэтрин нервничала. Заметила, как её взгляд всё время ищет лейтенанта Андерсона, словно он не человек, а звезда на небе. Лиззи… Лиззи была спокойна. Хотя… Можно даже сказать, что слегка недовольна всем происходящим и с большим удовольствием провела бы вечер в другом месте. И именно это её выражение лица стало особенно бросаться в глаза, когда к нам подошёл Гаррет Уэст. Гаррет появился так, как всегда: уверенно, с улыбкой человека, который привык считать себя желанным кавалером, и с манерой обращаться к даме чуть развязаннее, чем дозволяет учтивость. Он снова начал оказывать Лиззи внимание, как делал это осенью, будто ничего не случилось, будто я не предупреждала его о последствиях, а Лиззи не уезжала в Кент. Кэтрин, однако, сообщила нам: за время отсутствия Лиззи Уэст ухаживал за несколькими девушками – правда, безуспешно, раз снова вернулся к прежнему объекту. Мы обсуждали это одним из вечеров дома – шёпотом над рукоделием, пока Фанни дремала в кресле. И когда Лиззи поинтересовалась величиной приданого этих «несчастных», Кэтрин, с видом человека, который знает всё, сообщила, что у каждой было не менее десяти тысяч фунтов. Лиззи тогда только ехидно хмыкнула и сказала, что рада за девушек: они избежали неразумного брака. Этот хмык я вспомнила, когда увидела, как Лиззи отвечает Гаррету сейчас. Она общалась с ним холодно, как с человеком, которого уже не хотят видеть. И это, казалось, смутило Уэста сильнее, чем прямой отказ от приглашения на танец. Гаррет удивился и насторожился, но пытался поймать её улыбку, словно был уверен: он всё ещё имеет на неё влияние. И по выражению его лица я поняла: мистер Уэст искренне шокирован тем, что Лиззи больше не играет по его правилам. Я наблюдала за их общением между своими танцами – и, признаться, даже во время них тоже, уделяя куда больше внимания сестре, чем партнёру, что пытался произвести на меня впечатление рассказами о Брайтоне и о том, как «приятно служить летом у моря». Лиззи и Уэст разговаривали долго – слишком долго для пары светских фраз. Сначала лицо Лиззи оставалось ровным, потом стало чуть напряжённее, потом в нём появилась явная раздражённость. У Гаррета же, уверенность начала сдавать: улыбка стала нервной, движения – более резкими, словно он пытался удержать девушку рядом с собой, хотя раньше ему и не нужно было это делать. Сама вешалась. Я не слышала слов – зал был шумен, музыка заглушала всё, – но по лицам читалось всё: Лиззи словно шаг за шагом давала понять самовлюблённому кавалеру, что его более не хотят видеть. Наконец они разошлись. Уэст, очевидно не желая выглядеть проигравшим, тут же пригласил на танец какую-то барышню – наверняка с приданым, а Лиззи, не теряя достоинства, встала в пару с очередным военным, как будто её разговор с Гарретом был всего лишь маленькой паузой между контрдансом и вальсом, только-только входившим в моду. И в этот момент я почувствовала то редкое, чистое удовлетворение, которое не связано ни с лавкой, ни с деньгами. Потому что, как мне показалось, бал удался уже хотя бы тем, что Лиззи – моя умная, упрямая сестрёнка – окончательно разорвала то, что тянулось за ней с осени. Наконец полк покинул Хартфордшир – и, хотя в любой другой семье это событие, вероятно, вызвало бы лишь облегчённый вздох (меньше поводов для бесконечных визитов), в нашем доме это обернулось маленькой домашней трагедией, причём вполне предсказуемой: печаль охватила ровно двух представительниц семейства Стонтон – Фанни и Кэтрин. Фанни, лишившись развлечения и внимания (да, да, некоторые офицеры порою оказывали матери, всё ещё сохранившей былую красоту, знаки внимания), – стала ходить по дому с выражением лица, какое бывает у людей, потерявшим любимую кошку. Она вздыхала с чуть более горестным оттенком, чаще, чем обычно, делала замечания слугам; даже чай ей казался «не таким», словно его вкус был связан не с заваркой, а с тем, что вокруг снова только семья, домашние разговоры и привычная жизнь без внешнего блеска и увеселений. Кэтрин же, у которой отъезд полка означал куда более личную потерю, внезапно сделалась тише: она перестала двигаться по дому с озорным возбуждением, словно от неё вдруг отрезали часть её весёлого нрава. Её меланхолия была сильнее и потому заметнее: она могла надолго замолчать, глядя куда-то в окно; могла сесть с вышиванием и не сделать ни одного стежка. Лиззи, разумеется, терпеть такое не смогла – в ней слишком много жизни и слишком мало терпения к чужим стенаниям. Она постоянно говорила об Озёрном крае, о предстоящей поездке, о том, как прекрасны будут горы, вода, туманы над озёрами, и как тётушка Маргарет обещала показать им самые живописные места. Лиззи делала это с явным намерением развеять печаль, встряхнуть дом, вернуть ему движение. Но, как это часто бывает, её лекарство оказалось двусмысленным. Потому что всякий раз, когда Лиззи с восторгом упоминала путешествие, в комнате неизбежно возникала тяжесть: ведь Джанет оставалась дома. Та, кого Лиззи любила особой любовью. И Лиззи принялась мечтать взять Джанет с собой. Я видела, как при каждом новом упоминании Озёрного края взгляд Лиззи на секунду скользит к Джанет – будто она пытается силой желания притянуть сестру в эту поездку. Джанет же, слушая всё это, оставалась внешне спокойной, но в её лице появлялось еле заметное выражение, какое бывает у людей, которые не хотят мешать чужой радости, хотя сами понимают, что не поедут. Так Лиззи, пытаясь развеселить дом, иногда только усиливала его печаль – потому что напоминала о том, что счастье в нашей семье опять будет распределено не поровну. Я же – мне, пожалуй, было проще всего – решила вернуться к живописи. Сад, портреты сестёр, виды нашего дома – всё это было бы вполне приличным и даже похвальным занятием для юной аристократки: кисть, акварель, свет, тишина, «умиротворение». Но я, видимо, слишком накрутила себя, чтобы теперь писать милые пейзажи. Ведь Берти так и не сдал мне отчёты, а кроме того, отец запретил их с него требовать. И потому вместо сада и портретов я начала рисовать ехидные жанровые сценки – такие, что, вполне могли бы украсить юмористические журналы двадцать первого века. Рисовала карикатурного пастора, который несётся к воротам Чилхем Холла, размахивая шляпой, и подпись: «Когда покровительница чихнула – долг зовёт!» Или леди в короне из лавров, сидящую на троне из карточных столов, и подпись: «Утешение графини: ведите новых гостей». Рисовала убывающего юного офицера и подпись: «Любовь на летних квартирах: переменная облачность». Я делала это назло отцу – да, именно назло, – и даже не пыталась скрывать. А также оставляла эти рисунки на мольберте так, чтобы их невозможно было не заметить. И я точно знала от Сары, что мистер Стонтон подолгу стоял у мольберта и рассматривал мои «безобразия». Он не комментировал ни словом. Но стоял. И это молчаливое внимание было даже приятнее возможной ругани. Однако мажорное настроение постепенно всё равно развеивалось, потому что жизнь, как вода, возвращается в своё русло. После зимы, проведённой в городе, начали возвращаться знакомые семейства. Снова ожили близлежащие поместья. Вновь стали появляться кареты на подъездной аллее. Люди заговорили о летних визитах, о пикниках, о выездах к соседям, о прогулках верхом ранним утром, о чаях на лужайке, о музыкальных вечерах, где одни и те же девушки исполняют одни и те же романсы, а одни и те же мужчины делают вид, будто слышат их впервые. Лето в провинции – это особый вид развлечения: всё происходит медленно, повторяется из года в год и всё же считается важным, потому что другого «общества» у людей нет. К Фанни вернулось её обычное состояние уравновешенной сварливости: она вновь начала ругать Хилл за неповоротливых слуг, обсуждать соседей с тем сладким негодованием, которое всегда держит её в тонусе. Даже меланхолия из-за отъезда военных исчезла так быстро, будто была лишь театральным аксессуаром, не более. И даже Кэтрин перестала упоминать мистера Андерсона перед сном столь часто: то ли привыкла к отсутствию полка, то ли поняла, что мечтать вслух становится больно. Однако пришёл черёд огорчиться Лиззи – и это случилось тогда, когда все, казалось, уже пришли в себя. Однажды утром пришло письмо от тётушки Маргарет. Лиззи читала его вслух всей семье – с сияющим лицом, которое у неё всегда появляется, когда она ожидает приятных новостей; но уже на второй строчке её голос дрогнул, а выражение лица изменилось. Оказалось, что из-за деловых вопросов дядя Эдвард не сможет покинуть Лондон раньше июля. Поездка откладывается и, более того, не продлится дальше Дербишира. Фанни всплеснула руками, Кэтрин разочарованно вздохнула, Джанет, как всегда, сохранила спокойствие, а Лиззи… Лиззи сперва опечалилась так искренне, что я почти пожалела её, – и она тут же покраснела. Покраснела так резко, что я едва не рассмеялась прямо за столом, потому что причина была очевидна всем, кто умеет соединять географию с чувствами. Уингфилд Парк мистера Рассела располагался рядом с Сомеркотсом в Дербишире. И пока Лиззи читала письмо, осознавая, что путь их «не продлится дальше Дербишира», она, видимо, поняла то же самое – и её щеки вспыхнули, будто кто-то вслух произнёс имя, которое она сама запрещала себе произносить. Я посмотрела на неё – и увидела, как она торопливо переводит взгляд на бумагу, как будто написанные строки могут спрятать её мысли. И мне стало ясно: полк уехал, дом вернулся к летним привычкам, а настоящая интрига этого сезона, похоже, только начинается. Но слава господу, я уже не обязана быть этому свидетелем. Глава 32 В первых числах июля, когда погода уже стала по-настоящему летней, мистер и миссис Тревис в сопровождении четырёх детей прибыли наконец в «Цветочную долину». Приезд их стал ощущаться задолго до того, как кареты показались на подъездной аллее: дом заранее приводили в порядок, видимо, от мнения этих родственников зависела честь всего Хартфордшира. Так что Фанни нервничала и одновременно сияла: ведь гости – это не только хлопоты, но и повод почувствовать себя важной. Я же ловила себя на смешанном чувстве: радости от приезда дяди и тёти и лёгкой тревоги, потому что не знала, привезут ли они какие-то новости из лавки. Отец за всё это время передал мне всего два письма. И что самое странное, там содержались лишь сухие цифры отчётов. Дети – две девочки, шести и восьми лет, и два мальчика поменьше, погодки, из тех, что способны за минуту превратить любую гостиную в поле боя, – должны были остаться на попечении Джанет, пока их родители в сопровождении Лиззи будут отдыхать. (У няни тоже были свои дела.) Это решение было принято единогласно. Естественно, все понимали: здравый смысл и чудесный характер Джанет располагают к тому, чтобы именно ей, а не Фанни был поручен уход за детьми. Фанни, при всей своей родственной любви, слишком легко раздражалась на шум. Джанет же умела находить к каждому подход, так что никто не чувствовал себя обиженным, и именно поэтому дети тянулись к ней охотнее, чем к той, кто кричит каждые пять минут «не бегай» и «не трогай». Тревисы провели у нас всего одну ночь – и даже это короткое пребывание показалось дому целым маленьким сезоном, словно с их приездом в поместье вошёл сам Лондон: новости, деловые разговоры и лёгкое столичное самодовольство. Фанни нервничала, стараясь, чтобы всё было подано «как следует», будто к нам приехали не родные, а важные особы. Мистер Тревис, усталый, но довольный, рассказывал отцу о делах в Лондоне. Тётушка Маргарет то смеялась, то вздыхала, успевая сделать пару намёков о капитане, что заставляли Джанет краснеть и отводить глаза. Дети, тихие от дороги и новых впечатлений, сидели слишком прямо и смотрели круглыми глазами, будто боялись сделать лишнее движение. Так что Джанет, скрывая смущение, быстренько взяла на себя роль воспитательницы, стараясь тех немного растормошить, а заодно не давать тётушке повод для новых высказываний. Ну и я, конечно, принимала участие в беседе. Деловая жизнь Лондона, естественно, стала предметом моего интереса. Спрашивала, как идут дела, не изменились ли цены на сахар и какао, не появилось ли новых конкурентов, как ведут себя поставщики? Благо дядя отвечал с улыбкой и в положительном ключе. Но главное, он привез большое письмо от мистера Уилтона, тщательно сложенное, исписанное плотным, аккуратным почерком. Я буквально выхватила это послание из дядиных рук, когда он, как волшебник, достал его откуда-то из недр своего сюртука, и с того момента весь вечер, вместо того чтобы развлекать гостей или участвовать в разговорах, вчитывалась в долгожданное послание. Наверное, это было невежливо, но меня в этот момент подобное не волновало. На следующее утро Тревисы, едва успев позавтракать и переложить дорожные вещи, добавив сундук сестры, отправились дальше вместе с Лиззи. Кузены же остались с нами – и вот тут поместье действительно изменилось. Первые несколько дней они стеснялись. Вчетвером ходили за Джанет, отвечали тихо, стараясь не проказничать в чужом доме, и даже играли осторожно, пытаясь не вызывать раздражение Фанни. Но дети не умеют долго притворяться – и очень скоро они расслабились. Их голоса стали громче, шаги – быстрее, смех – свободнее, и наш дом наполнился шумом и гамом так стремительно, что Фанни временами хваталась за сердце, будто в одно мгновение праздник сменился наказанием. Именно тогда я впервые увидела, как отец начинает избегать библиотеки. И не потому, что разлюбил книги – нет, на подобное он был неспособен. Просто дети врывались туда совершенно без стука, с беззаботной дерзостью, которая возможна только у малышей. Они забывали о «тишине», о «запретной комнате», о том, что взрослым нужен покой. Они могли влететь в библиотеку прямо посреди чтения газет и, спросив: «Где у дядюшки перья?» – тут же потянуться к желанному. А один из мальчиков даже попытался забраться к ему на колени, не спрашивая разрешения. Отец, лишённый привычного уединения, стал проводить больше времени в лавандовых полях. Как раз был пик цветения – самый насыщенный момент, когда лаванда колышется фиолетовым морем, а воздух над полем дрожит от сногсшибательного аромата, и начинается сбор урожая. Узнав об этом, дети, конечно, загорелись. Они уговорили Джанет вывезти их туда на пикник – и делали это с таким азартом, будто речь шла не о цветочном поле, а о волшебном лесе. Джанет сначала пыталась возразить, но дети атаковали её со всех сторон, и в итоге она согласилась, если только сёстры помогут ей присматривать за всеми. Фанни, разумеется, разволновалась. Она вспомнила прошлый год, когда я упала в обморок (хотя доктор Джонс утверждал, что причиной была не лаванда, а жара, да и я не пыталась рассказывать правду о своих настоящих чувствах), и начала причитать, как бы мне не стало снова плохо. Но её удалось быстро успокоить: Джанет пообещала, что всё будет благоразумно, Хилл подготовила воду и зонтики, даже Сара сунула мне в карман маленький флакончик с нюхательной солью «на всякий случай», и мы отправились. Лаванда стояла густыми полосами, уходящими вдаль. Тёплый воздух, наполненный пьянящим ароматом, на секунду всё-таки заставил мою голову закружиться, и я схватилась за плечо Кэтти, вызвав у той волнение. Но я ей подбадривающе улыбнулась, стараясь успокоить. Дети, едва ступив на поле, забыли обо всём. Девочки побежали между рядами, смеясь, будто лаванда – это море, а они кораблики. Мальчики принялись изображать «пиратов» и устроили погоню, а Джанет, улыбаясь, следила, чтобы никто не забрался слишком далеко. Малыши собирали цветы, прыгали, падали на землю, показывали друг другу «самую красивую веточку» и даже пытались поймать пчёл, пока Джанет в ужасе объясняла, что пчёлы не игрушка. Отец стоял чуть в стороне, среди срезанных цветов, и я видела, как его лицо оставалось спокойным, пока он беседовал с управляющим: лаванда, похоже, действовала на него умиротворяюще. А может, довольно обильный урожай приводил к хорошему настроению? Мы устроили пикник прямо на краю поля – корзины, хлеб, сыр, фрукты, лимонад, который дети выпили так быстро, будто это было волшебное зелье. Солнце стояло высоко, пчёлы гудели, лаванда пахла так сильно, что этот аромат, казалось, въедался в кожу и волосы. В тот момент, среди фиолетового моря, детского смеха и летнего света, мне вдруг стало немного легче – будто тяжесть, которая столько месяцев пыталась загнать меня в рамки, на миг отступила, позволив просто дышать и помнить: я всё ещё умею радоваться. Но, как говорится, радость никогда не длится вечно – это я давно уже поняла, тёплые дни не просто сменяются холодными, а будто нарочно заканчиваются внезапно, чтобы человек не успел привыкнуть к покою. Это случилось в одно довольно жаркое утро, когда даже тень на полу кажется горячей. Когда окна распахнуты настежь, но воздух всё равно стоит неподвижно, пахнет нагретой травой и… уже немного раздражающей лавандой. А дом, наполненный детскими голосами, давит на уши. Дети под строгим, но удивительно спокойным взглядом Джанет давились за столом овсянкой, делая вид, что им нравится, потому что наша старшая умеет заставить даже самых отчаянных малышей съедать полезное без крика и угроз. На всякий случай, вдруг кто ещё захочет, каша стояла в центре, в большой миске, от которой поднимался ровный пар. Рядом – молоко в кувшине, мёд, чтобы примирить детей с полезным, и миска с ягодами, которые Кэтрин тайком подсовывала младшим, чтобы те «не умерли от каши». Но естественно, не кашей единой. Тут были и ломти тёплого хлеба с маслом, и тонко нарезанная ветчина, и яйца всмятку – для взрослых, и маленькая вазочка с яблочным джемом, который Фанни, разумеется, считала необходимым условием приличного утра. Чайники высились, как два молчаливых стража: один с кофе для отца, другой с чаем для остальных. В чашках звенели ложечки, потому что дети то и дело пытались ими барабанить, пока Джанет взглядом не превращала этот хаос в тишину после первых же стенаний матери. Отец сидел напротив, с довольной улыбкой наблюдал за маленьким семейным театром дисциплины и детской хитрости и параллельно вскрывал корреспонденцию. Именно в этот момент мистер Стонтон, разорвав очередной конверт, вдруг поднял голову и с самым невозмутимым видом протянул мне небольшое письмо. – Это тебе, Элис, – произнёс он спокойно, но в его улыбке мелькнуло что-то… довольное. Как будто он ожидал моей реакции и даже находил в ней определённый интерес. Я взяла письмо и сразу увидела: почерк женский, рука мадам Лефевр, а не Сэдвика. Первые листы действительно оказались от мадам Лефевр – привычный отчёт по продажам, по позициям, по дням, с её неизменными французскими оборотами, которые она иногда вставляла даже в отчёты, будто те от этого становились более изящными. Машинально пробежала глазами строки, отметила, что где-то просели позиции, где-то шоколад шёл лучше, а пирожные à la vanille продавались чуть хуже – но так и не поняла, почему это письмо от неё, а не от Сэдвика? Мистер Уилтон всегда писал мне отчёты сам, даже если просил мадам Лефевр собрать информацию. Он любил порядок, контроль, любил, чтобы документы шли через его руки. И если письмо пришло через его голову, значит… что-то случилось. Я развернула последнюю страницу – и из неё выпал маленький вложенный листок, написанный твёрдой рукой миссис Притчард. Этот почерк был не «женский» в привычном смысле: скорее прямой, угловатый, как сама кондитерша, и я напряглась. А когда прочла… меня будто в жар бросило от того, что случилось. Но я заставила себя сохранить лицо – хотя внутри всё горело. Медленно сложила листок обратно, положила письмо рядом с тарелкой, словно это обычная корреспонденция, и имитировала спокойствие. Я продолжила завтрак. Даже откусила хлеб – хотя он показался мне сухим, как песок. Сделала глоток чая, чтобы убрать этот мерзкий вкус во рту, и почувствовала, что руки дрожат. Так что я сжала чашку чуть крепче. Улыбнулась детям, когда один из мальчиков умудрился размазать кашу по подбородку, и Джанет одним движением салфетки вернула его к порядку. Затем, словно заправский шпион, попыталась развеять любое подозрение, что в письме было что-то важное… Поддержала беседу Фанни о предстоящем через несколько дней объединённом пикнике местного общества: о том, кого пригласили, кто что должен предоставить из закусок, кто обязательно появится со своими слугами, кто будет играть на фортепьяно вечером, если пикник перейдёт в ужин, и у кого. Я даже вставила пару нейтральных замечаний о том, что в жару лучше выбрать место у воды, что детям нужен лимонад, что Хилл следует позаботиться о тени. Говорила ровно, улыбалась вовремя, кивала там, где нужно. И всё это время письмо лежало рядом и буквально «жгло руки». Когда завтрак, наконец, закончился и все занялись своими делами: дети побежали в комнату под надзор Джанет и Кэтрин, Фанни ушла распоряжаться по хозяйству, а отец отправился к своим полям, – я, сделав вид, что мне просто нужно уйти от шума, сказала самым спокойным голосом: – У меня, кажется, разболелась голова… от детского гама. Пойду посижу в саду. Никто не удивился: всякая женщина порою «страдает от головной боли», и это всегда удобно – особенно когда ты не хочешь объяснять настоящую причину. И я ушла в сад, где можно было побыть одной. Села в тени – на скамью, где солнце не попадало в глаза, – достала записку миссис Притчард и принялась читать её снова. И снова. И снова. В ней говорилось, что несколько дней назад на Ковент-Гарден крутились подозрительные личности – не те обычные мелкие жулики, которые всегда толкутся у рынка и которых учишься не замечать, а люди другого рода: внимательные, молчаливые, слишком хорошо одетые для простых бездельников и слишком осторожные для настоящих торговцев. Миссис Притчард даже показалось, что среди них были переодетые в обычную одежду «бегуны с Боу-стрит» – те самые, что приходили к нам с расспросами в феврале, когда меня ещё не успели спрятать в Кент. А вчера Сэм, как обычно отправившийся с отчётами к мистеру Уилтону, вернулся со страшной вестью. Со слов слуги мистера Уилтона – человека, которому, вероятно, тоже было страшно, и потому он говорил сумбурно, – Сэдвик был арестован ночью «королевскими вестниками». И из того, что сумел подслушать этот слуга, выходило нечто совершенно немыслимое: мистера Уилтона обвиняют в связях с Россией. Связях с Россией? Слова эти выглядели так же нелепо, как и страшно, потому что я не могла связать в голове Сэдвика, этого практичного, делового человека, с какими-то тайными делами государств. Чем он мог так заинтересовать Хом Офис[1]? Своим кратковременным проживанием на дне английского общества? Или тем, что у него работает иммигрантка из Франции? Но тогда арестовали бы мадам Лефевр. Письмо же не давало мне право на простое «это ошибка»: в послании говорилось, что он арестован, что его увели ночью, может быть даже в Колдбат-Филдс[2], что в лавке теперь не знают, что делать и как работать дальше. Я сидела какое-то время, тупо уставившись в никуда, а затем встрепенулась. Вот я дура! Записка! Треклятая шутка, что я провернула, когда увидела огромного казака. Так получается… это всё из-за меня?! Я перечитывала строки вновь и вновь, пока буквы не начали расплываться перед глазами, и в какой-то момент поймала себя на том, что губы мои шевелятся без звука, произнося: «Не может быть». Я повторяла эти слова как заклинание, надеясь, что повторение изменит смысл послания. Но смысл не менялся: Сэдвик Уилтон – арестован. Ковент-Гарден – под наблюдением. Лавка – без хозяев... А я – здесь, в поместье, под запретом на выезд, и не могу ничего сделать. Я подняла глаза и почувствовала, как тело постепенно парализует холодный ужас, который не появился даже тогда, в трущобах. Потому что теперь это было не про меня и не про мою репутацию. Это было про свободу и жизнь другого человека. И если я не найду способ действовать, то не только рухнет лавка и люди останутся без работы, но и я буду виновна в гибели близкого мне… по духу… человека. Я снова опустила взгляд на письмо и прочла ещё раз. Затем задумалась… что я помню об этом времени? Ведь ещё зимой граф Воронцов вполне спокойно себе жил в Лондоне, представляя интересы России. Хотя… почему-то ведь англичане решили замутить весь этот заговор с убийством Павла I. И не было ли моё «шутливое» предупреждение… преждевременным? Может быть, как раз именно сейчас всё и начинается? И если до этого послание действительно могли истолковать как шутку, то сейчас… Нет, нужна более точная информация, и я направилась в отцовский кабинет за газетами. Устроившись там, решила проштудировать и старые. Всё-таки это всё не могло начаться вчера. Раз пошла такая «пьянка», почва готовилась как минимум пару месяцев. И наверняка связана с войной. Вспоминая обрывки мужских разговоров (в Лондоне, да и тут, в Хартфордшире, перед отбытием военных), пришла к выводу, что вторая антифранцузская коалиция постепенно распадается. И хотя русские войска успешно разгромили французов при Адде и Треббии (читала в газете, когда только попала в это тело в прошлом году), они были вынуждены уйти в Швейцарию через Альпы. (Уж Швейцарский поход Суворова я помню ещё по школьному курсу истории.) А судя по свежим газетам, Наполеон одержал победу в битве при Маренго над австрийскими войсками, вернул себе власть в Италии и восстановил Цизальпинскую республику. Хм… ну распалась коалиция… ну и фиг с ней. Сколько их было? Дай бог памяти… штук шесть или семь? И Александра за это не убивали. Они потом даже с Наполеоном на плоту что-то там секретное мутили. И что? Нет… тут что-то другое… то, почему Британия начала серьёзные обидки. Что там конспирологи предполагали?.. Совместный поход Наполеона с Павлом в Индию? Интересная, конечно, идея… но, учитывая количество разных фронтов, корсиканцу было явно не успеть везде. Он славился именно молниеносными перемещениями небольших отрядов и решительными натисками. А Индия… она большая. Кажется… что-то там за три миллиона квадратных километров. Это где-то в два раза больше всей Западной Европы. Ну, это если мне память не изменяет. Фига там с наскока захватишь и удержишь. Где ему такую армию взять-то? Нет… там что-то другое… И тут мне попался на глаза небольшой кусок текста, который сначала обратил на себя внимание упоминанием России, а потом и шальной мыслью. Мальта! Ведь именно Павел после захвата острова французами стал великим магистром Мальтийского ордена. Вот почему он так возмущался, когда именно британцы принялись «освобождать» этот остров от французов, хотя его должны были занять русские войска. В газете же восхвалялись мужественные солдаты под командованием Нельсона и выражалось недоумение: почему же русский император недоволен действиями своих союзников. ---- [1] Home Office – Министерство внутренних дел (официально – Департамент государственного секретаря по внутренним делам). [2] Колдбат-Филдс – тюрьма в Лондоне, которую некоторые даже называли «английской Бастилией». Глава 33 Я долго сидела в саду, крепко сжимая в руках письмо, и раз за разом пыталась заставить себя думать не сердцем, а разумом, который, как я всегда верила, и отличает женщину, способную вести дела, от глупой романтической особы, бросающейся в бой ради чувств. Но как ни старайся разложить беду на аккуратные полочки, истина всё равно проста: если останусь в поместье – в Лондоне рухнет всё, что я создала. А компаньон, вдохновившийся моим кустарным бизнесом в захолустье, останется один на один со своей бедой. Думала долго… Можно было, конечно, написать письмо с просьбой узнать всё более подробно или подождать возвращения дяди... Но это только потеря времени. Можно было, наконец, попытаться осторожно поговорить с отцом, хотя я заранее знала, чем закончится такой разговор: он не отпустит меня. И не потому, что жесток… не потому, что не понимает значения этого дела для меня. Нет – именно потому, что понимает слишком хорошо, насколько мутной, грязной и опасной может оказаться история, где присутствуют «арест», «королевские вестники» и, боже мой, «шпионские связи». Отец не станет связываться с подобным. Более того: я уверена, если посчитает нужным, отступит в сторону. Открестится от мистера Уилтона, пожмёт плечами и заявит с холодной рассудительностью энтомолога, которая всегда так бесила меня: мол, простите, был обманут, доверился не тому человеку, открыл дело с тем, кто сумел внушить доверие, а теперь, увы, вынужден защищать семью и имущество. Нет. Говорить ему нельзя. Эта мысль, когда я наконец позволила ей оформиться до конца, принесла с собой почти сухую, деловую ясность. Если отец не должен знать – значит, уехать нужно тайно. Не просить. Не уговаривать. Не устраивать сцену. Просто исчезнуть раньше, чем кто-либо успеет сообразить, что именно я задумала. Вещи брать нельзя: сундук или дорожные сумки привлекут внимание ещё до того, как я дойду до ворот. Одежда – только та, что будет на мне, плюс несколько самых необходимых мелочей и деньги. Много денег. Деньги – это самое нужное. Ехать одной… я, если быть до конца честной… не боялась. После лондонских трущоб, после той ночи… полной грязи и крови, поездка в дилижансе уже не выглядела чем-то, способным напугать. Но дело было вовсе не в страхе. Дело было в том, что одинокая молодая барышня, едущая без хотя бы видимости сопровождения, – это не просто странность, это вызов устоям общества. А скорее даже приглашение каждому встречному смотреть на тебя не как на человека, а как на возможную добычу или пикантное приключение. Мне нужен был сопровождающий. Не столько для защиты, сколько для отвода глаз. Для жизненно важной иллюзии порядка, без которой одинокая женщина в дороге сразу становится подозрительной. И единственная, кто приходила мне на ум, – Сара. Не старшая сестра – Джанет сейчас отвечает за детей. Куда ей в Лондон. Не Кэтрин – боже упаси, сестра бы проговорилась или, что ещё хуже, решила, что это великолепное приключение. Не Хилл – та донесла бы матери, прежде чем я закончила бы фразу. Не Джек – он служит отцу, а не мне. Только Сара. Горничная, которая помогала мне и в лучшие, и в худшие минуты. Которая умеет молчать, когда другие ахают, и двигаться быстро, когда остальные только спрашивают: «Что случилось?» И – что было не менее важно – она достаточно предана нашей семье, чтобы не бросить, когда узнает правду. Однако именно поэтому рассказывать ей всё дома было нельзя. Если я скажу Саре здесь, в поместье, она костьми ляжет, но не позволит мне уехать. Будет плакать, умолять, хватать за руки, шептать о репутации, о гневе отца, о том, что я сошла с ума. Нет, Сару нужно не просить – её нужно поставить перед фактом, когда обратной дороги уже не будет. Выманить из дома и уже в Редборне, когда я куплю билеты на дилижанс, посмотреть ей в глаза и спокойно сказать: либо ты едешь со мной в Лондон, либо возвращаешься в поместье и объясняешь родителям, как позволила их младшей дочери одной отправиться в Лондон. Я даже невольно улыбнулась этой мысли – не весело, нет, скорее зло. Потому что в этом и заключалась вся прелесть плана: я не оставляла Саре выбора. Ведь надо выбирать между плохим и ещё худшим, а значит, почти наверняка выбрать правильное для меня. Да, подумала я, медленно разглаживая письмо миссис Притчард на коленях. Да. Именно так и нужно поступить. И чем дольше я сидела в тени, слушая детские крики где-то в комнатах нашего дома, тем спокойнее становилось у меня внутри. Не легче – нет, до лёгкости было слишком далеко. Но спокойнее, когда решение уже принято и отныне остаётся не метаться, а действовать. Я встала со скамьи, спрятала письмо в складки платья и пошла обратно к дому, теперь занятая только одним: сделать всё так, чтобы никто не смог помешать. Ведь бежать следовало немедленно. Вернее – завтра. Точно… завтра и никак иначе. Но прежде всего следовало обработать Сару. Я начала уговаривать её пойти со мной завтра в Редборн – навестить кондитерскую, посмотреть, как идут дела. Всего на несколько часов, пока отец уедет на поля, и никто не помешает. Говорила хриплым шёпотом, придавая голосу страдание. Даже пустила слезу, единственную, очень уместную и правдоподобную, – потому что нет в мире существа доверчивее, чем горничная, уверенная, будто её молодая хозяйка страдает от несправедливости родительского гнёта. – Сара, – сказала я, сидя у туалетного столика и не глядя на неё прямо, словно мне было стыдно за собственную слабость, – я просто не могу больше сидеть здесь сложа руки. Мне нужно увидеть, что там происходит. Они же всё развалят без меня. Отец меня не понимает… он даже Кэтрин не позволяет отслеживать происходящее… Ещё и этот противный Бэрти… а мне… мне так тяжело. Слово «тяжело» я произнесла тихо и с лёгкой дозой безысходности, будто держусь из последних сил, сопроводив той самой слезой. И… Сара, конечно, смягчилась. Она долго бормотала, что это «не по правилам», что «если хозяин узнает», что «мисс Элис, у вас такие затеи, что у меня сердце остановится», но при этом уже внутренне сдавалась. Я видела это по тому, как она переставала смотреть на меня строго, становясь печальной. Пока я подводила Сару к искомой мысли, нужно было решить кое-что другое, не менее важное. Одежда. Бежать в одном из своих повседневных нарядов было бы верхом глупости. Ничто так не привлекает внимания к молодой женщине, как излишне хорошее платье не в том месте. Мне требовалось что-нибудь попроще – но не жалкое, нет, скромное, без лишних деталей. Я перебрала свой гардероб и остановилась на неброском платье, которое не жалко испачкать и которое не привлечёт излишних взглядов. Потом пришёл черёд сумки. Нужна была достаточно большая – но не такая, чтобы вызвать у Сары ненужный вопрос типа: «А что это вы несёте в Редборн?» Так что в подготовленную сумку сверху нарочно положила бумаги – старые отчёты, рецепты, чтобы при поверхностном взгляде сумка казалась наполненной документами. Если Сара и заглянет, то увидит бумаги и решит, что я просто собираюсь устроить основательную инспекцию. Деньги я собиралась спрятать не в сумке. Сумку можно потерять, забыть, отнять. Деньги должны всегда быть при мне: малая часть – в ридикюле, немного – в потайных карманах, пришитых к нижней юбке, а основная будет засунута под корсет. Однако важнейшей частью замысла всё ещё оставалось расписание дилижансов. Об этом я решила узнать через Кэтрин, и сделать это так, чтобы сестра не догадалась. К счастью, у неё с прошлой Элис было одно «миленькое» увлечение: раньше они обожали наблюдать за дилижансами и прибывающими путешественниками. Стоило мне только перед сном как бы между прочим вспомнить это, Кэтрин мгновенно оживилась. Мы сидели на кровати, и я с самым невинным видом сказала: – Помнишь, как мы с тобой спорили, сколько стоит место до Лондона? Так вот, ты называла слишком большую цену! Кэтрин, конечно, тут же завелась. Она принялась уверять меня, что я сама всё всегда путаю, что почтовые стоят дороже, но зато идут вернее, что частные кареты дешевле, но там вечно набивают людей, как селёдок в бочку, и вообще – ничего я не понимаю в дорожных удобствах. Мне оставалось только подбрасывать в разговор вопросы, как угольки в печь. Так я уточнила и время отправления, и стоимость, и разницу между частным дилижансом и почтовой каретой. Частные дилижансы, как оказалось, чаще всего представляли собой переделанные, уже отслужившие своё экипажи знати. Их обтягивали тёмной кожей, украшали орнаментом из вбитых гвоздей, рамы вокруг окон и колёса красили в ярко-красный цвет, а по бокам большими буквами выводили место отбытия и место назначения – так, чтобы было понятно, куда катится это громыхающее чудовище. Людей туда старались набить как можно больше: места были и внутри, и снаружи – на крыше, и это, конечно, удешевляло поездку, но и делало её опасной. Я слишком хорошо помнила рассказы о том, как такие дилижансы переворачивались на поворотах, летели в канаву или разваливались. Внутреннее место от Лутона до Лондона стоило там около десяти шиллингов. Снаружи – вдвое меньше, всего пять. Но снаружи сидят либо мужчины, либо служанки, да и добираться до столицы под палящим солнцем – такое себе удовольствие. Почтовые кареты были дороже – и, по мнению Кэтрин, «гораздо удобнее». Я знала это и без неё, но позволила ей блеснуть знаниями. Они были чище, просторнее и надёжнее. К тому же кучера сопровождал вооружённый охранник, а это в наше время значило больше, чем удобство. Нападения на дилижансы всё ещё случались, особенно на больших дорогах, и то, что рядом с кучером сидит человек в чёрной шляпе, в алой ливрее с синими лацканами и золотыми галунами, с двумя пистолетами и мушкетоном, действовало на разбойников не хуже церковной проповеди. Охранники эти были не кучерскими помощниками, а служащими Почтового ведомства, и, в отличие от многих людей при дороге, свою службу берегли. Им хорошо платили, снабжали часами, чтобы карета шла строго по расписанию, и горном, которым они предупреждали почтовые заставы и прочие экипажи о приближении. Услышав этот горн, все должны были уступать дорогу. Даже в поломке почтовой кареты была какая-то доблесть: охранник, как рассказывали, обязан был доставить почту дальше хоть пешком, на своих плечах – и мне, признаюсь, это, казалось, очень «по-английски». Чем дольше я всё это обдумывала, тем яснее становилось решение: да, немного дороже, но ехать нужно почтовой. Такая карета была не просто удобнее – она казалась мне более безопасным выбором. Там чище и надёжнее. Там меньше случайности и больше порядка. А главное – меньше шансов, что я окажусь среди толпы подозрительных спутников. Так что, когда Кэтрин, довольная собственной осведомлённостью, наконец зевнула и сказала, что я «вечно спорю ради спора», я уже знала наверняка: завтра – нет, уже почти сегодня – я поеду в Лондон почтовой каретой. И, приняв это решение, почувствовала облегчение. Словно наконец сложился логичный план: утро, прогулка с Сарой, почтовая станция, билеты, Лондон. Оставалось только дождаться рассвета. Но как только я успокоилась и начала засыпать, приглушив волнение о мистере Уилтоне и предвкушение поездки, будто сквозь кордон тревог пришла мысль, которая заставила меня открыть глаза. С одной стороны, эта мысль вызвала новое беспокойство, а с другой – огромную злость: я вновь поступаю сообразно сюжету. Ёкарный театр! Я убегаю. Но не «С» мужчиной, а «К» нему. Тихо выругавшись многоэтажным матом, постаралась успокоиться и уснуть. Всё прошло именно так, как я и планировала, а может быть, даже слишком гладко, что само по себе заставляло внутренне настораживаться: когда замысел удаётся без сучка и задоринки, начинаешь ждать, что судьба, которой ты всё это время морочила голову, вдруг спохватится и потребует немедленной расплаты. За завтраком я держалась образцово. Не спокойно, а с ровным, чуть утомлённым безразличием, которое никому не кажется подозрительным. Не спорила, не задавала лишних вопросов и даже почти не вмешивалась в разговор. Если бы кто-нибудь в ту минуту особенно внимательно смотрел на меня, пожалуй, решил бы, что я просто в дурном расположении духа – а это в доме Стонтонов настолько привычное состояние для любой женщины, что не заслуживает особых расследований. Фанни что-то говорила о визитах и о жаре. Кэтти пыталась уговорить одного из мальчиков Тревисов доесть свой завтрак. Джанет, как всегда, удерживала всех в границах терпимого. Отец читал письма и если и поднимал глаза, то лишь затем, чтобы ещё раз убедиться: в доме всё в порядке. Я же сидела, стараясь унять сердце, что билось почти под горлом, но снаружи, надеюсь, выглядела именно так, как и должна была выглядеть барышня, у которой «плохой день». Покончив с завтраком, выждала немного, а затем поднялась и, приложив руку к виску, сказала с усталым смирением: – Кажется, мне нехорошо. Пойду к себе. Голова болит. Джанет сразу посмотрела на меня с жалостью. Кэтти тоже посочувствовала, кажется, обе решили, что дело самое обычное, женское и не стоящее мужского внимания. Проще говоря, начались регулы. И это было мне только на руку: нет на свете причины, которая столь надёжно удерживает даже самых любопытных от дальнейших расспросов. Не торопясь поднялась в комнату, спокойно закрыла дверь и только там смогла выдохнуть. Прежде всего, деньги! Я вынула их из того места, где спрятала ещё накануне, машинально пересчитала и основную часть утрамбовала в корсет. Это было не слишком удобно, но надёжно. Чувствовала себя при этом какой-то контрабандисткой. Потом переоделась в выбранное накануне платье – самое простое из возможных, достаточно приличное, чтобы не выглядеть подозрительно, и довольно скромное, чтобы не бросаться в глаза. Шляпку тоже взяла без лишней отделки. Когда закончила, отражение в зеркале не вызвало ни восторга, ни интереса. На меня смотрела весьма непримечательная девушка. Взяла уже готовую сумку, проверив лишь на ощупь, на месте ли бумаги сверху и не звенит ли ничего предательски внутри. После чего подошла к звонку и вызвала Сару. Она пришла почти сразу – уже в шляпке, готовая к «прогулке в Редборн», о которой мы условились накануне. В её лице было ещё немного сомнения, но больше – покорности судьбе, особенно если она носит имя «мисс Элис» и умеет просить с глазами страдающей мученицы. Правда, мой наряд её весьма удивил. – Мисс… – начала она, оглядывая меня с ног до головы. – Вы будто не в пекарню собрались, а… – А что? – быстро перебила, стараясь говорить беззаботно. – Я хочу осмотреть производство. Не могу же я идти в красивом домашнем платье, оно же может испортиться. Вдруг пятен наставлю. Сара помедлила, потом лишь пожала плечами: «ну с вами, мисс, всё бывает». Мы вышли через чёрный ход, заранее договорившись, что так будет лучше: слишком много глаз на главном, и велик риск нарваться на Кэтти, которая могла бы в последний момент увязаться с нами. Чёрный ход был надёжнее, и именно этим он был мне мил. На улице старалась идти неторопливо. Под ногами хрустела сухая пыль, солнце начинало постепенно припекать, птицы уже смолкали от жары. Сара шла рядом, время от времени поглядывая на меня, будто всё ещё пыталась определить, насколько ей аукнется очередная моя затея. Я же почти всё время молчала, чтобы не выдать себя ни спешкой, ни лишней резкостью. Но как только мы вошли в город и миновали поворот, за которым нужно было бы направиться к пекарне, я не колеблясь пошла совсем в другую сторону. К почтовому отделению. И вот тут Сара занервничала по-настоящему. Она тихо ахнула… но не схватила меня за руку – была слишком вышколена для подобных сцен на улице, – лишь замедлила шаг, стала оглядываться на меня и на вывески, пытаясь понять, куда мы идём. Почтовое отделение находилось поближе к центральной дороге. Именно здесь останавливался почтовый дилижанс. – Подожди меня немного, – сказала я Саре, подходя к зданию. – Мне нужно спросить кое-что. Она посмотрела на меня ещё подозрительнее, но не успела возразить: я уже вошла внутрь. В помещении было прохладнее, чем на улице. Я дождалась, пока служитель освободится от старого фермера, спорившего о стоимости письма, и подошла к стойке. – Мне нужны два билета до Лондона. На ближайшую почтовую карету. Служитель поднял на меня взгляд, не слишком заинтересованный, и спросил только, внутри ли я хочу места, и я ответила, что да, оба – внутри. Мужчина назвал цену, я заплатила, и только когда он начал выписывать билеты, у меня возник вопрос, который до того почему-то не пришёл в голову. – А если внутри не будет места? – спросила я. – Ведь тут промежуточная станция. Он поднял брови, словно удивился самой возможности тревоги. – В случае затруднения, мисс, вы сможете ехать следующим, – ответил он. – Но обычно почтовые идут полупустыми. Следующим? Это мне совершенно не понравилось. Я не собиралась ждать следующего дилижанса. Это означало потерю времени и шанс, что отец обнаружит моё исчезновение, пошлёт людей, прикажет меня вернуть, и весь мой прекрасный замысел рассыплется в прах. «Нет уж, – подумала я, убирая билеты в потайной карман. – Если понадобится, я сама устрою в этой карете первый в истории случай „почтовых селёдок“. Потеснятся». С этой мыслью я вышла наружу. Сара стояла там, где я её оставила, и старалась делать вид, что не волнуется. – Нужно немного подождать, – сказала я как можно беззаботнее. Она, видимо, придумала более подходящую версию происходящего и нервно улыбнулась. – Мисс, не ждёте ли вы письма? – почти шутливо спросила Сара. Я только смущённо улыбнулась в ответ, словно говоря: сейчас не время задавать вопросы. Глава 34 Надо признать, внутренние места почтового дилижанса и впрямь не пользовались любовью путешественников. Внутри кроме нас c Cарой находилась только одна дама – уже не молодая, но ещё крепкая, с сухим, усталым лицом, какое бывает у женщин, всю жизнь проживших не для себя, а при других людях. На вид ей было лет пятьдесят, может быть, чуть меньше. Заметила, что в это время люди редко выглядят на свой возраст, чаще кажутся старше, хотя у таких особ возраст всегда трудно определить: служба, заботы и вечная необходимость экономить прибавляют им годы. Рядом с нею сидел мальчик лет десяти – чисто одетый, хорошо обутый, в гораздо более дорогом наряде, чем она сама. Разница в их одежде, в качестве ткани, в ухоженности, даже в том, как свободно он занимал место, а она держалась чуть в стороне, не оставляла сомнений: это не мать и сын. Скорее гувернантка и воспитанник, отправленные куда-то по воле родителей, которые сами предпочли остаться дома и передать заботу о ребёнке наёмной добродетели. И всё. Все остальные пассажиры находились наверху. Все места на крыше были заняты: довольно прилично одетые мужчины, слуги, мелкие торговцы и прочий люд сидели там плечом к плечу, деля жару и пыль. Возможно, они считали себя умнее нас: ведь там дешевле и свежее. Возможно, просто не хотели платить больше за возможность доехать быстрее, но не покрыться дорожной пылью к первой же остановке. Во всяком случае, там, наверху, было тесно, шумно и по-своему весело. Здесь же, внутри, царила прохлада и полутьма. Сара, разумеется, обиделась. Она сидела рядом со мной в карете и с таким оскорблённым достоинством смотрела в окно, что, будь у неё в руках веер, она, вероятно, умудрилась бы выразить им целую проповедь о коварстве молодой госпожи и её неблагодарности. Молчала она, впрочем, тоже показательно: плечи напряжены, губы поджаты, лицо повёрнуто к стеклу, словно за проносившимися полями ей чудилась не дорога на Лондон, а утраченная честная жизнь, в которой она ещё почти час назад была уважаемой горничной в порядочном доме, а не соучастницей бегства. Ей чрезвычайно не понравилось, как именно я с ней обошлась. Она ведь и в самом деле была вынуждена залезть в экипаж вслед за мной. Правда, перед тем как дверцу захлопнули, Сара ещё порывалась устроить маленькое восстание: она заметила, что на крыше сидят люди попроще, и явно собиралась потеснить кого-нибудь там, наверху, чтобы не быть запертой со мной внутри. Но уж нет, подумала я тогда. Отпусти я её на крышу – и она нашла бы способ сговориться с одним из пассажиров. Молила бы, призвала бы к совести, сунула бы шиллинг, пообещала бы ещё, и кто-нибудь непременно поехал бы обратно в Редборн с вестью для отца. У Сары, я не сомневалась, водились собственные деньги, отложенные на чёрный день, а уж заговаривать зубы она умела не хуже любой проповедницы. Нет, такого допустить было нельзя. Если уж я решилась на бегство, то и удерживать свою единственную спутницу следовало надёжно, пусть даже ценой её обиды. Так что Сара сидела рядом, вся как натянутая струна, а дама напротив разглядывала нас с подозрением, которое благовоспитанные люди стараются выдавать за простое любопытство. И если честно, я не могла её за это осуждать. Мы действительно представляли собой довольно странную пару. По виду Сара явно служанка – и не потому даже, что платье на ней проще, а потому, что работа оставляет на женщине особый отпечаток: в осанке, в готовности услужить. Но почему же тогда такая особа сидит внутри, на дорогом месте, рядом с молодой госпожой, а не снаружи, среди прочего люда? Я же, в свою очередь, не выглядела достаточно богатой, чтобы покупать столь дорогие билеты. Скорее всего, производила впечатление молодой особы из хорошей, но не блестящей семьи, у которой слишком мало денег. А такие путешествуют редко и уж точно не без хотя бы мало-мальского багажа. Потому дама смотрела на нас долго, испытующе, и я почти видела, как у неё в голове складываются и распадаются разные истории. Потом она неожиданно кивнула сама себе, словно наконец нашла объяснение, которое её устраивает, и, тихо выдохнув, прикрыла глаза. Я едва удержалась от усмешки. Наверняка решила, что я чья-то бедная родственница, отправленная в Лондон к богатой тётке или на место компаньонки, а Сара – приставленная ко мне на время дороги служанка, чтобы не совсем уж позорно выглядело это изгнание из семейного круга. Такая версия прекрасно укладывалась и в мой наряд, и в отсутствие сундуков, и в Сарину мрачную мину. Что ж, если ей так спокойнее – я не стану разрушать её воображаемое благоприличие. Однако дама не спала. Она только делала вид и время от времени скашивала глаза на своего подопечного, который, в отличие от неё, действительно заснул самым бесстыдным и счастливым образом. Мальчик спал крепко, с полуоткрытым ртом, и даже в столь нежном возрасте уже выводил такие рулады храпа, что я невольно подумала: этот ребёнок создан не для латыни и математики, а для хорошего ужина и мирной, безвредной жизни. Звук был почти комический – низкий, с перебоями, будто внутри мальчика сидел крошечный пьяный охранник и время от времени подавал сигнал горном. Сара вздрагивала от каждого такого всхрапа и, кажется, обижалась на мальчика тоже – уже просто за то, что он способен спать в такой момент, в таком положении и с такой чистой совестью. Я же сидела прямо, стараясь казаться спокойной и даже равнодушной, хотя внутри меня всё ещё ходило ходуном от самого факта случившегося. Я действительно уехала. Дилижанс уже нёс нас к Лондону. Дом и отец остались позади, и обратного пути не существовало. Украдкой положила пальцы на корсет, где были спрятаны деньги, и почувствовала выпуклости. Тихо выдохнула, стараясь не показать заинтересованность этим местом. Всё в порядке. И всё-таки, несмотря на Сарину обиду, я впервые за многие недели ощущала радость и предвкушение. Пусть все остальные сочтут это безумием... но я рвалась «в бой». Почтовая карета шла куда быстрее обычных дилижансов благодаря расписанию и государственному распорядку. С самого начала поездки мне казалось, будто мы не движемся, а нас несёт ветром. Я-то уж привыкла к местной неспешности и медлительности. А тут колёса глухо стучали, лошади похрапывали, а рожок охранника то и дело пронзал воздух таким звонким, властным звуком, что даже я понимала: это требование уступить дорогу. После каждого такого сигнала карета чуть прибавляла ход, словно мир перед нею действительно расступался, как и полагалось перед королевской службой. Мы остановились всего два раза – и оба раза так ненадолго, что само слово «остановка» казалось почти преувеличением. Нас выпускали наружу лишь затем, чтобы самые необходимые человеческие нужды не вступили в открытый бунт против приличий и терпения. Остальные в это время имели возможность купить еду, если не озаботились подобным в дорогу. Всё происходило по-военному чётко: дверца распахивалась, охранник покрикивал, люди выходили (или спускались сверху), затем возвращались, и уже через несколько минут снова раздавался рожок, и дилижанс под свист кнута и вопли кучера отправлялся в путь. Все эти выходы наружу я провела, вцепившись в руку Сары так крепко, что под конец, должно быть, оставила на ней синяки. Сара тяжело вздыхала, но молчала – и по тому, как она время от времени бросала на меня сочувствующие взгляды, осознавала: она считает, что я боюсь. Пожалуй, это было даже забавно, но я просто не желала выпускать её из поля зрения ни на шаг. Стоило отпустить Сару хоть на минуту – и она, чего доброго, разговорилась бы с кем-нибудь из местных, нашла бы сочувствующего, догадалась бы послать записку. Нет уж. Раз уж я втянула её в это бегство, то теперь должна держать при себе – почти буквально. Так мы и провели всё время рука об руку: первый раз – по дороге к нужному чуланчику, который гордо именовался местом для уединения. Второй – когда на одной из коротких остановок вошли в таверну. Я не хотела выходить там и вовсе. В начале пути нервы так крепко стянули мне все внутренности, что мысль о еде казалась почти оскорбительной. Но потом случилось нечто, что поменяло мои планы: желудок Сары, измученный дорогой, волнением и моим бессовестным упрямством, издал столь выразительную, столь жалобную трель, что даже дама напротив приподняла бровь. И тут меня впервые за весь день кольнула совесть. Потому что я, конечно, бежала спасать лавку и Сэдвика, но попутно лишила свою невольную «соучастницу» обеда, покоя и доброго имени. Как раз в этот момент та самая дама, ехавшая с мальчиком, устроила для своего подопечного маленький дорожный пир: достала свёрток, развернула салфетку, подала ребёнку увесистый кусок мясного пирога и яблоко. И мальчик, едва проснувшись, ел с бессовестно здоровым аппетитом, который способен вызвать у голодных людей почти ненависть. Так что я сдалась. Учитывая, что остановка обещала быть краткой, я не стала задумываться ни о супе, ни о чае, ни о чём-либо, требующем времени. Купила то, что можно было взять и унести: тонко нарезанные кусочки сыра и ветчины, хлеб – ещё свежий, хоть и грубоватый – и прямо в дороге соорудила нам с Сарой огромные бутерброды, которые были до неприличия просты, но в тот миг показались почти царским угощением. С напитками я решила не связываться. Во-первых, времени всё равно не было. Во-вторых – и это казалось мне главным – я не хотела рисковать новым приступом необходимости покидать салон, если до Лондона больше не остановят. И как оказалось, в этом я просчиталась: опасалась напрасно, потому что почтовая карета шла так стремительно, что уже засветло доставила нас в Лондон. Столица встретила нас не сумерками, а ещё вполне рабочим временем. И, что не особо удивляло, прибыл наш дилижанс не куда-нибудь, а прямо к Главному почтовому управлению на Ломбард-стрит – в самую сердцевину делового, шумного Лондона, который не имеет ничего общего с провинциальными представлениями о столице как о череде магазинов, балов и модных экипажей. Здесь пахло мокрой бумагой, лошадьми, углём и спешкой. Здесь не прогуливались – здесь прибывали, отправлялись, договаривались, пересчитывали, переносили, кричали, записывали. И что было особенно интересно – и почти смешно с точки зрения судьбы – всё это оказалось совсем недалеко от дома дядюшки Тревиса в Сити. Но пойти к дяде было бы чистым безумием. Нас бы, конечно, впустили, напоили чаем, ахнули, расспросили – и тут же послали бы за отцом, лишь бы вернуть «заблудших» беглянок в Хартфордшир раньше, чем я успела бы объяснить, зачем приехала. Нет. Дом дяди был слишком опасен в этом смысле, а мне нужно было пространство, в котором можно действовать. Поэтому, едва сойдя с дилижанса – и всё ещё не отпуская руку Сары, которая уже не дулась, а пребывала в каком-то притихшем, обречённом негодовании, – я почти сразу поймала наёмный экипаж. – На Ковент-Гарден, – сказала ещё до того, как возница успел толком нас оглядеть. Он назвал цену, я согласилась без торга – не время было изображать благоразумную хозяйку, экономящую каждый пенс. Сара села напротив меня и только тогда, когда колёса снова застучали, обратилась ко мне. – Мисс Элис… – начала она, и голос её был уже не возмущённым, а обессиленным. – Зачем мы сюда приехали? Разве в вашей лондонской лавке что-то случилось, что не мог решить управляющий? – Да, Сара, – ответила я спокойно. – Не мог. Она прикрыла на миг глаза, будто это добило её сильнее, чем мой обман. Не стала ничего объяснять. Я и так ничего пока не знала, кроме нескольких фактов. Экипаж нёс нас через город, и чем ближе мы подъезжали к Ковент-Гардену, тем сильнее во мне натягивались нервы. Там, в лавке, уже должны были начать готовить тесто для ночной выпечки. Там должны были быть люди. И, если Бог не окончательно отвернулся от меня, хоть какие-то сведения, которые дадут мне понять, с чего начинать и как спасать не только бизнес, но и человека, на плечах которого это дело держалось с момента моего отлучения. Когда мы с Сарой подъехали к кондитерской, сумерки только начинали опускаться на город зыбкой синевой, в которой Лондон особенно похож на сцену: всё ещё видно, но уже неясно. По улице как раз начали зажигать фонари, и их жёлтый, ещё слабый свет дрожал на камнях мостовой, на лакированных боках экипажей, на стеклах лавок, будто сам город, моргнув, переходил из дневного состояния в ночное. Я выбралась из кеба слишком быстро, так что Сара едва успела подхватить свою юбку и последовать за мной, ворча себе под нос что-то о том, что барышням не пристало выпрыгивать на мостовую, как мальчишкам. Но, ступив на землю и подняв взгляд на знакомую вывеску, я сразу насторожилась. В глубине лавки, кажется, действительно виделся свет – но не яркий. И всё же меня смущало нечто, чего я поначалу не могла уловить разумом. Что-то щекотало подсознание. Только подойдя ближе к дверям, я осознала, в чём дело. Не было запаха. Не было привычного, родного, тёплого дыхания кондитерской – ни шоколада, ни ванили, ни горячего теста, ни карамели, что должны были бы уже витать в воздухе, если бы внутри шла работа. Помещение без запаха выпечки вдруг показалось мне почти мёртвым. Сердце у меня забилось так сильно, что я требовательно постучала в дверь. Но… никто не открыл. Я постучала снова, громче. И только через довольно долгое время, в течение которого Сара уже начала нервно шептать, что, может быть, мы ошиблись адресом, за стеклом мелькнула тень, а потом показался раздражённый Сэм – с выражением лица таким мрачным и воинственным, что, увидь я его в ином расположении духа, наверняка рассмеялась бы. – Ну погодите у меня, черти! – донеслось изнутри. – Я вам сейчас... Он, очевидно, принял нас за каких-то шутников или подвыпивших бездельников, решивших позабавиться у закрытой лавки. Но стоило ему разглядеть, кто именно стоит на улице, как лицо его резко изменилось. – Мисс Элис! – выдохнул он так громко, что это прозвучало почти как крик. И в следующее же мгновение он уже лихорадочно возился с засовами. Дверь распахнулась. Я едва сдержала себя, чтобы не броситься к нему на шею. Не от нежности, конечно, а от острого облегчения, что тут есть кто-то живой. Но вместо этого я лишь втащила Сару внутрь, словно боялась, что она сбежит, если я отпущу её хоть на секунду, и сразу – без приветствий – потребовала: – Рассказывай! Почему кондитерская не работает? Где все? Сэм, и без того ошеломлённый моим появлением, сначала заговорил слишком быстро и сбивчиво, так что из первых фраз я поняла лишь одно: дело не в новых арестах и не в новой беде. Он махал руками, путался в словах, дважды начинал с середины, потом возвращался назад, и только когда я заставила его остановиться, сесть и говорить по порядку, картина постепенно стала яснее. Оказалось, что после ареста мистера Уилтона, когда стало ясно, что в доме хозяина никто не принимает отчёты, не подписывает бумаги и не берёт выручку, люди просто не знали, что делать. Работники посовещались – и, надо признать, при всей нелепости этой картины поступили скорее честно, чем глупо. Раз никого из хозяев нет в наличии, раз некому сдать деньги, раз неизвестно, что происходит и не придут ли завтра какие-нибудь чиновники или сыщики, значит, лучше временно закрыть заведение, чем продолжать работу так, будто ничего не случилось, и потом оказаться обвинёнными бог знает в чём. Сэма оставили за охранника. Именно так – сторожить лавку, ночевать здесь, не пускать чужих, беречь всё, что можно, пока не прояснится, кто теперь хозяин в глазах закона и кто вообще вправе получать деньги. – По этому поводу, мисс, – добавил он уже чуть спокойнее, – вам сегодня утром даже письмо отправили. Думали, в поместье дойдёт завтра к утру. Я на секунду прикрыла глаза. Конечно, письмо. Значит, та записка, которую я получила, была только первой волной. А вторая, посланная следом, сейчас, вероятно, уже приехала в Хартфордшир, и отец вскроет её утром или позже, слишком занятый моим исчезновением. Но тут же поймёт причину моего бегства и подтверждение того, что беда в Лондоне куда серьёзнее, чем он хотел бы видеть. Но сейчас было не время об этом думать. Я заставила себя успокоиться – и, успокоившись сама, постаралась успокоить и Сэма. Он явно чувствовал себя виноватым за закрытую лавку, будто самовольно предал дело. – Нет, – сказала я твёрдо. – Вы всё сделали правильно. Слышишь? Правильно. Нельзя было продолжать работу в таком состоянии. Вы не виноваты. Он посмотрел на меня так, будто не ожидал оправдания, а готовился к разносу. – Но я приехала, – продолжила я, уже придавая голосу деловой тон. – И попробую во всём разобраться. Раз этой ночью никто не вышел на смену – пусть завтра днём лавка тоже остаётся закрытой. Но завтра вечером всё должно измениться. Кондитеры должны выйти и начать работать. Я чувствовала, как, произнося эти слова, снова беру дело в свои руки, и это возвращало мне уверенность. – Ты, – сказала я Сэму, – с утра сходишь к каждому. Лично. И передашь: «Хозяйка в Лондоне. Лавка не брошена. Завтра вечером быть на месте». При этих словах у него даже плечи расправились, словно сама фраза «Хозяйка в Лондоне» подействовала на него не хуже лекарства. – Да, мисс, – ответил он сразу. – Ко всем схожу. К каждому. – Хорошо. А пока, – добавила я, чувствуя, как усталость наконец начинает пробираться в тело, – мы с Сарой пойдём искать приличную гостиницу. При слове «гостиница» Сара, до этого всё ещё пребывавшая в состоянии молчаливого шока, издала такой звук, будто ей одновременно наступили на ногу и напомнили о Страшном суде. Но Сэм всполошился сильнее. – О нет, мисс, вы одни не пойдёте, – сказал он так решительно, что я даже не сразу нашлась с возражением. – Сейчас я всё запру и провожу вас. Я знаю хороший инн[1], тут недалеко, на Флит-стрит. Место с репутацией. Старое. Его одна и та же семья держит уже много лет. Барышня со служанкой там могут остановиться спокойно – без урона для репутации. Последние слова он произнёс весьма серьёзно. В Лондоне, где женщина может потерять доброе имя так же быстро, как кошелёк, знание приличного инна действительно стоило почти как рекомендация нотариуса. Я кивнула. – Тогда запирай скорее. Я устала. Инном, который имел в виду Сэм, оказалась вовсе не какая-нибудь сомнительная придорожная ночлежка, а солидный паб с громким и, на мой взгляд, удивительно подходящим для Лондона названием – «Старый чеширский сыр». Внизу, как и полагалось доброму английскому пабу, шумела жизнь, пахло элем и жареным мясом. А наверху, на втором этаже, сдавались комнаты. Сэм провёл нас внутрь так уверенно, словно приходил сюда не раз и не два. Сара, впрочем, вошла с таким видом, будто я завела её не в уважаемый трактир, а в притон. Но, оглядев тяжёлые дубовые столы, основательную стойку, хозяина с добродушным лицом, чуть-чуть смягчилась. Сэм, однако, не стал оставлять дело на волю судьбы. Он отвёл хозяина в сторону и перекинулся с ним несколькими словами. Мы с Сарой присели за столик в углу. Наконец Сэм вернулся – и по одному его лицу было видно, что он считает себя победителем. – Договорился, мисс. О лучшей комнате для вас со служанкой – всего за пять шиллингов. Хотя этот стервец, – тут он метнул вполне дружеский, но от этого не менее выразительный взгляд в сторону хозяина, – сперва просил больше. При слове «стервец» Сара, кажется, чуть не перекрестилась, но я едва удержалась от улыбки. В Сэмовом голосе было столько искренней гордости, будто он не просто сбил цену, а отвоевал нам самый безопасный ночлег в Лондоне. – Но я его знаю, – добавил он уже спокойнее. – И он меня знает. Тут вам ничего не грозит, мисс. Место чистое и спокойное. Мне почему-то стало легче именно после этих слов. В Лондоне такие фразы значат порой больше, чем рекомендации и письма. Когда всё уже было решено и Сэм собрался уходить, я остановила его, подошла поближе и произнесла тихо: – Сэм, ещё одно. Очень важное. – Он сразу посерьёзнел. – Никому не говори, где я остановилась. Кто бы ни спрашивал. Никому. Он посмотрел на меня без удивления. – Понял, мисс, – ответил он. – Ни словом. ---- [1] Инн – гостиница. Глава 35 Утро началось раньше, чем мне бы хотелось… В незнакомой постели, под чужой крышей я не выспалась, полночи думая о Сэдвике. Да и проснулась до того, как Лондон окончательно стряхнул с себя ночную сырость, и некоторое время лежала неподвижно, прислушиваясь к звукам отеля: скрипу половиц в коридоре, далёкому стуку посуды снизу, глухому шарканью шагов, чьему-то кашлю за стеной. Всё это вместе создавало особую гостиничную музыку, в которой нет семейного уюта родного дома. Словно сама жизнь говорит тебе: здесь нельзя задерживаться дольше, чем необходимо. Сэм явился рано – ещё до того, как мы с Сарой успели толком привести себя в порядок. Я услышала сначала тяжёлые шаги на лестнице, затем осторожный стук в дверь и знакомый голос, зовущий меня. Едва мы впустили его, он сразу отчитался. Оказалось, что ещё вчера вечером, как только Сэм оставил нас в «Старом чеширском сыре», он не теряя времени прошёлся по всем работникам. Ко всем заглянул, всех предупредил, всех уверил, что хозяйка в Лондоне, что лавка не брошена и что с вечера сегодняшнего дня пекарня снова заработает. И, что было самым приятным в его рассказе, люди обрадовались. Не просто кивнули и согласились выйти, потому что «так велено», а именно обрадовались: словно сам мой приезд уже был для них признаком того, что вернётся порядок. Эта весть подействовала на меня почти как лекарство. Лавка останется на плаву. Да, она дрогнула, остановилась, но не развалилась. И всё ещё можно поправить. Мы спустились завтракать, и, не особенно раздумывая, я посадила Сэма с собой и Сарой за один стол. Этим я, разумеется, оскорбила все условности, на которых держится мир, и довела до внутреннего обморока горничную. Сэм ужасно стеснялся – до такой степени, что сперва даже не хотел садиться, топтался рядом со столом с выражением лица, какое бывает у человека, когда его заставляют принять почесть, которую он не считает для себя дозволенной. Сара же сломилась раньше и сидела с круглыми глазами и таким лицом, будто ждала, что сейчас разом войдут все мои предки до девятого колена и умрут снова, от стыда за потомство. Но я не уступила. – Садись, Сэм, – сказала ровно, не давая этому решению превратиться в предмет обсуждения. – Ты с утра на ногах и сделал уже для меня больше, чем половина тех, кто считает себя людьми достойного происхождения. После такой фразы спорить было уже невозможно. Завтрак нам подали самый простой, но от этого не менее желанный: жареные сосиски, яичницу и чай. Здесь, в трактире, всё было не так тонко, как в аристократических домах, где повара умеют готовить яйца пашот. Нет, здешний повар, по счастью, не мучил яйца никакими светскими амбициями: всё было жареным, горячим и сытным. Сэм ел сперва скованно, осторожно, словно опасался, что или сосиска ускользнёт, или яйца оживут и убегут. Но голод и моё упорное спокойствие сделали своё: вскоре он уже держал вилку увереннее, и хоть по-прежнему говорил мало, но начал дышать свободнее. Сара же то и дело метала на меня взгляды, полные тихого, но осуждающего недоумения, и я почти слышала её мысли: «Мисс Элис окончательно решила жить, наплевав на все правила». Когда завтрак был почти закончен и мы допивали чай, я заговорила о том, что с утра не выходило у меня из головы и о чём думала всю дорогу в Лондон. – Сэм, – сказала я, ставя чашку на блюдце, – мне нужно, чтобы ты узнал, где находится офис Томаса Данвера. Он поднял голову. – Того самого?.. – переспросил мужчина. – Который при мировом судье? – Да. Представителя мистера Фолкнера. Того, кто надзирает за бегунами с Боу-стрит в Ковент-Гардене. Вы, кажется, виделись в феврале. Сэм кивнул – видно было, что имя ему знакомо, а значит, искать придётся не вслепую. Именно этот человек расследовал моё похищение зимой. Именно он тогда в доме дяди слушал мой рассказ с таким добродушным видом, за которым прятался ум человека, привыкшего выуживать правду из самых скверных историй. И если кто-то и смог бы узнать, что случилось с Сэдвиком, – то это был бы Данвер. Я надеялась не просто услышать новости. Я надеялась понять, можно ли хоть что-то сделать. Помочь. Предотвратить худшее. Вытащить из этой истории хотя бы один крепкий конец нити. Потому что в глубине души, под всеми моими разумными рассуждениями о делах, поставках, лавке и выручке, жила куда более опасная мысль. «В крайнем случае, – думала я, – признаюсь, что записка была делом моих рук». Эта мысль покоилась у меня в голове, как нож за пазухой: спрятанная, но готовая к употреблению. Если всё будет совсем плохо, если Сэдвика действительно потащат на виселицу и если на весах окажется его судьба – что ж, я скажу правду. Тогда отец будет вынужден вмешаться. Тогда он уже не сможет отстраниться и сделать вид, будто всё это не касается семьи. Тогда придётся искать хорошего адвоката – по-настоящему хорошего, не какого-нибудь столичного болтуна. Лучше всего, конечно, дядюшку Милрена. При одной этой мысли я чуть крепче сжала пальцы на чашке. Арчибальд Милрен имел поразительную хватку. Но я не была уверена, занимается ли он делами такого рода. Земля, ренты, аренда, договоры, торговые споры – да. А вот обвинения в шпионаже и всё прочее, от чего веет уже политикой и страхом… здесь я не знала его возможностей. Сэм, выслушав меня, не стал задавать лишних вопросов. – Всё выясню, мисс, – кивнул он. – И вернусь как можно скорее. Я кивнула, а затем, прежде чем он успел встать, попросила его: – Протяни руку. Он удивился, но послушался. Я аккуратно вложила в его большую ладонь мешочек, полный монет, затем сама же сжала его пальцы в кулак, чтобы он не успел вернуть его мне. И как только он вскинул на меня возмущённый взгляд, перебила его, не дав произнести ни единого слова. – Это не тебе, – сказала быстро и жёстко. – Это на расходы… или если придётся кого-нибудь… «подмазать», чтобы быстрее добиться цели. Говорила я почти шёпотом, но от этого не менее твёрдо. Сэм всё ещё смотрел на меня с упрямым несогласием, но я не отвела глаз. – Ты не знаешь, что может понадобиться, – добавила я уже мягче. – Лишняя монетка – и у тебя будет правильный адрес или чужая разговорчивость станет активнее – всё это в Лондоне редко бывает даром. Возьми и не спорь. Он помолчал ещё секунду, потом кивнул. И только тогда убрал руку в карман, всё ещё со странным, смущённым выражением, которое у него всегда появляется, когда к нему относятся не как к прислуге, а как к человеку, на которого действительно можно опереться. После того как Сэм ушёл, я на какое-то время осталась сидеть посреди трактира, прислушиваясь к тому, как за ним закрывается дверь, как гул улицы тут же поглощает его шаги и как внутри меня вместе с этим звуком поднимается знакомое ощущение: теперь всё зависит только от того, насколько быстро я сумею привести себя в порядок. Встала, взяла Сару под руку, словно она никуда от меня не денется, а ридикюль с несколькими ассигнациями прижала к себе почти бессознательно, ведь расстаться с ним на улице можно легко. – Пойдём, – сказала так бодро, будто всегда только и мечтала о походе по лавкам столицы. Сара бросила на меня усталый, почти мученический взгляд, но покорно двинулась рядом. Ведь дорога до Лондона – это одно. В дороге мне нужно было привлекать к себе как можно меньше внимания. Но уже в самом Лондоне всё меняется. Здесь я не могла позволить себе выглядеть как провинциальная барышня. Если я собиралась ходить по делам, требовать, добиваться, появляться там, где от женщины скорее ждут смущённого шёпота, а не требований, мне следовало выглядеть солиднее. Не с показным блеском, не вычурно, а именно так, как должна выглядеть истинная аристократка: сдержанно, солидно, уверенно, будто за её спиной армия родственников и денег. Слава богу, мне не нужны были бальные платья. От их стоимости у меня едва не сводило зубы. Моей целью были достойные повседневные наряды – такие, что не стыдно надеть к визиту в приличный дом, в адвокатскую контору, к деловому разговору или даже к судейскому представителю, если придётся. И непременно из готовых вариантов: ждать, пока модистка и швея будут перешивать, примерять и щебетать над каждой складкой, я не могла. Время теперь измерялось не днями, а часами. К счастью, о деньгах я пока не слишком тревожилась. Сэм, когда пришёл, сказал, что после того как миссис Притчард отделит нужные суммы для закупок, остаток мадам Лефевр передаст мне. Значит, совсем на мели я не останусь. Да и главная часть тех денег, что я взяла из дома, всё ещё пряталась у меня в корсете – и при каждом шаге напоминала о себе трением, от которого всё время хотелось чесаться: я шла по Лондону с состоянием, втиснутым между рёбрами и костяными пластинами. К-хм… И для Сары, между прочим, тоже следовало бы озаботиться чем-то поприличнее. Она ведь теперь, волей обстоятельств и моей бессовестной изобретательности, изображала мою донну – если не в полном смысле этого слова, то хотя бы спутницу, без которой молодая леди не передвигается одна. А на ней по-прежнему было хоть и добротное платье, но всё же более подходящее горничной. Не проблема на первый день, но, если придётся задержаться – а я уже чувствовала, что одним днём это не кончится, – нужно будет подумать и о ней. Сара, конечно, будет бормотать, что ей «ничего такого не нужно», но это не её забота. В Лондоне одежда решает не меньше, чем визитная карточка. Что же будет после того, как я вытащу Сэдвика из застенка… и когда… скорее всего, вернусь домой… я старалась не думать. Надеюсь, партнёр предложит мне стать его женой. Если я правильно понимала его намёки. Ну или в крайнем случае пару лет проведу взаперти. Главное, чтобы не в Кенте. Такого издевательства я не выдержу. Придётся снова сбегать. Размышляя таким образом, мы дошли до торгового квартала, и я свернула в приглянувшийся магазин готового платья. Лавка эта располагалась на достаточно оживлённой улице. В витрине были выставлены манекены в муслиновых утренних платьях, дорожных рединготах и шляпках с умеренным, но весьма старательным изяществом. Всё это однозначно говорило: сюда приходят не самые богатые, но вполне приличные женщины, которым нужно хорошо выглядеть. Мы вошли. Внутри пахло крахмалом, воском, кожей и тем особым магазинным ароматом, в котором всегда есть оттенок горячего утюга. На полках лежали аккуратно сложенные платья, на столах стояли коробки со шляпками, в глубине виднелись рулоны материи, а на прилавке – связки лент, словно разноцветные змеи. К нам тотчас выплыла продавщица. Это была женщина лет сорока с гладко зачёсанными назад волосами, маленьким, острым лицом и профессиональным выражением, которое одновременно означает: я вас оценила и уже знаю, что именно вы можете себе позволить. Её взгляд скользнул по мне – по платью, шляпке, перчаткам, манере держаться – и задержался на ридикюле в моей руке на долю секунды дольше, чем следовало бы, – затем по Саре. Но, к чести своей, она не позволила этой оценке вылиться в грубость. – Чем могу служить, мисс?.. – проговорила она учтивым, но сухим тоном. – Мне нужны два повседневных платья, – ответила, не давая ей времени предложить самой. – Приличные… из готового. И шляпка в тон для них. Продавщица слегка склонила голову, будто одобряя подобную деловитость. – Для прогулок, визитов или дороги? – Для всего, кроме бала, – сказала с улыбкой. – И без лишних украшений. Её глаза чуть оживились. – Разумеется, мисс. Скромная элегантность нынче особенно в моде. Я едва удержалась от усмешки. Скромная элегантность всегда в моде, когда у женщины нет денег на прихоти. Продавщица жестом пригласила нас к длинному столу, на котором уже начали появляться варианты – серо-голубое платье с высоким воротом и хорошо сидящим корсажем. Светло-зелёное с отделкой скромнее, но весьма добротной. Коричневый дорожный редингот, слишком унылый даже для моего нынешнего положения. И, наконец, светло-сливовое, простое и в то же время весьма изящное, с правильным кроем, что сейчас в моде в столице. – Это, – заметила продавщица, бережно встряхнув последнее платье за плечики, – особенно хорошо для молодой барышни, которая желает выглядеть… достойно. Я подняла глаза. – Вы умеете продавать, – сказала я сухо. Она улыбнулась лишь уголком рта – словно оценила комплимент. – Это мой хлеб, мисс. Сара за моей спиной едва не поперхнулась собственным молчанием. Она, очевидно, всё ещё не могла решить, что страшнее: моё бегство из дома, завтрак с Сэмом или то, с какой лёгкостью я теперь выбираю наряды, ведь, насколько я знаю из редких замечаний Кэтрин, до этого Элис устраивала дома настоящие спектакли о трудности выбора. Я примерила два платья – почти не смотрясь в зеркало, оценивая прежде всего, как они сидят на фигуре, не стесняют ли движения и можно ли в них появиться в солидных местах. Светло-сливовое оказалось лучшим вариантом. Вторым я взяла серо-голубое: достаточно светлое, чтобы быть приемлемым для молодой девушки, и достаточно строгое, чтобы не вызвать у мужчины мысли, будто я нарядилась ради него. – Шляпку? – напомнила продавщица. – Простую, – попросила я. – Без сада на голове. На сей раз она позволила себе улыбнуться чуть заметнее. – У нас есть несколько моделей только с лентами. Пока мне подбирали шляпку, я как бы между прочим спросила: – А если бы молодой даме понадобилось… – я сделала едва уловимую паузу, – подобрать что-нибудь сдержанное и приличное для своей компаньонки? Продавщица мгновенно поняла, что разговор о Саре. Она снова скользнула взглядом по моей служанке и ответила осторожно: – Для… сопровождающей барышню… в городе… подойдёт тёмное платье прямого покроя и шаль без излишеств. Чтобы не бросалось в глаза, но и не выглядело… домашним. – Именно, – сказала я. – Покажите, пожалуйста. Сара наконец обрела дар речи. – Мисс Элис, мне ничего такого не нужно… – Нужно, – оборвала я её тихо, но так, чтобы она не посмела спорить. – Ты будешь постоянно рядом со мной. Значит, должна выглядеть соответственно. Продавщица тактично отвела глаза, делая вид, будто не слышит семейной драмы в миниатюре, хотя я не сомневалась: вечером она перескажет эту сцену у себя дома почти с тем же выражением, с каким мадам Лефевр описывает рост продаж. В конце концов, я не потратила много. Это само по себе было почти чудом. Основная сумма всё ещё оставалась при мне и грела не хуже весеннего солнца. Мы выбрали два платья, одну шляпку, более приятный на вид и цвет редингот, пару перчаток в тон к платьям и условились, что за вещами для Сары мы сами зайдём вечером либо их пришлют нам в гостиницу, если будет готово раньше. Из-за роста платье пришлось немного укорачивать. Сейчас мне важнее было вернуться в «Старый чеширский сыр» и дождаться Сэма. А самой быть готовой тут же отправиться на встречу с мистером Данвером. Когда покупки были завёрнуты и перевязаны, продавщица, уже почуявшая во мне перспективную клиентку, спросила с ласковым нажимом, который обычно приберегают для хорошего кошелька: – Надеюсь, мисс, вы остались довольны? Если потребуется подгонка или ещё что-либо… – она даже улыбнулась весьма ласково – по сравнению с тем, что я получила, как только вошла. – Я дам знать, – ответила, приподняв подбородок повыше. И, принимая из её рук свёрток, оскалилась весьма многообещающе. Глава 36 Мы с Сарой вернулись в отель раньше, чем мне бы того хотелось, и именно поэтому нахождение в комнате показалось особенно тягостным: когда у человека есть срочное дело, ожидание всегда ощущается не отдыхом, а насилием. Конечно, можно было бы пройтись по городу, скоротать часы в прогулке, заглушить тревогу шумом улиц, витринами, экипажами, толпой и тем бесконечным разнообразием лондонской жизни, которое в иное время действовало на меня почти целительно. Но в этот день разум, к счастью, оказался сильнее беспокойства. Появляться на улице без надобности было бы глупо. Слишком многие из дядиных знакомых могли встретиться нам в Сити, а один случайный поклон, одно слишком внимательное лицо, один возглас: «Мисс Стонтон? Какая неожиданность!» – и всё моё бегство, столь ловко устроенное, расползлось бы по швам быстрее, чем дешёвая обувь под дождём. Так что мы остались в номере. Сара, как человек рабочий и потому не способный находиться в вынужденном бездействии, почти сразу нашла себе занятие: распаковала покупки, развесила одежду, проверила, хорошо ли закрывается дверь, а потом присела с шитьём – не потому, что ей непременно нужно было шить, а потому, что руки у таких женщин не терпят праздности. Я же, напротив, не могла усидеть на месте и постоянно переходила от окна к камину, от него к столу, от стола к кровати и снова к окну, будто сама комната была слишком мала для того количества мыслей, которые носились у меня в голове. После обеда, который подали нам внизу – жареную рыбу с картошкой, вполне вкусную, хотя в иной день я бы нашла к чему придраться, – стало только хуже. Сытость обычно успокаивает, но в этот раз она лишь дала моему беспокойству новые силы. Я сидела, отламывая кусочки хлеба, почти не замечая вкуса, и всё время думала о лавке. Не о Сэдвике даже – вернее, не только о нём, – а о самой кондитерской, где скоро должны уже приводить в порядок столы, вытряхивать муку из мешков, разводить огонь в печи. Меня так и тянуло сорваться туда, на месте всё проверить, самой видеть, как тесто поднимается в квашнях и как лавке вновь возвращается её привычный ритм. Но я удержалась. Поехать туда сейчас было бы ещё худшей идеей, чем гулять по улицам. В Лондоне меня начнут искать именно там – в моём самом очевидном убежище. А я не для того обманом увозила Сару из Хартфордшира, чтобы в первый же вечер (ладно, не в первый, но всё-таки) самой явиться туда, где меня проще всего поймать. Так я и металась по комнате, стараясь не сказать вслух всего того, что в приличном обществе называется нетерпением, а в неприличном – просто бешенством, когда, наконец, появился Сэм. Я услышала его шаги на лестнице и сама поспешно распахнула дверь, так что он едва не отшатнулся от моего лица, которое, должно быть, выражало такое хищное ожидание, какое редко встретишь у барышни перед визитом к представителю мирового судьи. Сэм, однако, не растерялся и сразу передал мне адрес мистера Данвера, аккуратно написанный на кусочке бумаги, будто это была не просто улица и номер, а пропуск к следующему этапу всей этой тревожной истории – и тут же сообщил, что тот ждёт меня завтра с утра. С утра! Я, разумеется, немедленно возмутилась. Но не потому, что это было неразумно, а потому, что мне казалось почти физически невыносимым ждать ещё целую ночь, когда каждое лишнее промедление отзывалось во мне как предательство. Но даже в своём раздражении я понимала: тут Данвер прав. Этикет, будь он неладен, не предусматривал посещения мужчин в вечернее время. Даже по делу. Даже в офисе. Даже если на кону чужая свобода, собственное предприятие и последние остатки душевного спокойствия. Так что пришлось обуздывать раздражение. Я сжала бумажку с адресом, потом аккуратно разгладила её, положила на стол, снова взяла в руки, перечитала, будто за одни только эти несколько строк можно было уже ухватиться и начать действовать, и в итоге заставила себя признать: ничего не изменишь. До утра мне предстояло быть пленницей этикета. К счастью, не прошло и часа, как в гостиницу доставили платье, заказанное для Сары. И это, как ни странно, стало для меня настоящим спасением и дало возможность переключиться на занятие, в котором есть почти детская утешительность. Так что остаток вечера я провела, играя в куклы. Вернее – в одну куклу. Сара, когда ей вручили свёрток, сперва посмотрела на него так, будто там лежит не одежда, а новое нравственное испытание, затем развернула бумагу, увидела тёмное, аккуратное, добротное платье лучшего кроя, чем её собственное, и выражение лица у неё стало таким сложным и трогательным, что я чуть не рассмеялась. – Ну-ка, примерь, – велела я. Она, поворчав для приличия, всё же подчинилась. А когда платье оказалось на ней – хорошо село в плечах, подчеркнуло талию, придало её фигуре элегантность, я почувствовала себя художником, внезапно обнаружившим, что холст был хорош и без всякой позолоченной рамы. Я ходила вокруг неё кругами – и, должно быть, напоминала лису вокруг сметаны: разглядывала, отступала, подходила ближе, поправляла складку, прищуривалась, пыталась понять, что ещё добавить к новому образу Сары. Шаль? Более строгую шляпку? Перчатки получше? Может быть, ленту иного цвета? Я рассуждала вслух с сосредоточенным удовольствием, что обычно возникает у меня либо на кухне, когда выверяю новый рецепт, либо за счетами. И, что особенно приятно, платье Саре понравилось. Она, конечно, не призналась бы в этом прямо – разве что под пыткой, – но настроение её заметно смягчилось. Глаза потеплели, губы перестали сжиматься в мученическую нитку, и даже на меня она смотрела уже не с таким упрёком, как будто хорошее платье, по странной женской логике, снимает по меньшей мере треть с любой обиды. Так мы и коротали время: я – перебирая в уме завтрашний разговор с Данвером и одновременно обсуждая, какая шаль лучше подходит к Сариной новой роли; она – позволяя мне кружить вокруг себя, и, быть может, именно поэтому вечер, который должен был быть мучительным, стал хотя бы сносным. С утра Сара собирала меня с такой тщательностью, будто я направлялась не к представителю мирового судьи, а на аудиенцию к самому королю Георгу, и от того, с какой стороны будет приколота лента на шляпке, зависела бы не только моя судьба, но и внешняя политика державы. В обычное время подобная обстоятельность наверняка раздражала бы меня до зубовного скрежета, но в это утро я и сама нервничала так сильно, что эти Сарины хлопоты, как ни странно, даже успокаивали. Пока она возилась со складками, перчатками, шляпкой и вуалью, мне было не до паники – нужно было стоять смирно, дышать ровно и не дёргаться, пока кто-то другой хотя бы внешне приводит меня в порядок. А привести в порядок стоило не только платье. За эти дни я столько всего передумала, что к утру уже чувствовала себя человеком, который одновременно готовится и к исповеди, и к суду, и к пожару. В какие-то минуты мне казалось, что я должна, едва переступив порог, броситься к мистеру Данверу с криком: «Это всё моя вина!» – и пусть он потом сам решает, что делать с моим признанием и глупым, упрямым вмешательством в чужую судьбу. В другие минуты я убеждала себя, что подобная горячность будет не помощью, а новой катастрофой, и что если я явлюсь к человеку закона как обезумевшая героиня мелодрамы, то он, чего доброго, не только не поможет Сэдвику, но ещё и запишет меня в разряд истеричных дур, которых лучше выпроваживать домой под присмотр дядюшек. Владелец инна, к счастью, оказался человеком расторопным и, как видно, привыкшим не задавать лишних вопросов постояльцам, если те платят вовремя и держатся прилично. Он сам поймал нам карету. Ехать было, по правде, недалеко – от нашего трактира до Рассел-стрит путь вовсе не казался таким, ради которого стоило беспокоить лошадь. Но идти пешком я всё же опасалась. Лондон в этом времени – словно большая деревня, а мне сейчас хотелось как можно меньше попадать в поле чьего бы то ни было зрения. Любой знакомый дяди мог стать ниткой, за которую потянут – и тогда вся моя осторожность к чёрту. Именно поэтому я ещё накануне попросила Сару приладить к шляпке небольшую вуаль. Лёгкую и достаточно тонкую. Сара, разумеется, сперва поворчала, но всё-таки сделала всё так, как надо, и теперь я была ей за это почти благодарна. По прибытии ждать нам не пришлось. Это уже само по себе удивило меня, потому что люди такого рода обычно заставляют посетителей томиться в приёмной, давая почувствовать важность собственной занятости. Но здесь либо моё имя сыграло роль, либо мистер Данвер действительно не любил устраивать лишний театр. Нас сразу провели наверх и завели в кабинет. Комната оказалась небольшой – почти тесной, но не убогой, а деловой, как будто всё в ней было создано не для удобства, а для пользы дела. Тут помещались только письменный стол, тяжёлый, потемневший от времени и чернил, высокий шкаф с аккуратно расставленными папками и реестрами да парочка стульев для посетителей – из тех, что не располагают к долгим откровениям. Да у окна стояла подставка для зонтов и тростей. В комнате пахло бумагой, воском, табаком и чем-то металлическим – наверное, тем самым запахом официальных мест, где решаются судьбы людей. Сам мистер Данвер поднялся нам навстречу. Он был именно таким, каким и остался у меня в памяти, только при дневном свете выглядел ещё собраннее и, пожалуй, жёстче. Лет сорока, высокий, широкоплечий, с уверенным достоинством, которое бывает у мужчин, привыкших командовать, и чтобы их слушались без повторений. Каштановые волосы сейчас были коротко подстрижены со всё той же сединой у висков. Глаза тёмно-серые, внимательные, без ленивой светской рассеянности. Вновь безупречно одетый в тёмный сюртук... хотя галстук был завязан без малейшего излишества. Мистер Данвер встретил меня с заинтересованной улыбкой. Он поклонился, приветствовал меня и Сару, предложил сесть и, как только все необходимые слова вежливости были произнесены, сразу заговорил по существу: – Мисс Стонтон, должен предупредить вас заранее, что пока не могу сообщить вам ничего нового по делу о вашем похищении в феврале. Он произнёс это деликатно, но прямо, словно заранее отсёк путь, который, по его мнению, и привёл меня в этот кабинет. Я дважды глубоко вдохнула. Мне казалось, если не вдохну, голос подведёт меня. – Я пришла не по поводу своих… приключений, – сказала и, услышав собственный голос, порадовалась, что он прозвучал спокойно. – Вот как? – только и сказал Данвер, чуть изменившись в лице. – Меня интересует дело, связанное с арестом моего компаньона, – продолжила я. – Мистера Сэдвика Уилтона. Вот тогда он действительно удивился. Видимо, ожидал от меня либо жалобы на долгое расследование, либо благодарности, а вместо этого получил запрос – и, судя по всему, это было куда неприятнее. Но я смотрела на него требовательно – и в то же время, наверное, слишком просяще, потому что у меня уже не было сил притворяться, будто речь идёт о стороннем деловом вопросе. Мне необходимо было услышать хоть что-то определённое. Данвер, должно быть, это почувствовал, потому что ответил мягче, чем я ожидала: – Я обещаю узнать всё что возможно, мисс Стонтон. И направить записку в дом вашего дяди. Вот тут уже настал мой черёд удивлять. Я улыбнулась и сказала, стараясь, чтобы это прозвучало просто и почти небрежно: – В этот раз я остановилась у других родственников, так что сама зайду к вам завтра. В это же время. Думаю, такого ответа он не ожидал вовсе. Мистер Данвер даже моргнул – едва заметно, но всё же. И я очень ясно увидела, как в его сознании появляется мысль, что барышня Стонтон, кажется, привыкла не слишком уважать предписанные ей рамки. Отказать он уже не мог, но явно хотел. Так что я поспешно выпалила: – При подготовке ареста были задействованы ваши бегуны. Я уверена, представителю судьи не понадобится много времени, чтобы выяснить то, что мне нужно. Слова эти прозвучали, вероятно, самоуверенно – и, если бы я услышала их от другой женщины, может быть, даже сочла бы их дерзкими. Но мне уже было не до самоконтроля, и я цеплялась за каждую возможность ускорить дело. – Мисс Стонтон, – сказал он после паузы, теперь уже серьёзно, без улыбки, – сутки – слишком мало. – Это было произнесено без раздражения. – Мне нужно хотя бы сорок восемь часов. Я едва удержалась. Сорок восемь часов! В тот момент мне показалось, что он просит не два дня, а два месяца, два года, вечность. Всё во мне взбунтовалось против этого срока, но я понимала и другое: сейчас нельзя ссориться с единственным человеком, который, возможно, действительно способен что-то выяснить. Поэтому крепко сжала пальцы в перчатках и сказала: – Хорошо. – Никогда, кажется, ещё это слово не стоило мне таких усилий. Он поднялся, давая понять, что разговор окончен, и я тоже встала. Но когда вышла из кабинета, спустилась по лестнице и оказалась снова на улице, почувствовала, что сдерживаю раздражение почти физически, как приступ кашля. Сорок восемь часов! Я покинула здание, держа себя в руках и не позволяя окружающим увидеть, как на самом деле мне хочется развернуться, ворваться обратно, схватить мистера Данвера за лацканы его безупречного сюртука и потребовать, чтобы он начал действовать сейчас же! Быстро! Но я не сделала этого. Только крепче сжала ридикюль и села в карету со злой решимостью. Не стоит даже по-настоящему описывать, как прошли следующие двое суток. Для этого, если быть честной, достаточно всего двух слов: я страдала. Или даже просто – мучилась. Мучилась вынужденным бездействием, неизвестностью, невозможностью даже выйти. Ведь вся эта пытка происходила в тесных пределах гостиничного номера, где я была затворницей. Когда тебя запирают другие, можно злиться на них. Когда ты сидишь взаперти ради собственного замысла, злиться остаётся только на себя. А я к тому же не знала, чем себя занять. Сначала пробовала делать вид, что пересматриваю бумаги по лавке, но цифры, которые обычно успокаивали меня, теперь только раздражали: каждая колонка напоминала о том, как далеко я от настоящего дела. Пыталась даже говорить с Сарой о пустяках – но всё это было искусственно, пусто, как беседа на поминках о погоде. Даже книги у меня не было. И в этой мелочи было что-то особенное, обидное: в Хартфордшире я хотя бы могла уходить в чтение, если не в дело. Здесь же не было ничего, что дало бы голове другую пищу, кроме тревоги. Конечно, можно было бы отправить Сару в букинистическую лавку. Мысль эта приходила мне не раз. Но вслед приходила другая: Сара, движимая не злостью даже, а добросердечным коварством, которое свойственно верным служанкам, вдруг решает, что настал момент «спасти мисс Элис от самой себя», и возвращается уже не одна, а с дядюшкой Тревисом – а то и с отцом. Эта возможность представлялась мне так живо, что я не отпускала Сару от себя ни на минуту. Она, бедная, то сидела напротив, поджав губы и делая вид, будто не замечает моего надзора, то вдруг начинала заниматься чем-нибудь пустяковым: перетряхивать сумку, приглаживать и без того гладкую юбку, но всё это происходило под моим взглядом. Если бы кто-нибудь в тот день спросил, кто из нас хозяйка, а кто пленница, я бы, пожалуй, не сразу нашла ответ. День тянулся, как дурно заваренный сироп. Потом наступал вечер. Потом ночь. Потом новое утро, которое ничем не отличалось от предыдущего, кроме того, что терпение моё стало ещё тоньше и ещё опаснее. Сэм пришёл только почти ночью следующего дня – когда мы уже спали, если, конечно, можно назвать сном то тревожное забытьё, в которое я наконец провалилась ближе к полуночи. Сквозь этот сон я сперва услышала не стук, а движение в коридоре, приглушённые голоса, тяжёлые шаги хозяина, который, видимо, лично счёл нужным сопровождать позднего посетителя. И уже потом – осторожный, но настойчивый стук в дверь. Хозяин впустил Сэма, несомненно, лишь потому, что знал его давно, и потому, что лондонские хозяева подобных заведений, при всей своей жадности, умеют отличать ночную беду от ночного распутства. Но всё же он не оставил его одного: я видела, как этот добропорядочный человек стоял у двери, словно охранял не нас, а собственную репутацию, и дождался, пока Сэм, передав всё что нужно, не уйдёт обратно. А принёс Сэм не только деньги. Да, мадам Лефевр передала вырученные суммы – насколько это вообще было возможно, отделив необходимое для закупок, как и обещала. Деньги, оказавшись у меня в руках, принесли краткое облегчение: наличность – это свобода и возможность действовать, даже если всё остальное рушится. Пересчитала её быстро, почти машинально, и тут же поняла: если придётся кого-то подкупить, то смогу. Но вместе с деньгами пришло и то, что было куда важнее, – предостережение. Меня уже ищут. И ищут весьма усердно. Отец приходил в лавку сам. Когда Сэм сказал это, я сначала даже не почувствовала удивления – настолько естественным было это развитие событий. Конечно, он пришёл именно туда. Я сама ведь предвидела это с первой минуты, как только приехала в Лондон. Но от того, что ожидаемое всё же становится реальностью, оно не делается менее страшным. Мистер Стонтон, по словам Сэма, явился в кондитерскую и потребовал от персонала рассказать, где скрывается его дочь. Слово «скрывается» почему-то кольнуло меня особенно больно. Когда же все клятвенно заверили его, что не знают о моём местонахождении, отец, по рассказу Сэма, не поверил им окончательно, но и доказать ничего не смог, просто пообещал неприятности. Сэму после этого пришлось выбираться из лавки украдкой, через чёрный ход, чтобы никто не заметил его. И, слушая это, я почувствовала вину. После ухода Сэма сон уже не вернулся. Я сидела на краю кровати, держа на коленях кошелёк с деньгами, и смотрела в темноту комнаты. Так что я ждала новой встречи с мистером Данвером уже не просто с тревогой, а с тем нетерпением, которое граничит с лихорадкой. Глава 37 Утром мне казалось, что я и впрямь больна. Меня знобило от нетерпения, руки были холодны, сердце билось неровно, и, если бы не Сара, я, вероятно, понеслась бы в контору мистера Данвера прямо так, как вскочила с постели: нечёсаная, неумытая, с безумным взглядом… и без шляпки. А это, при всей трагичности моего положения, было бы уже не отчаянием, а попросту безобразием. Но с Сарой не забалуешь. Она, как и в прошлый раз, когда я готова была забыть о приличиях ради душевной муки, взяла надо мной полную, беспрекословную власть. Открыла шторы, заставила меня умыться, выпить чаю, спокойно сидеть, пока она расчёсывает мне волосы. И я не сопротивлялась. Во мне не было на это ни сил, ни злости. Я была слишком напряжена, слишком занята тем, что скажет Данвер, чтобы спорить. Так что в экипаж я всё же села при полном параде. Не в бальном, конечно, смысле этого слова, а так, как должна выглядеть приличная молодая леди, если ей вздумалось отправиться в город по делу. Платье сидело безупречно, вуаль лежала ровно, перчатки были свежи, и только руки в них дрожали так, что я невольно стискивала пальцы. Когда нас провели к мистеру Данверу, он встретил меня с весьма странным выражением лица. Не с холодной официальностью и не со сдержанной готовностью помочь, которую я видела у него в прошлый раз, и даже не с осторожным сочувствием, какое, быть может, подошло бы человеку, вынужденному сообщить даме неприятные известия. Нет – в его взгляде было что-то иное, более тяжёлое и вместе с тем личное, как будто за последние сорок восемь часов он успел узнать нечто такое, что самому ему не по душе. Томас не начал говорить сразу. Напротив – он смотрел на меня дольше, чем позволяла вежливость, и это молчание, затянутое, внимательное, почти изучающее, действовало на меня хуже всякого плохого известия. Я сидела напротив него и чувствовала, как раздражение, вызванное страхом, разгорается во мне всё сильнее. Наконец я не выдержала: – Ради бога, мистер Данвер, – произнесла нервозно, и голос мой прозвучал резче, чем следовало бы, – скажите уже, что именно вам удалось узнать. Он тихо выдохнул и лишь после этого заговорил. – Ситуация, мисс Стонтон, весьма нехороша… Эти слова прозвучали просто, почти сухо. Затем он не торопясь продолжил, точно подбирая выражения, и с каждой новой фразой мне становилось всё яснее: дело зашло слишком далеко, чтобы его можно было разрешить письмом или моими объяснениями. По словам Томаса, дело находится на контроле у самого Уильяма Уикхема – суперинтенданта Хоум Офиса. Имя это ничего мне не говорило, но судя по интонации и мимике мистера Данвера, этот человек был довольно высокого полёта в Министерстве внутренних дел. – Формально, конечно, делом занимается Джон Кинг, – продолжал Данвер. – Именно он ведает вопросами противодействия шпионам. Слово «шпионам» прозвучало в тишине кабинета почти как обвинение Сэдвику. И всё же Данвер изрёк его без всякого драматизма, именно так, как произносят служебный термин, который от этого не становится менее ужасным. Далее он объяснил – и, как мне показалось, сам был не слишком рад подобной необходимости, – что из-за специфической направленности дела всё прошло мимо мирового судьи. Обычные пути здесь оказались обойдены, ведь сейчас действует закон о приостановке Habeas Corpus. Он весьма спокойно произнёс латинские слова, словно все должны быть знакомы с подобным юридическим фактом. Но, увидев непонимание на моём лице, Данвер объяснил, что это право на защиту от произвольного ареста… и на время войны его отменили. Иными словами, они могут сколько угодно держать Сэдвика без объяснения, без всяких санкций и разрешения судьи – у минестерства есть для этого законное прикрытие. Я слушала, и мне казалось, что воздух в комнате становится всё тяжелее. Потом Данвер сказал ещё одну вещь – и именно она, кажется, добила меня окончательно. Если бы мистер Уилтон был человеком знатным и с положением, его, вероятно, содержали бы под домашним арестом. Это была бы неприятность и унижение – но не то же самое, что сейчас. – Но, учитывая его биографию… – тут Данвер на секунду смутился, отвёл взгляд и добавил: – Его поместили в одиночную камеру в Колдбат-Филдс. Это название я уже знала – местная тюрьма. Представила себе сырое помещение, узкую койку, тяжёлую дверь, мрачные сумерки – и Сэдвика там, одного, без понимания ситуации и возможности как-то защититься от произвола. Данвер добавил, что никаких подробностей узнать не смог. Всё прикрыто секретностью. Даже те сведения, которые дошли до него, получены от знакомого клерка, что работал по этому делу с ребятами с Боу-стрит. Затем он, уже почти как частное лицо, а не как представитель порядка, посоветовал мне держаться от этого дела подальше. Максимум, в чём он может помочь, – это переоформить дело полностью на меня, чтобы кондитерская, контракты и вся внешняя сторона нашего предприятия уже официально перешли в мои руки (ну, вернее, отца). В подобной ситуации, заметил он, мистер Уилтон, конечно же, возражать не станет. После этих слов меня словно парализовало, и я молчала, должно быть, слишком долго. Мистер Данвер, видимо, не знал, как трактовать мою неподвижность. Он пару раз кашлянул, но и после этого я, наверное, продолжала смотреть на него не вполне осмысленно, потому что Сара, сидевшая рядом и до сих пор изо всех сил старавшаяся быть незаметной, вдруг тихонько, но весьма чувствительно ткнула меня локтем в ребро. Я вздрогнула. Это был жест не слишком почтительный, но, видит бог, крайне полезный. Мир сразу снова приобрёл очертания. Я моргнула, втянула воздух и наконец посмотрела на мистера Данвера вполне осознанно. А затем постаралась взять себя в руки и спросила: – Где я могу найти Джона Кинга? Данвер остолбенел. – Мисс Стонтон, – проговорил он медленно и с явным усилием возвращая себе голос, – вас не пустят в Уайтхолл. В этой фразе было столько очевидности, что, возможно, любая другая девушка на моём месте смутилась бы, покраснела и отступила. Но на меня подобное давно не производит впечатление. Я поднялась. Движение вышло чуть резче, чем следовало бы, – стул скрипнул по полу, а Данвер подался вперёд, будто решил, что я сейчас упаду в обморок. – Ну это мы ещё посмотрим, – шипя словно змея, произнесла упрямо. И с этими словами я действительно направилась к двери, не имея, если честно, ни малейшего ясного плана, кроме одного дикого внутреннего стремления: спасти Сэдвика от виселицы. – Мисс Стонтон! Голос Данвера догнал меня у самой двери. Я обернулась – неохотно, зло, готовая услышать очередное благоразумие, – но он уже встал и, сделав пару шагов ко мне, жестом настойчивым, хоть и не грубым, фактически вернул меня обратно на стул. – Сядьте, – сказал он тише. – Пожалуйста. Не знаю, что именно заставило меня послушаться: его тон, моё собственное истощение или то, что в лице его больше не было той сухой служебной маски, а проступило нечто иное, человеческое – смесь раздражения, участия и мысли, которую он ещё не сформулировал до конца. Я села. Он же остался стоять, прошёлся раз-другой по комнате, потом остановился у окна, задумчиво упёрся пальцами в край стола и только после этого проговорил: – У меня есть один хороший знакомый… который служит в Хоум Офисе. – Он сделал короткую паузу, будто взвешивал, насколько далеко может позволить себе зайти. – Он не занимает особенно высокого поста в министерстве, – продолжал Данвер, – по крайней мере, я не стал бы утверждать этого наверняка. А может быть, и занимает, но не считает нужным распространяться о подобных вещах. Однако он определённо входит в некоторые круги… и имеет доступ к сведениям, до которых мне самому добраться трудно. Я слушала не перебивая и чувствовала, как во мне, наряду с усталостью и страхом, шевелится что-то, похожее на осторожную надежду. – Я могу связаться с ним, – сказал Данвер. – И попросить, чтобы он поговорил с вами об этом деле. Не могу обещать, что он сумеет помочь. Но он, несомненно, знает больше. – Дайте мне его адрес! – вырвалось у меня с такой быстротой, будто я боялась, что ещё секунда – и он передумает. Но Данвер покачал головой. – Нет. В этом случае вы должны дать мне свой адрес. И он сам найдёт вас. Тут уже пришёл мой черёд замолчать… из осторожности. Мой адрес… м-да… До этой минуты я цеплялась за анонимность, как за спасательный круг, и теперь мне предлагали самой выпустить его из рук. Я долго думала, но, в конце концов, выбора у меня почти не было. Если я хотела двигаться вперёд, нужно было пуститься в открытое плавание. И назвала имя и адрес гостиницы на Флит-стрит. Данвер изумился. Его брови чуть приподнялись, взгляд стал удивлённым: как, мол, дошла барышня до того, что живёт в гостинице, имея в столице кучу родственников. Что? Уайтчепела ей было мало? Я встретила этот взгляд прямо. – И я требую, – произнесла, чувствуя, как в голос возвращается твёрдость, – чтобы моё местонахождение вы не сообщали никому, кроме того человека, который нужен мне. Никому, мистер Данвер. Даже моей родне. Он нахмурился. Я вдруг ясно увидела, что ставлю перед ним не просьбу, а моральный выбор – между традиционной добродетелью, предписывающей «вернуть девушку в семью», и тем уважением к моей воле, которое он, быть может, сам до конца не понимал. Но всё же он кивнул. – Я обещаю, – произнёс Томас после короткой паузы. В его голосе не было ни тепла, ни торжественности – только серьёзность. И именно это заставило меня поверить. Правда, когда я, всё ещё не отказываясь от надежды ускорить дело, спросила, когда именно этот «знакомый» сможет навестить меня, Данвер снова развёл руками. Точной даты и времени он не мог мне назвать. Зависело не от него. Томас обещал лишь одно: попросит, чтобы «знакомый» не затягивал. Это было ужасно мало. Но это было больше, чем было у меня час назад. На том мы и распрощались. Я встала, выпрямилась, почувствовала, как Сара тут же поднялась вслед за мной, и позволила себе только один короткий кивок – не из холодности, а потому, что любое лишнее слово могло снова выдать моё бешеное желание силой сейчас же получить адрес этого человека и тотчас бежать к нему. Когда мы вышли на улицу, мне показалось, что лондонский воздух стал плотнее. Я не получила ответа или помощи. Не получила даже ясной надежды... Только следующую ступень к спасению. Ещё несколько дней прошли в полной изоляции, и под конец мне стало казаться, будто не мы скрываемся в гостинице, а сам инн вместе с нами отгородился от мира и медленно плывёт в каком-то глухом, душном времени, где часы идут, но ничего не происходит. Правда, не только я начинала чувствовать напряжение этого странного существования. Даже хозяин гостиницы, сперва относившийся к нам с невозмутимой вежливостью, которая положена человеку его ремесла, мол, постоялец платит, не шумит, не устраивает скандалов, следовательно, достоин крыши и молчания, теперь стал посматривать на нас весьма задумчиво. Мы почти никуда не выходили, проводя всё время в комнате. Никто нас не навещал, писем не приходило, багажа у нас по-прежнему было смехотворно мало для двух приличных женщин, якобы остановившихся в Лондоне надолго. Всё это, конечно, не могло не наводить на размышления. С другой стороны, мы платили исправно. А в мире гостиниц, трактиров и прочих мест исправная плата издавна служит лучшим видом добродетели. К тому же Сэм, когда явился с нами в первый вечер, говорил обо мне с таким блеском в глазах и с таким неподдельным уважением, что, кажется, даже хозяин невольно решил: раз уж эта странная молодая мисс вызывает подобное чувство у такого парня, значит, дело тут не постыдное, а просто запутанное. Ах да… Сэм. Именно его отсутствие с каждым днём начинало тревожить меня всё сильнее. За всё это время он больше так и не появился. Я сперва пыталась успокаивать себя: он, наверное, осторожничает, не хочет вести за собою хвост, боится лишний раз попасться на глаза тем, кто следит за лавкой. Но чем дольше тянулись дни, тем яснее становилось: дело, вероятно, не в простой осторожности. Скорее всего, он действительно заметил слежку. Наверняка дядюшка Тревис снова нанял мистера Кросби, своего частного детектива. При этой мысли я всякий раз одновременно и злилась, и чуть-чуть успокаивалась: если за ним следит Кросби, значит, дядя, по крайней мере, хочет найти меня тихо, не поднимая на уши пол-Лондона. Но это же означало и другое: пространство вокруг нас сжимается, а время работает уже не только против Сэдвика, но и против меня самой. Не выдержав этого неподвижного ожидания, я, наконец, попросила хозяина послать гостиничного боя за книгами. Сделала я это с таким видом, будто речь идёт о мелкой прихоти скучающей дамы, хотя на самом деле книга в тот момент была мне нужна почти как лекарство. Сидеть без дела становилось невыносимо: мысли, оставленные без пищи, начинают пожирать сами себя. К счастью, хозяин не стал задавать вопросов, а мальчишка вернулся довольно быстро с маленькой стопкой томиков. И вот эти дни мы читали. Я – жадно, почти с упрямством, будто пыталась задавить словами чужих авторов собственные мысли. Сара – сперва с недоверием, потом с возрастающим увлечением, потому что, как выяснилось, вынужденное затворничество делает даже самую практичную женщину податливой к печатному слову. Она сидела у окна, чуть поджав ноги, и читала медленно, шевеля губами на особенно трудных местах, а я, поглядывая на неё поверх своей страницы, всякий раз чувствовала странное смешение вины и умиления: я втянула её в побег, в почти непристойную по меркам этого времени свободу, а теперь ещё и прививала ей вкус к праздному чтению. Это, по крайней мере, хоть немного отвлекало. Но не всегда. Бывали часы, когда сидеть неподвижно становилось просто физически невозможно. Тогда во мне поднималось беспокойство, которое уже не снимешь ни книгой, ни чаем, ни даже молитвой. И в такие минуты я принималась делать гимнастические упражнения, вспоминая видеоуроки своего времени. Вращала руками, нагибалась, выгибала спину, ходила по комнате широкими шагами, делала наклоны и повороты, стараясь, чтобы тело устало хоть немного сильнее головы. Это приводило Сару в истинное смущение. Она всякий раз поднимала глаза от книги так, будто я внезапно решила не размяться, а исполнить языческий обряд прямо посреди комнаты. Вид у неё при этом был совершенно умилительный: смесь ужаса, неловкости и растущего подозрения, что её хозяйка всё-таки не совсем душевно здорова. И, признаться, если бы я сама не знала, зачем это делаю, то, увидев себя со стороны, возможно, пришла бы к тем же выводам. К счастью, Сара не пыталась превращать свои подозрения в беседы. И, что было для меня ещё важнее, она не пыталась обсуждать со мной происшедшее с мистером Сэдвиком. Не то чтобы ей не хотелось. Наоборот – я прекрасно видела, что слова так и просятся у неё на язык. Особенно после рассказа Сэма, в ту самую первую ночь после нашего приезда. Она уже тогда пыталась начать осторожно, через намёки выспрашивать о произошедшем. Но я оборвала её резко, почти грубо. И до сих пор немного стыдилась этого. Я была тогда слишком на нервах, слишком близка к панике, и потому сказала ей только одно: что сама всё понимаю, что не слепа и не безумна, но поступить по-другому не могу. Это было правдой – и, вероятно, именно потому прозвучало так жёстко. С тех пор Сара молчала. Она не возвращалась к этой теме даже намёком. И я была ей за это благодарна больше, чем могла бы объяснить: иногда самое великое милосердие – не утешать человека там, где утешение всё равно бессильно. Так мы и жили эти дни – между страницами книг, тревогой, чаем, гостиничным колоколом, призывающим к трапезе, и тем ощущением, что настоящая жизнь происходит где-то за пределами комнаты: в канцеляриях, в тюрьме, в лавке, на улицах Лондона, где всё движется, а мы застряли в ожидании одного-единственного стука в дверь. И каждый раз, когда шаги останавливались в коридоре, сердце моё на мгновение подскакивало так, будто я уже знала: вот сейчас... теперь... вот... Но шаги проходили мимо. И ожидание продолжалось. Глава 38 И вот, по прошествии этих мучительно тянувшихся дней, через пару часов после завтрака, в ту самую ленивую, вязкую летнюю пору дня, когда свет в гостиничном окне делается белёсым, а мысли от неподвижности начинают приобретать почти преступный характер, я полулежала в кресле с книгой в руках и раздумывала, не наведаться ли мне снова к мистеру Данверу, прихватив для верности и большей убедительности что-нибудь колюще-режущее. Разумеется, мысль эта была наполовину шуткой… но только наполовину. Потому что с каждым часом мне всё сильнее казалось: либо этот мир сдвинется с места под нажимом, либо так и останется смотреть на меня своими мужскими, благоразумными, утомительно осторожными глазами, пока я не сойду с ума окончательно. Я полулежала в кресле, уронив книгу на живот, и смотрела в никуда, когда в дверь, наконец, постучали. Я вскочила так быстро, что книга слетела на пол. Сара тут же заметалась вокруг меня, приводя в порядок то, что я успела растрепать: оправила на мне платье, пригладила волосы, бросила быстрый взгляд на шляпку, лежавшую на столе, и, решив, что шляпка в комнате всё же ни к чему, ограничилась тем, что велела мне стоять смирно и не выглядеть «как беглая». После чего сама подошла к двери и приоткрыла её ровно настолько, насколько позволяет воспитание, соединённое с подозрительностью. За дверью стоял хозяин гостиницы. Лицо у него было мрачное и недовольное, в сочетании с любопытством и оскорблённым чувством приличия: видно было, что происходящее ему не по душе, но выгнать нас он не решается. – Мисс, – произнёс он с таким видом, будто происходящее уже стоит ему репутации, – вас хочет видеть какой-то джентльмен. Говорит, что вы его ждёте. Я обрадовалась и со всей возможной поспешностью тут же заявила: – Всё так и есть. Я действительно давно жду этого визитёра. Хозяин поглядел на меня с сомнением, но всё же отступил. И вот тогда в комнату вошёл мой знакомый из Кента… полковник Генри Спенсер. Если бы кто-нибудь в ту минуту наблюдал за моим лицом, он, пожалуй, действительно мог бы писать с меня гоголевскую сцену из «Ревизора»: вряд ли во всей Англии нашлась бы ещё одна женщина, у которой удивление, недоверие, раздражение и почти суеверный ужас столь стремительно сменяли друг друга, не успевая даже улечься в приличную мимику. Я, кажется, на секунду просто окаменела. Потому что ожидала увидеть кого угодно: сухого чиновника, невзрачного клерка, пожилого человека с важным видом и маленькими глазами, кого-нибудь из тех, кто имеет отношение к шпионам и диверсантам... Но уж точно не полковника Спенсера – не того самого Генри, что так легко смеялся в Чилхем Холле, так непринуждённо разговаривал с Лиззи, так ловко умел казаться просто приятным человеком, которого привезли на Пасху для украшения общества. Когда ко мне, наконец, вернулась способность говорить, я только со страхом спросила: – Что вы тут делаете? – Мне уже чудилось, что меня нашли и сейчас следом поднимется мистер Стонтон или Дарси... тьфу ты, мистер Рассел. Но получила ответ, произнесённый самым невинным тоном на свете: – Вы же сами просили меня зайти. И при этом полковник улыбался так ехидно, так непозволительно довольный собой, что меня всю перекосило. Не внешне, надеюсь, но внутренне – точно. Я почувствовала, как кровь бросается мне в лицо, потом вдруг отхлынула обратно, и от этого мне стало даже слегка холодно. – Так это вы… – выговорила я уже медленнее, – тот самый знакомый мистера Данвера, который служит в Хоум Офисе? – Именно, – ответил он и, кажется, ещё сильнее развеселился, глядя на то, как мир в моей голове спешно перемещается. Вот это действительно был поворот сюжета. Я не просто опустилась на стул – я почти упала от неожиданности, как человек, которому на полном серьёзе объявили, что сосед внезапно оказался членом Тайного совета. Всё в Генри Спенсере – от его непринуждённой манеры держаться до лёгкой насмешки в глазах – противилось образу человека, входящего в «те самые круги», о которых Данвер говорил с такой… аккуратностью. И всё же именно этим, по-видимому, он и был: не просто военным, не просто приятным гостем при графине, а кем-то, кто ходит по коридорам Уайтхолла с таким же естественным видом, как другие – по церковной аллее после службы. Хозяин гостиницы, услышав словосочетание «Хоум Офис», мгновенно решил, что его участие в этой истории должно закончиться как можно скорее. Лицо его вытянулось почти с благоговейным ужасом, он пробормотал нечто вроде «разумеется, разумеется», отступил и аккуратно прикрыл за собой дверь, будто его тут и вовсе не было. Полковник – или, вернее, сэр Генри, как следовало бы его теперь воспринимать в этом новом и странном свете – не дожидаясь приглашения сел на стул. Сел спокойно, уверенно, слишком по-хозяйски для мужчины, явившегося ко мне в гостиницу под покровом полусекретности. Потом уставился на меня с таким выражением лица, в коем соединялись любопытство, лёгкая ирония и явное намерение предоставить мне первый шаг. Как я поняла, сам он начинать разговор не будет. Не из-за неловкости – нет, Генри Спенсер, кажется, вообще не знал, что такое неловкость, – а из расчёта. Он хотел посмотреть, как я поведу себя, что спрошу прежде всего, чего испугаюсь. В этот миг я поняла кое-что неприятное: в комнате наконец находится человек, способный сказать мне правду о Сэдвике, и я не имела права потратить эту встречу на один только шок. Заставила себя выпрямиться, хотя внутри всё ещё ходило ходуном, и начала первой – потому что, позволь я сэру Генри и дальше сидеть с этим его испытующим выражением лица, он, пожалуй, дождался бы того, что я начала бы выражаться уже нецензурно. – Не знаю, в курсе ли вы, – сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – но арестованный вами по подозрению в шпионаже Сэдвик Уилтон – мой компаньон. На этих словах сэр Генри слегка приподнял бровь – так легко и красиво, будто и впрямь слышал об этом впервые. Но я слишком хорошо понимала, что передо мной не просто приятный мужчина с хорошими манерами. Если он явился сюда от Хоум Офиса, значит, знает больше, чем собирается показать. – Вот как… – произнёс он с такой вежливой задумчивостью, что мне захотелось швырнуть в него книгой. – Это… любопытное обстоятельство. – Не любопытное, – отрезала я. – А важное. И я хотела бы узнать об этом деле более подробно. Полковник – нет, теперь я никак не могла заставить себя думать о нём просто как о полковнике – улыбнулся. Улыбка эта была почти прежней, кентской: чуть насмешливой, чуть обаятельной, будто он сидит не в моей гостиничной комнате, а в гостиной Чилхем Холла, собираясь отпустить остроту по поводу карточного стола. Но, должно быть, он всё же увидел, как у меня начинает дёргаться глаз, потому что очень быстро сбросил эту маску и заговорил уже серьёзнее. – Мисс Стонтон, – сказал он, сцепив руки на набалдашнике трости, – я понимаю ваше волнение. Однако вам прежде всего следует понять одно: обвинение крайне серьёзно. И вам не стоит… – он сделал короткую паузу, подбирая слово, – слишком явно демонстрировать связь с человеком, которого подозревают в подобного рода преступлении. – С чего вы вообще взяли, что он шпион? – Я даже задохнулась от возмущения. Сэр Генри не обиделся и даже, кажется, не удивился моей резкости. Он лишь чуть склонил голову набок, словно рассматривая, насколько много мне можно поведать, не превратив всё происходящее в новую проблему. – Я скажу вам это под большим секретом, – проговорил он тише, и в голосе его появилась та осторожная доверительность, которую мужчины обычно считают особенно убедительной. – И только потому, что давно знаком с вами… и считаю вас весьма благоразумной девушкой. – При этих словах я едва удержалась от язвительного замечания. – Так вот, – продолжил он, чуть подавшись вперёд, – есть серьёзные основания полагать, что мистер Уилтон использовал ваш общий бизнес как прикрытие своей шпионской деятельности. А вас, мисс Стонтон, попросту вводил в заблуждение своим… безупречным поведением. Эти слова он произнёс с таким видом, будто хотел дать мне возможность самой догадаться: мол, именно потому Уилтон и казался вам столь надёжным, что слишком хорошо играл свою роль. Я почувствовала, как у меня в висках начинает стучать. – Какие у вас есть доказательства? – Вопрос прозвучал, по счастью, довольно весомо. Сэр Генри на миг замолчал. Потом повернул голову к раскрытому окну, за которым виднелся клочок лондонского пейзажа и слышался отдалённый гул улицы, словно ответ был не тем, что приятно произносить, а тем, что всё же нужно произнести до конца. – После того как граф Воронцов был отозван из Лондона, – сказал он наконец, не глядя на меня, – один из слуг, работавших на Офис, обнаружил в коробке от конфет странное послание на русском языке. – Я молчала, он всё так же смотрел в окно. – Записка была составлена неловко, с ошибками, – добавил он. – Однако в Министерстве иностранных дел убеждены, что это дело рук Уилтона. Тут я уже не выдержала. – Убеждены? – переспросила я. – Это теперь называется доказательством? Какая-то записка, найденная после отъезда графа, да ещё и написанная с ошибками? Он повернулся ко мне. – Вы спрашивали, что имеется, – сказал сэр Генри уже холоднее. – Я отвечаю. Разумеется, этим дело не исчерпывается. – Тогда чем же оно исчерпывается? – резко спросила я. – Потому что пока всё, что вы мне сказали, больше похоже на плохо написанный роман, чем на основание для ареста. Сара у стены издала едва слышный звук ужаса, но я уже не могла остановиться. Сэр Генри смотрел на меня несколько секунд молча, и в его лице снова появилась осторожная, неприятная мне сдержанность человека, который привык решать, какого объема истины достоин собеседник. – Мисс Стонтон, – произнёс он наконец, – вы требуете от меня сведений, которыми я не вправе разбрасываться. Я пришёл сюда не для того, чтобы вы допрашивали меня. – А я, – ответила, чувствуя, как голос мой становится всё тише и от этого опаснее, – не для того сбегала из дома, чтобы мне просто сообщили, будто мой компаньон – шпион, только потому что кто-то нашёл в коробке от конфет записку на плохом русском. Это могло произойти и не в кондитерской… мало ли… «Что это моя вина, прекрасно осознала и без тебя… дурак ты набитый! – подумала я. – Мне нужно понять, как его освободить… а ты тут из себя мистера очевидность разыгрываешь!» – Сбегали из дома? – переспросил он, моргнув изумлённо пару раз, и я тут же поняла: сказала лишнее. – Это не относится к делу, – быстро отрезала. – Напротив, – заметил сэр Генри почти с ленивой вежливостью. – Это многое объясняет, – весьма многозначительно хмыкнул он. – А кондитерская… по моему мнению, самое удобное прикрытие из возможных. В коробках из-под сладостей можно доставить всё что угодно. – А работники? – спросила я. – Люди, с которыми он работал? Они тоже были частью прикрытия? Я работала… да, работала и не стесняюсь этого… там довольно долго. Или вы всерьёз полагаете, что я настолько глупа, чтобы ничего не замечать рядом с собой? Он посмотрел на меня уже без улыбки. – Я полагаю, мисс Стонтон, – сказал он спокойно, – что умного человека можно обмануть не хуже глупого, если он доверяет. И я могу, – произнёс он со вздохом, – посоветовать вам одно: держаться как можно дальше. Не называть себя его компаньоном, не привлекать к себе внимания. Не заставлять людей задаваться вопросом, какую именно роль вы играли рядом с ним. Я медленно подняла на него глаза. – Сара, принеси нам чаю, – сказала как можно ровнее, хотя сама слышала, что в голосе моём звенит раздражение и всем понятно: я не чай желаю видеть, а пустую комнату. Сэр Генри, сидевший напротив с настороженно-ироническим выражением лица, которое я уже начинала ненавидеть, слегка приподнял бровь. Разумеется, он всё понял. Он вообще, кажется, имел раздражающую привычку понимать слишком многое, прежде чем собеседник успевал договорить. Сара же, напротив, поняла всё по-своему. Она не двинулась с места. Только встала чуть прямее у стены, сложила руки на груди и посмотрела на меня с таким видом, словно уже решила: нет уж, она свою хозяйку наедине с джентльменом не оставит, потому что барышни, бегущие в Лондон без спросу, вполне способны и дальше продолжить падение нравов, а уж уговаривать визитёров – тем более таких – без свидетельницы при них и вовсе нельзя. – Сара, – повторила я. Она молчала. Я повернула к ней голову и не повышая голоса произнесла уже совсем иначе – с той стальной нотой, которая у меня появляется крайне редко и потому действует особенно сильно: – Чаю. Немедленно. Сара вздрогнула так, будто её ударили. На секунду в её глазах мелькнула обида, затем она присела, буркнула: «Слушаюсь, мисс» – и, подчинившись тону, вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Мы остались одни. Я подождала, пока шаги её удалятся по коридору, потом сделала то, что, пожалуй, ни одна благоразумная женщина на моём месте делать не стала бы: подошла к сэру Генри почти вплотную и остановилась так, что уже нависала над ним, заставляя его смотреть снизу вверх. – А что изменит в вашем деле, – спросила тихо, но отчётливо, – если скажу вам, что именно я и написала ту проклятую записку? Что никакой шпионской сети в нашей кондитерской не было и нет? И всё это глупая ошибка… Он рассмеялся. Сперва именно рассмеялся, видимо, полагая, будто перед ним девичья истерика. Но смех этот длился недолго. Он оборвался, едва сэр Генри, всмотревшись в моё лицо, понял, что я не шучу. Мужчина поднялся. Ему, видимо, не понравилось, что я нависаю над ним, или, что вернее, не понравилось само ощущение, будто в разговоре ведущая не его сторона. Теперь сэр Генри сам нависал надо мной. Но как оказалось, одного этого ему было мало. Он шагнул вперёд – я отступила. Шагнул ещё раз – я снова отступила, уже скорее инстинктивно, чем осознанно. Потом ещё. И ещё. До тех пор, пока у меня за спиной не оказалась стена. Тогда только я поняла, что больше отступать некуда. Лицо у него стало другим – без прежней усмешки, без светской лёгкости, без кентской приятности. Он смотрел на меня так, как, должно быть, смотрят на раненого зверя, который сам бросается на оружие: с раздражением, недоверием и какой-то опасной решимостью довести до понимания силой, если понимание не идёт добром. – Вы сошли с ума, – сказал он негромко. – Или, что ещё хуже, влюблены. – Не смейте… – начала я, но он не дал договорить. – Вы решили взять его вину на себя? – продолжал он жёстко, почти сквозь зубы. – Именно это вы собрались сделать? Прийти к первому человеку из Офиса, у которого хватило бы терпения вас выслушать, и объявить, что вы – автор записки? Ради мистера Уилтона? Он стоял слишком близко… неприлично близко. Я чувствовала тепло его дыхания, видела резкость линии его скул, холодную сосредоточенность в глазах и с внезапной, почти унизительной ясностью понимала, что сейчас передо мной уже не любезный гость графини и не человек, пришедший по знакомству Данвера, а мужчина, который привык давить там, где словами, по его мнению, уже не достучаться. И весь его брутальный вид играл ему тут на руку. – Вы вообще понимаете, – спросил Спенсер, и голос его стал ещё тише, а оттого опаснее, – что ждёт вас в тюрьме? – Отойдите от меня, – прошипела я. – Ответьте, – отрезал полковник. – Вы понимаете, что делаете? В ту секунду злость во мне стала сильнее страха. Я размахнулась и попыталась дать ему пощёчину. Но он оказался быстрее и перехватил мою руку в одно мгновение – так, будто именно этого и ждал, затем схватил вторую и с силой обе прижал к стене у меня над головой. От неожиданности у меня даже перехватило дыхание. – Пустите! – выдохнула я, дёрнувшись. Но сэр Генри только наклонился ещё ближе, почти вплотную, так что я уже не могла отвести взгляд. – Понимаете ли вы, мисс Стонтон, – спросил он, отчётливо и страшно спокойно, – на что именно нарываетесь? Я смотрела на него снизу вверх и чувствовала одновременно две вещи: ярость – такую, от которой хочется вцепиться зубами в его щёку, если уж руками нельзя, и холодный, унизительный страх, потому что в его глазах я увидела не грубость и не желание меня унизить, а нечто куда хуже: убеждение, что он имеет право остановить меня любой ценой. – Пустите меня, – повторила я уже тише, почти шипя, потому что крик в такой ситуации только ухудшит моё положение. – Немедленно. – Сначала вы перестанете говорить глупости, – сказал он. – А вы перестанете обращаться со мной, как с идиоткой. На мгновение что-то дрогнуло в его лице – может быть, раздражение, а может, просто осознание того, что я не отступлю только потому, что меня прижали к стене. – Вы не идиотка, – произнёс он наконец. – В том-то и беда. Вы достаточно умны, чтобы натворить непоправимое с самыми лучшими намерениями. – Тогда отпустите, – сказала я сквозь зубы. – И говорите со мной, как с разумным человеком. Он помедлил ещё секунду. Потом разжал пальцы, отпуская мои руки. Но всё ещё стоял слишком близко, не давая двинуться. Я чувствовала его дыхание, видела, как у него на виске бьётся жилка, и уже собиралась сказать что-нибудь ещё более неприятное, когда дверь вдруг открылась. – Выйди вон, тебя позовут, – раздражённо бросил сэр Генри даже не оборачиваясь, явно решив, что это вернулась Сара с чаем. Но вместо испуганного «да, сэр» от двери внезапно рявкнули: – Генри! Мы оба вздрогнули и почти одновременно повернули головы. В дверях стоял мистер Рассел. Нет, не просто стоял – застыл, будто его ударили чем-то невидимым и тяжёлым прямо по голове. Выражение лица у него было до того неописуемым, что никакая кисть не передала бы сразу и ярость, и недоверие, и оскорблённое достоинство, и ту ледяную обиду, которая появляется у людей, внезапно увидевших перед собой объяснение сразу слишком многих неприятных вещей. – Так вот почему, – проговорил он медленно, почти звеня словами, – ты мне врал, заявляя, что у тебя нет времени даже выслушать меня. Сэр Генри закрыл глаза и очень тихо, очень нервно выдохнул, потом, к моему полному бешенству, он на секунду прижался лбом к моему лбу, будто именно моя голова в этот миг служила ему единственной опорой для терпения. – Господи, – пробормотал он едва слышно. – Только не ты. – Уберите от меня… – начала я, но он уже отступил. Правда, отступил он не поспешно, не с видом человека, которого застигли в постыдном положении, а, напротив, слишком уж спокойно – будто всё происходящее вполне укладывается в рамки приличного визита, а не в какой-то безумный фарс, в котором меня без спроса то прижимают к стене, то используют как подставку для мужского раздражения. Фицуильям тем временем шагнул внутрь и сам закрыл за собой дверь. – Как я мог не заметить твоих ухаживаний в Кенте? – вопросил он задумчиво, не сводя глаз с кузена. – Видимо, был слишком занят собственными переживаниями. Но я не позволю тебе опорочить девушку. Я моргнула… потом ещё раз. – Простите? – произнесла я, но, кажется, никто из них меня не услышал. – Фицуильям, – начал сэр Генри с тем опасным спокойствием, которое обычно предшествует либо драке, либо скандалу, – ты всё понял совершенно не так. Мистер Рассел коротко рассмеялся – сухим, почти злым смехом, которым смеются люди, уверенные, что перед ними пытаются сыграть в дурака. – Не так? – переспросил он. – Я, по-твоему, слеп? Я только что всё прекрасно видел собственными глазами. – Вы видели, как ваш кузен ведёт себя как самодовольный осёл, – резко вставила я. – Это, полагаю, действительно трудно истолковать превратно. Оба посмотрели на меня: Фицуильям – с изумлением, сэр Генри – с раздражением. Но мистер Рассел оправился первым. – Как бы то ни было, – произнёс он уже тем холодным, решительным тоном, каким, наверное, привык отдавать распоряжения своим людям в имении, – это можно исправить только одним способом. – Неужели? – отозвалась я. Он повернулся к Генри. – Ты должен жениться на мисс Элис Стонтон, – безоговорочно заявил он. После этих слов, кажется, ошеломлённой осталась не одна я. Лицо у сэра Генри стало таким, будто ему только что предложили не брак, а немедленно отречься от семьи и дела, без права на отказ. – Нет! – воскликнули мы одновременно. И право слово, я до сих пор не знаю, чей голос прозвучал возмущённее – мой или его. Но Фицуильям, похоже, даже не услышал. Глава 39 Мистер Рассел уже ушёл далеко в собственном воображении и смотрел теперь столь расчётливо, будто судьбы всех присутствующих давно разложены у него в уме по полочкам, и не хватает только подписи в нужном месте. – Не беспокойся, кузен, – проговорил он с такой ехидной выделенностью на слове «кузен», что даже я уловила в этом родстве не столько нежность, сколько обвинение, – я помогу мисс Стонтон с приданым. Пятидесяти тысяч, конечно, дать не смогу, но десять дам. Плюс, думаю, родственники мисс тоже что-нибудь соберут. Тут я окончательно пришла в себя. До этого момента всё происходящее было настолько абсурдно, что я будто смотрела на всё со стороны и не вполне верила, что это всерьёз. Но как только речь зашла о моём приданом – моём! Сколько я для него трудилась! И о том, сколько именно, по мнению этих джентльменов, следует приложить денег к моим «прелестям», чтобы сплавить… ярость моя сразу вернулась в прекрасной, ясной, почти бодрящей форме. Я упёрла руки в бока и заявила самым язвительным тоном, на какой только была способна: – Знаете, мистер Рассел… спасибо вам, конечно, за столь щедрый порыв, но мои кондитерские и без того приносят мне достаточно дохода, чтобы я сама выбрала себе мужа. Без предварительной оценки в фунтах стерлингов. – Вот и отлично, – немедленно подхватил мистер Рассел, словно только и ждал, когда я сама невольно подам ему ещё один довод. – Значит, вы не бесприданница и Генри не удастся избежать брака с вами, ссылаясь на невозможность в подобном случае достойно содержать семью. Герцог Мальборо, мой дядя, уже, признаться, почти отчаялся найти ему жену, а раз уж он сам выбрал даму сердца… – Фицуильям! Прекрати! – резко перебил его сэр Генри, и в этом возгласе впервые за всё время прозвучало не снисходительное раздражение, а самая настоящая тревога. – Ты не понимаешь… – Ну уж нет! – отрезал мистер Рассел, поворачиваясь к кузену с той холодной решимостью, какая, по-видимому, просыпалась в нём всякий раз, когда что-то шло против его планов. – Я тебе не позволю опорочить… – Вы хотите сделать предложение Лиззи? – перебила его я. Осознание того, что сюжет, как его ни корёжь, упорно стремился во что бы то ни стало подстроить действительность под себя, привело меня в чувство. Правда, хоть подобные слова и прозвучали наивно, я сразу поняла, что удар пришёлся точно в цель. Мистер Рассел дёрнулся так заметно, будто я не задала вопрос, а уколола его булавкой прямо под рёбра. На лице его на один краткий миг проступило всё, что он так старательно скрывал: смущение, досада, почти юношеская неловкость. Он даже слегка покраснел – едва-едва, но для Фицуильяма Рассела и этого было достаточно, чтобы уличить его сильнее любых признаний. Впрочем, надо отдать Фицуильяму должное: овладел он собой почти мгновенно. Лицо его вновь приняло ту сдержанную невозмутимость, с которой, вероятно, он привык входить в гостиные, в которых не желал выдавать ни слабости, ни намерения. Только глаза стали чуть темнее. Сэр Генри хмыкнул. Не весело и не зло – скорее с почти обречённым удивлением, которое испытывает человек, внезапно увидевший, что тайная драма, разворачивавшаяся у него под носом, и впрямь была драмой, а не плодом воображения. Он медленно опустился на стул, словно его вдруг перестали держать ноги, и, взглянув на Рассела из-под ресниц с раздражением, которое даже не пытался скрыть, проговорил: – То есть… ты… жертвуешь мною… ради своей… любви? Последнее слово он произнёс с таким сухим, убийственно точным ударением, что будь в комнате чуть меньше напряжения, я, вероятно, рассмеялась бы. Но мне было не до смеха. Потому что пока эти двое – один с задетым самолюбием, другой с влюблённым сердцем – мерились взглядами, во мне с пугающей быстротой складывалась мысль, настолько безумная, настолько отчаянная, что я сперва едва не отшатнулась от неё. А потом… потом, чем больше я об этом думала, тем более она переставала казаться безумием и начинала выглядеть отличным ходом. Сэр Генри явно не горел желанием помогать мне в освобождении Сэдвика. Да, был готов напугать – но не более. Он принадлежал миру, где опасные люди остаются опасными, а молодым женщинам рекомендуется держаться в стороне и молиться, чтобы беда прошла мимо их фамилии. Но вот если я стану его женой… Мысль эта показалась мне даже забавной... Если я стану его женой, то всё меняется. Не в чувствах – Боже упаси, тут уж не до чувств, – а в расчёте. Тогда связь его супруги с обвинённым в шпионаже человеком, пусть и в виде компаньона, уже не будет тем делом, от которого он вправе отмахнуться, посоветовав мне благоразумие. Тогда это станет его собственным делом... его пятном… его угрозой… его обязанностью. А если к тому же Фицуильям, ослеплённый чувствами к Лиззи, решительный и, как выяснилось, готовый ради своей цели принести в жертву даже кузена, и впрямь ухватится за эту мысль, то сэру Генри деваться будет уже некуда. Я вдруг увидела всё до жути ясно. Сэдвик сидит в тюрьме по моей вине – будь неладно это желание пошутить над сюжетом, – и если признанных шпионов сейчас попросту вешают, то мой долг перестаёт быть абстрактной моралью и становится ценой. Ценой, которую нужно заплатить. А брак с полковником – каким бы нелепым, неприятным, невозможным он ни казался ещё минуту назад – в сравнении с петлёй на шее Сэдвика уже не выглядел непосильной платой. Я выдохнула, пристальнее посмотрела на сэра Спенсера и… решилась. Генри ещё смотрел на Фицуильяма, не понимая до конца, к чему приведёт эта сцена, когда я шагнула к нему. Он перевёл на меня взгляд – настороженно, почти с подозрением. А я, не давая себе ни одного шанса на колебание или осознание неловкости, села ему на колени. Под его совершенно ошалевшим взглядом. Под взглядом мистера Рассела, который на секунду попросту утратил способность быть невозмутимым. Под собственный внутренний голос, отчётливо спрашивавший: «Дорогая моя, ты окончательно сошла с ума?! В это время такое просто несмываемый позор!» Но я с улыбкой обвила руками шею сэра Генри – не слишком нежно, не слишком театрально, а ровно настолько, насколько требовала сцена – и произнесла с той сладкой, почти доверительной мягкостью, какой сама от себя не ожидала: – Ну раз всё раскрылось, милый, и мистер Рассел поможет решить вопрос с твоим батюшкой… мы сможем пожениться, как и мечтали. Повисла тишина. Густая, звенящая тишина, в которой уже не слышно шума улицы за окном, не слышно собственного дыхания – только грохот происходящего в чужих головах. Сэр Генри окаменел. Я сидела у него на коленях и почти физически ощущала, как в нём сталкиваются сразу несколько бедствий: изумление, возмущение, догадка, гнев и – что было для меня самым важным – понимание. Он всё понял. Не детали, не весь расчёт до конца, но главное: я сделала ход. И ход этот направлен вовсе не к его сердцу... а к пленнику министерства. Фицуильям же, напротив, ожил. Лицо его сперва вытянулось, потом просветлело странной, почти суровой решимостью человека, который внезапно нашёл нравственно безупречное оправдание собственному желанию. Если раньше он видел лишь возможность получить руку Лиззи, то теперь, очевидно, уже видел себя защитником моей чести и чести семьи возлюбленной. – Вот видишь! – воскликнул он, обращаясь к кузену так, будто истина наконец соизволила вылезти наружу. – Я так и знал, что дело только в этом! Сэр Генри медленно повернул к нему голову. – Нет, – сказал он очень тихо, – ты ничего не понимаешь в происходящем. – Раз вы любите друг друга, а ослеплённая чувствами девушка убежала из дома, чтобы видеть тебя… – упрямо продолжал Фицуильям, уже почти не глядя на нас, потому что картина в его сознании была, по-видимому, завершена и не нуждалась в уточнениях. – И теперь, когда всё открылось, как порядочный человек… – Порядочный человек, – перебил его сэр Генри тем самым ледяным тоном, которым, вероятно, можно было бы остановить полк на марше, – сейчас замолчит хотя бы на минуту. Я почувствовала, как его мышцы подо мной напряглись. Ещё миг – и он, пожалуй, просто ссадил бы меня с колен, как ребёнка, вмешавшегося в мужской разговор. Но я чуть крепче сжала его за шею и, склонившись ближе, прошептала почти у самого его уха – достаточно тихо, чтобы мистер Рассел не расслышал слов, но достаточно ясно для Генри: – Я пойду на всё, сэр… и вам лучше согласиться с его предложением, пока я не пустила в ход воображение и женское коварство. И нет… я делаю это не из-за любви к мистеру Уилтону. – Он замер. – Просто не хочу, чтобы его повесили… И, если бы любила его, не сидела бы сейчас у вас на коленях. Мне просто нужно его спасти от виселицы. И я клянусь, он невиновен. Я потом докажу. Почувствовала, как у него сбилось дыхание – на одно краткое, злое мгновение, а потом он прошипел так тихо, что это больше походило на выдох: – Вы чудовище. – Позже обсудим мои достоинства, – шепнула я. – А пока договаривайтесь со своим кузеном… Он медленно перевёл взгляд с меня на Фицуильяма и, к моему изумлению, не стал немедленно отталкивать меня прочь. Вместо этого сэр Генри сел чуть удобнее, словно смиряясь с унизительным положением живой декорации в моей авантюре, и проговорил с убийственным спокойствием: – Даже если предположить, что вы, Фицуильям, не совсем лишились рассудка и правильно истолковали увиденное… – он немного поёрзал подо мной, – быть может, скажете, каким образом убедите моего отца согласиться на столь вопиющий мезальянс? – О, как раз это и не проблема, – возразил тот с неожиданным жаром. И его, кажется, тоже не смущала моя поза. – Если всё уже зашло так далеко, вы обязаны поступить как джентльмен… – Как джентльмен? – переспросил сэр Генри сухо. – Любопытно. Ещё минуту назад вы собирались просто обеспечить малышке приданое и вручить меня в комплекте. – Если вас смущает вопрос денег, я уже сказал: помогу. – Меня смущает не вопрос денег, – отрезал Генри. – Меня смущает, что вы так дёшево меня оцениваете… – Не поняла… – вставила я сладчайшим голосом, всё ещё не слезая с его колен, – вам мало десяти тысяч? – Пятьдесят было бы более разумной суммой, – язвительно заметил сэр Генри. – Вы хотите сказать, я так дорого обхожусь в содержании, что на десять мы не выживем? – Я попыталась заглянуть ему в глаза. – А как же доходы с лавок? Нам должно хватить… На этот раз он всё-таки не удержался: угол его рта дрогнул, и в глазах мелькнуло что-то почти живое, несмотря на всю нелепость ситуации. Фицуильям посмотрел на нас обоих с нарастающим раздражением. – Прекрасно, – произнёс он. – Можете сколько угодно шутить, но факт остаётся фактом. Если между вами существует связь, я не позволю делать вид, будто ничего не произошло. – Связь, – повторил сэр Генри с таким выражением, будто это слово ему подали как несвежее блюдо. – Вы страшно романтичны для человека с такими доходами. – А вы, – огрызнулся Фицуильям, – безнадёжно циничны для честного человека. Вот тут сэр Генри всё-таки посмотрел на него так, что я всерьёз испугалась: сейчас или выкинет кузена в окно, или откажется от всякой разумности. Но я уже не могла отступать. Я прижалась к нему чуть ближе – не от нежности, а от отчаянной необходимости удержать эту сцену в том русле, которое ещё могло привести меня туда, куда нужно. – Милый, – проговорила я погромче, для мистера Рассела, – не сердись. Мистер Рассел ведь хочет как лучше. – Не называйте меня так, – сквозь зубы процедил сэр Генри, едва шевеля губами. – Тогда ведите себя нормально, – прошептала в ответ. Фицуильям тем временем уже делал следующий шаг в своей голове. Если он сейчас окончательно уверится, что обязан «устроить» мою судьбу с Генри, то вцепится в это решение так, что не отпустит. А человек, одержимый любовью, полезнее порой целого кабинета министров. Я перевела на него взгляд и сказала спокойно и рассудительно для такой неловкой ситуации: – Если вы действительно хотите помочь, мистер Рассел… то начните с того, чтобы поговорить с моим… отцом. А вернее… с обоими нашими отцами. Он ответил мне очень серьёзно: – Так и сделаю, мисс Стонтон. Потому что иного выхода из ситуации я не вижу. Я кивнула и улыбнулась – тихо, устало, почти ласково. И, сидя на коленях у ошарашенного, раздражённого, опасно умного человека, которого только что помолвила с собой ради спасения другого мужчины, я впервые с начала всей этой лондонской катастрофы ощутила не отчаяние, а странное, холодное облегчение. Когда мистер Рассел, исполненный праведного рвения и опасного вдохновения, наконец удалился – разумеется, с твёрдым намерением переговорить с отцами «влюблённой парочки» и выступить в роли некоей брачной феи, весьма самоуверенной и, по моему глубокому убеждению, совершенно невыносимой, – я дождалась, пока за ним закроется дверь, и тут же вскочила с колен Генри так быстро, словно сидела на раскалённом железе. И сразу опустилась на ближайший стул по другую сторону стола. Сэр Генри проследил за моим движением с таким выражением лица, что я сразу поняла: прощения мне не будет ещё очень долго, если вообще будет когда-нибудь. В его взгляде смешались раздражение, изумление и молчаливое мужское негодование, которое испытывает человек, внезапно использованный в чужом плане безо всякого предварительного согласия. Именно в этот миг, к счастью – и, по моему мнению, весьма удачно, – вернулась Сара. Вошла она с подносом, с угрюмым выражением лица и с таким видом, будто всё это время стояла за дверью, изо всех сил молясь, чтобы не застать в комнате ничего такого, после чего ей пришлось бы либо падать в обморок, либо срочно искать священника. Но, увидев мизансцену, она, по-видимому, испытала явное облегчение: я сидела по одну сторону стола, сэр Генри – по другую, между нами была достойная дистанция, а значит, барышня ещё не совсем погибла. Она молча принялась расставлять чашки, блюдца, молочник и чайник с той демонстративной обстоятельностью, какой женщины её рода выражают одновременно и неодобрение, и желание не допустить дальнейшего падения нравов. Генри всё это время не сводил с меня глаз – выразительно, мрачно, почти укоризненно. Я же смотрела куда угодно, только не на него: на ложечку, на рисунок фарфора, на собственные пальцы, лишь бы не встречаться со взглядом, в котором слишком ясно читалось: вы не женщина, а криминальное происшествие. Закончив, Сара не удалилась. Разумеется, не удалилась. Она демонстративно уселась в уголке с книгой. Вид у неё был непоколебимый. Я подождала, пока она уткнётся в страницу и хотя бы сделает вид, будто занята чтением, а потом, чуть подавшись вперёд, очень тихо, так, чтобы услышал только сэр Генри, спросила: – Вы вытащите его из тюрьмы? Он, кажется, не ожидал именно этого вопроса. Или, вернее, ожидал от меня чего угодно – оправданий, женских слёз, попытки шутить после разыгранной сценки, но не такой прямоты. Генри медленно поднял чашку, не спеша сделал глоток, будто давая себе время, и только потом произнёс тоже вполголоса: – Вы действительно его не любите? Я посмотрела на него настороженно. – Нет, – ответила я. – Не так, как вы думаете. Он чуть прищурился. Вид у него был недоверчивый. – Однако он вам дорог, – заметил сэр Генри. – Да, дорог, – сказала я. – Как человек, который помог. Поддержал. Поверил в мою идею тогда, когда другим она казалась причудой или глупостью. Он вёл со мной дело честно. Не снисходил, не делал вид, будто я играю в торговлю от скуки. – Я на секунду опустила взгляд в чашку, где тёмная поверхность чая дрогнула от моего движения. – И даже, скорее всего… я ему нравилась. Во всяком случае, семья, пожалуй, была бы рада, если бы он сделал мне предложение, – продолжила я уже совсем тихо. – Это было бы удобно. Наши деловые капиталы объединились бы. Все были бы довольны. И наверное… – я пожала плечом, – наверное, из такого брака со временем могло вырасти что-то более нежное. Может быть. Но сейчас… это другое. Генри долго смотрел на меня, потом не отводя глаз заявил: – Но вы сбежали из дома ради него. Сказал он это тоже вполголоса, разбавляя своё изумление чаем и сохраняя столь безупречную сдержанность, что от этого вопрос прозвучал ещё болезненнее. Подтекст при этом читался так ясно, что мне слышалось: «Неужели вы настолько безумны?» И ещё глубже и куда неприятнее: «Зачем мне такая жена, если вы действительно готовы на подобное ради другого мужчины?» Я почти усмехнулась – сухо, без радости. – Нет, – ответила я. – Я бежала не ради романтической привязанности, сэр Генри. Я бежала потому, что потом не смогла бы жить с мыслью, что человек погиб из-за меня. – Вы серьёзно про собственную вину? – удивился мужчина. – Да. – Я подняла на него глаза и сказала твёрдо: – Абсолютно. Глава 40 Я стояла в храме и тяжело вздыхала, стараясь делать это как можно незаметнее, будто тяжесть на сердце можно было спрятать за ровной осанкой и опущенными ресницами. Церковь была светлой, просторной, с высоким сводом, благодаря которому звук шагов и шёпота взмывал и становился почти неуловимым, точно людские волнения здесь уже не имели прежней силы. Утренний свет проходил через высокие окна и ложился на небесно-голубой атлас моего наряда, на тёмное сукно сюртуков, на золото люстр и на полированные скамьи. И всё вокруг казалось одновременно и торжественным, и немного… чужим. В воздухе стоял тонкий запах воска, старого дерева и большого количества свежих цветов, которыми всегда пытаются смягчить неотвратимость важнейших событий. Да, я сама согласилась на это. Да, никто не волок меня к алтарю силой. Да, моё решение было принято не в романтическом тумане, а в почти жестокой ясности человека, который осознавал цену. И всё же… на сердце у меня было… тяжело. Не от страха за жизнь компаньона – тот остался позади, во днях ожидания, в разговорах, а от того особого момента, что приходит, когда ты сознаёшь: вот она, плата. Неотменимая, законная, благословлённая церковью и одобрением обоих семейств, но всё же – плата. И если бы не одно обстоятельство, мне, возможно, и вовсе стало бы дурно. Но… Сэдвик был здесь. Не в первых рядах, разумеется, где стояли родственники жениха и невесты, – нет, он держался чуть поодаль, заметно худее, чем прежде, бледный, со сдерживаемой, но весьма читаемой болью на лице. Но он был здесь. Живой. Не за решёткой... очищенный от обвинений, и одно только это уже делало всё происходящее менее горьким, чем могло бы быть. Венчание, к слову сказать, поначалу пытались превратить в событие почти государственного значения. Всё-таки женится сын пэра Англии… Сторона жениха, разумеется, настаивала на Вестминстерском аббатстве – как будто сам факт моего брака с сэром Генри следовало немедленно заверить сводами, под которыми хоронят королей. Но тут, к счастью, нашлись люди с остатками здравого смысла, и после некоторого числа вежливых, но весьма упорных переговоров стороны сошлись на менее громком и более простом решении. В итоге венчание устроили в Сент-Мартин-ин-зе-Филдс, рядом с Трафальгарской площадью – достаточно достойной церкви, чтобы никто не счёл место унизительным для жениха, и достаточно простой, чтобы присутствовали гости из Сити. Кстати, больше всего в этой истории меня удивил сэр Джордж Спенсер. Я ожидала увидеть отца Генри как человека холодного, высокомерного, которого Фицуильяму придётся долго уговаривать, но, к моему искреннему изумлению, он оказался не просто не против – сэр Джордж едва ли не приветствовал ситуацию как неожиданный подарок судьбы. Леди Кэролайн, в девичестве Рассел, разделяла с ним это чувство столь открыто, что мне даже стало неловко: они, по-видимому, уже не знали, какими средствами заставить второго сына, которому вот-вот должно было стукнуть тридцать, наконец жениться. Генри, как выяснилось, годами ускользал от матримониальных сетей с ловкостью человека, привыкшего видеть в браке не блаженство, а неудобный долг. То приданое недостаточно, то девушка нехороша, то работа чрезмерна, то время неподходящее, то политические обстоятельства неблагоприятны. И вдруг – такая… скажем так… «удобная» ситуация. Да и Фицуильям, видимо, провёл превосходную предварительную подготовку. В этом, собственно, я и не сомневалась. Если уж мистер Рассел что-то решал для пользы своей любви, то действовал с тем пылом и упорством, на какие, вероятно, не был способен даже в собственных делах. Так что отцы обоих семейств, едва поговорив, пришли к согласию с той скоростью, которая всегда особенно обидна женщине: ведь, когда дело касается её жизни, мужчины договариваются куда легче, чем когда речь идёт, к примеру… о сене… или границах пастбища. Да… отцы… При мысли об отце я, стоя у алтаря, едва не улыбнулась – не радостно, конечно, а с внутренней усмешкой, вспоминая недавнюю сцену. Мистер Стонтон появился в моём гостиничном номере всего через пару часов после ухода мистера Рассела. Я, признаться, ожидала этого, но всё равно, когда дверь отворилась и я увидела на пороге отца, у меня на секунду пересохло во рту. Он выглядел осунувшимся, с чёрными кругами под глазами, точно не спал целую вечность. И в его виде было нечто такое, что на миг выбило из меня всю заготовленную заранее речь. Он молча вошёл, сел за стол не глядя на меня, и долго ничего не говорил. Я тоже не знала, с чего начать. Все слова, которыми я, казалось, была полна ещё минуту назад, вдруг стали пустыми и никчёмными. Сара, к счастью, проявила редкое благоразумие и сбежала на гостиничную кухню, оставив нас. Наконец, я не выдержала: – Ты бы не разрешил хлопотать за него! – бросила я с яростью, села и уставилась в стену, потому что смотреть на отца в этот момент было труднее, чем кричать. Он хмыкнул – коротко, без веселья. – Поэтому ты решила бежать… – Я не могла иначе, – ответила уже тише. Он помолчал, потом спросил угрюмо: – А цена? Я вспыхнула так стремительно, что сама удивилась, как это меня унизило. – Я до сих пор невинна! – взвилась со стула. – Несмотря на побег! Несмотря на Уайтчепел! Что бы ты там себе ни надумал, папочка… замуж я выйду непорочной! И тут же, к моему собственному изумлению, горькие слёзы покатились по щекам. Наложилось всё… и возраст тела, и моральная усталость от нынешних устоев общества, и… доставший до печёнок сюжет… Отец выдохнул. Долго, устало. И только потом сказал: – Я и не сомневался в этом. Эти слова прозвучали без торжественности, но с такой простой уверенностью, что у меня даже дыхание сбилось и слёзы прекратились. – Но нельзя ли было решить дело другим способом? – спросил он. Я горько хмыкнула, села и машинально погладила ладонью кошель, раздутый от денег, который лежал на столе у меня под рукой как наглядное доказательство моей… самостоятельности. – Сначала думала его просто выкупить, – призналась я. – Но как выяснилось… в подобных обвинениях связи важнее денег. Отец нахмурился. – И как тебе это удалось? Я посмотрела на него сквозь остатки слёз и вновь хмыкнула – уже почти зло: – Удачное стечение обстоятельств. Это была ложь… лишь отчасти. Потому что назвать так всю ту цепь встреч, разговоров, шантажа, догадок, безумных идей, расселовской влюблённости, мужского самолюбия и моего собственного отчаяния, значило бы слишком многое оставить за кадром. – К тому же, – добавила уже с нервным смехом, который всегда приходит после истерики, – я выполнила твоё желание и нашла себе мужа. Теперь управление обеими лавками сосредоточится в моих руках. Отец посмотрел на меня и, к моему величайшему раздражению, улыбнулся. Не насмешливо, не зло, а почти с гордой, печальной нежностью, которая у него появлялась крайне редко и потому всегда действовала на меня обезоруживающе. – Ну… – произнёс он. – Вообще-то, в руках твоего мужа... но я не сомневаюсь: ты что-нибудь придумаешь. И теперь, стоя перед алтарём и вспоминая этот разговор, я осознавала, что придётся придумать. Боюсь, больше безнаказанно шантажировать сэра Генри у меня не получится. В церкви, рядом с отцом, стояла вся моя семья – весь тот пёстрый, шумный, родной и невыносимый круг, который обычно доводил меня до головной боли, а в такой день вдруг казался почти опорой, пусть и обременительной. Там была Фанни – в полном блеске своего торжественного волнения, с глазами, в которых уже заранее сияли все будущие рассказы об этом дне хартфордширским сплетницам. Стояли Джанет и Лиззи, каждая по-своему собранная, каждая по-своему растроганная, хотя ни одна не позволила бы этим чувствам отобразиться на лице. Кэтрин, которую, кажется, одинаково восхищало всё сразу – и моё платье, и высокие своды, и количество знатных лиц, и сам факт, что её сестра выходит замуж не где-нибудь, а в Лондоне, да ещё за человека, который наверняка сможет… похлопотать о милом сердцу лейтенанте… Тут же стояли четы Милрен и Тревис – каждая со своим оттенком участия. Арчибальд Милрен держался именно так, как и следовало человеку, который, вероятно, лучше всех в нашем роду понимал, сколько скрытых договорённостей, компромиссов и молчаливых уступок лежит под внешней гладкостью любого приличного брака. В его лице не было сентиментальности, но было одобрение – сухое, сдержанное, почти профессиональное, и потому особенно для меня ценное. Тётушка Маргарет, напротив, сияла и волновалась так открыто, словно венчалась если не сама, то, по крайней мере, какая-то лучшая, наиболее удачно устроенная часть её собственной натуры. Дядя Эдвард сохранял вид человека, который уже смирился с тем, что его племянница всё равно будет жить не так, как ей полагается, и теперь предпочитает хотя бы проследить, чтобы это полное безумие было обеспечено достойным столом и приличными счетами. Даже леди Кэролайн Гилфорд явилась собственной персоной – и этим одним уже окончательно добила Фанни до состояния счастливой, почти священной прострации. Мать, кажется, уже не вполне ощущала себя в собственном теле, а плавала где-то между реальностью и тем восхитительным миражом, в котором её дочь оказалась связана с кругом людей, чьи имена произносятся с придыханием и правильной осанкой. Я, глядя на неё краем глаза, молила только об одном: чтобы это блаженное оцепенение продлилось как можно дольше и Фанни, упаси Господь, не открыла рот в неподходящий момент. Потому что счастливая Фанни, получившая общественное подтверждение своих амбиций, всегда опаснее недовольной Фанни: ведь в первом случае она начинает говорить без остановки. Не было только Марии с Чарлзом. И признаться, в этот день их отсутствие казалось мне не обидой, а благоразумием. Мария находилась уже на последних месяцах беременности, и трястись в карете, да ещё в августовскую духоту, было бы настоящим сумасшествием, даже если бы Чарлз по обыкновению сумел представить это как благородную жертву ради семейного единства. Август в этот год выдался тяжёлым – жарким, плотным, с таким воздухом, который давит на виски и делает даже прекраснейший день чуть более утомительным, чем он обязан быть. Так что Мария, я была уверена, благословляла меня из Кента на расстоянии – и этого мне было достаточно. Но даже без них церковь казалась полной до предела. Если бы кто-нибудь сказал мне несколькими месяцами раньше, что на моём венчании в Лондоне будет стоять вперемежку моя хартфордширская семья, родня жениха, люди с титулами, знакомые дяди, а на «галёрке» – мои собственные работники из лондонской пекарни, радующиеся так искренне, будто их хозяйка не выходит замуж, а выигрывает сражение, я, вероятно, рассмеялась бы ему в лицо. И всё же именно так всё и было. Небольшая церковь буквально была набита народом, и в этом странном смешении света, запаха цветов, дорогих тканей, простых лиц и сдержанных вздохов было что-то до невероятности похожее на мою собственную жизнь: несочетаемое, но всё же существующее. Разумеется, не все, кто стоял здесь, были приглашены на праздничный обед в Спенсер-хаус. Ведь одно это название уже звучало как из иного мира. Спенсер-хаус – семейный особняк в Сент-Джеймсском квартале Вестминстера, месте столь безупречно высоком по лондонской шкале, что даже Гросвенор-стрит рядом с ним казалась… среднестатистической. Для Фанни один только факт, что она не просто войдёт туда, но войдёт как мать невесты, уже был достаточным основанием считать свою жизнь оправданной. И снова – я молила небеса лишь о том, чтобы мать и там подольше оставалась в состоянии благоговейного онемения. Приглашения на этот обед, впрочем, были строго дозированы. Из моей семьи туда допускались только Стонтоны и леди Кэролайн – последняя, разумеется, как лицо, придающее вес нашей семье. Для прочей нетитулованной родни, друзей дяди Тревиса и тех людей, которые были достаточно близки, чтобы участвовать в радости, но недостаточно высокородны, чтобы сидеть за столом в Спенсер-хаусе, угощения накрыли в доме самого дяди. Это решение показалось мне даже более человечным: там, по крайней мере, можно было смеяться, говорить в полный голос и не опасаться, что каждое движение вилки будет презрительно замечено каким-нибудь аристократом. А для работников пекарни к моей тайной радости был заранее заказан стол в «Старом Чеширском сыре». Надеюсь, хозяин гостиницы будет доволен оплатой. Сейчас же рядом со мной стоял сэр Генри – и, если бы я сказала, что не смотрела на него украдкой сквозь фату, это было бы ложью, недостойной даже невесты по расчёту. Я смотрела... и не один раз. В этот день он был в парадном мундире, и тот делал его ещё строже и собраннее. В нём было нечто такое, что не нуждалось ни в пудре, ни в укладке, ни в модной хрупкости линий, которой так дорожили нынешние денди. Напротив – мундир только подчёркивал ту самую грубоватую, прямую мужественность, которая, как ни странно, всегда казалась мне более надёжной, чем все эти тщательно завитые локоны и душистые жилеты. Я, разумеется, понимала, что подобные мысли не вполне соответствуют вкусу эпохи. Теперь мужчины стараются быть изящными с той же старательностью, с какой женщины – нежными: пудрятся, укладывают волосы с помощью кремов из медвежьего жира и воска, натирают локоны макассаровым маслом до благородного блеска, подправляют каждую прядь, словно готовятся не к жизни, а к бесконечному рассматриванию самих себя в зеркале. Их сюртуки сидят безупречно, ногти отполированы, шеи благоухают, и всё это должно, как полагают, свидетельствовать о воспитанности, утончённости и высоком вкусе. Но сэр Генри был не из этой породы. Да, одет он был безукоризненно. Да, он не производил впечатления неряхи. Но в нём не было этого нарочитого старания казаться красивым. Он не выглядел человеком, который каждое утро доводит до идеала собственную причёску, будто от её блеска зависит его место в обществе. И именно это мне, если быть честной с самой собой, нравилось. В нём чувствовалась не салонная правильность, а жизнь – военная и упрямая. Чувствовалось, что этот человек больше привык действовать, чем рассиживаться в салонах. Сквозь фату я видела его профиль – прямой, резкий, с небольшой тенью усталости у глаз, которая не портила его, а делала серьёзнее. Он стоял неподвижно, как и полагалось жениху, но я уже знала: эта расслабленность обманчива… в любой момент он был готов встретить… врага. И потом – рост. Я почти невольно усмехнулась про себя, вспомнив страхи. Я порою боялась, что отец однажды подыщет мне мужа, на которого придётся смотреть сверху вниз – в самом буквальном смысле. А для женщины высокого роста это вовсе не такая пустяковая забота, как думают мужчины. Элис оказалась довольно рослой девицей – самой высокой из всех дочерей Стонтон, – и я слишком ясно понимала, как смешно порою выглядит пара, в которой жена смотрится каланчой рядом с супругом. Здесь же – нет, здесь судьба, если уж взяла с меня такую цену, то, по крайней мере, не поскупилась на некоторые внешние… удобства. Генри был выше меня почти на голову. Стоя рядом с ним, я не чувствовала ни нелепости, ни дисгармонии. Напротив, он был достаточно высок, чтобы рядом с ним мне не нужно было сжиматься или горбиться. Да, была разница в возрасте. Но в это время на подобные вещи смотрят куда спокойнее, чем в будущем. Если мужчина умён, имеет положение в обществе и не слишком безобразен, возраст его считается не недостатком, а почти… достоинством. К тому же сэр Генри не был стар. Тридцать лет не закат, в моё время это вообще был самый пик мужской активности. И, если уж говорить честно, я скорее предпочла бы мужа старше… физического тела Элис, но с головой на плечах, чем какого-нибудь юного пустоголового красавца. Размышляя так, я пыталась подбодрить саму себя: выбор мой не только вынужден, но и при известных обстоятельствах весьма удачен. Генри не глуп, не слаб, не мелочен. Не боится моего характера – хотя, быть может, и предпочёл бы, чтобы он был помягче и спокойнее. И, что особенно важно, он уже знает, какой именно… сорт бедствия… берёт в жёны. А это, право слово, не так уж мало. Я взглянула на него ещё раз – теперь уже не как невеста на жениха, а как человек, привыкший оценивать надёжность партнёра, прежде чем подписать договор. И чем дольше я стояла рядом с ним под светом высоких окон, тем яснее ощущала: да, в этом браке слишком мало романтики и слишком много расчёта. Но быть может, именно из таких союзов и рождаются более прочные браки, чем из пылкой, бессмысленной страсти. Во всяком случае, я очень старалась в это верить. Именно в этот миг, когда я уже почти успела уговорить себя, что всё идёт по плану, намеченному мною же самой, я услышала голос священника – ровный и торжественный: – Если кто-то из вас знает причину, по которой эти двое не должны быть женаты, говорите сейчас или молчите вечно. Я вся напряглась. Не дёрнулась, не вздрогнула, не позволила себе ни малейшего движения, которое могло бы выдать, как резко внутри меня всё сжалось, – но каждая часть моего существа будто на секунду превратилась в слух. Я ощутила стук собственного сердца, слишком громкий, слишком явный, и… не сразу поняла, что… смотрю на Генри. А смотрела я на него потому, что именно в эту минуту мысль, что я упорно игнорировала, вдруг встала во весь рост во всей своей опасной простоте: этим моментом мог воспользоваться Сэдвик. Не по злому умыслу, нет… и даже не из мести. Но… ведь многие подозревали, что он в меня влюблён. Да и я сама не раз ловила те взгляды, ту особенную мягкость в его голосе, которая не всегда бывает только дружбой или… уважением к деловому партнёру. А человек, доведённый до края, человек, только что вырванный из тюрьмы, человек, возможно, всё ещё не до конца понимающий, какой ценой оплачена его свобода, – разве такой не мог вдруг шагнуть вперёд и сказать нечто, что остановило бы всю церемонию? Я услышала, как где-то за моей спиной Фанни шепчется с отцом. Не слова даже – только торопливый, судорожный шелест её тревоги и то напряжённое, тяжёлое молчание, которым отец, должно быть, отвечал ей, не желая устраивать сцену в церкви. Я чувствовала целый клубок напряжения с той стороны: материнский страх перед скандалом, отцовскую готовность выдержать удар с прямой спиной, любопытство чужих глаз, ту жадную, почти предвкушающую настороженность, с какой люди всегда ждут чужой катастрофы в самый торжественный момент. И при всём этом Генри, к моему изумлению, оставался совершенно расслаблен. Я ощутила это почти физически: его плечи не напряглись, дыхание не сбилось, даже рука не дрогнула. Более того – если уж быть совсем честной, на губах его проглядывалась тень улыбки. Не насмешливая, не торжествующая, а какая-то почти ленивая, словно он заранее допускал возможность подобного поворота и внутренне уже приготовился встретить тот без малейшей суеты. Может быть, он и в самом деле представлял себе такую сцену: мистер Уилтон, бледный, сдержанный, но доведённый до отчаяния, внезапно выступает вперёд и предъявляет на меня права – не юридические, конечно, а чисто человеческие, что порою кажутся сильнее закона и церкви. Но Сэдвик молчал. Я не повернула головы, не посмотрела на него – не посмела, потому что боялась, что один только мой взгляд способен что-то спровоцировать. И всё же он… промолчал. Ни звука, ни скандала, ни признания, ни попытки вырвать меня из этого брака, пусть даже ценой собственной окончательной гибели. И тогда священник, не встретив препятствия, завершил церемонию словами, которые, казалось, прозвучали сразу и как освобождение, и как цепь: – Тех, кого Бог соединил, пусть никто не разлучает. Вот и всё… С одной стороны, всё закончилось. Клятвы произнесены. Подписи будут поставлены. Мир вокруг нас – семейства, титулы, деньги, тревоги, хитрости, спасения, сделки с совестью – каждый получил то, чего добивался: законный, чистый, благословлённый церковью союз. Но с другой стороны… С другой стороны, именно теперь всё только начиналось. Потому что до этой минуты я ещё могла утешать себя мыслью, будто иду к какой-то цели. Теперь же стало ясно: цель осталась позади, а впереди лежит сама жизнь – длинная, непредсказуемая, связанная не только с моим выбором, но и с этим мужчиной рядом, с его семьёй, с моими лавками, с… Сэдвиком, который промолчал, и… с тем молчанием, которое, быть может, было самым великодушным поступком из всех, что совершались ради меня. И с сюжетом, что окончательно вошёл в свои права… Эпилог Начало сентября встретило меня не шорохом юбок в лондонской гостиной Спенсер-хауса и не запахом свежей выпечки в моей собственной кондитерской, а солёным ветром, тяжёлым качанием палубы и бескрайней, холодной, металлически-серой водой, над которой, казалось, само небо сделалось шире, строже и равнодушнее ко всему человеческому. Я стояла на борту военного корабля «Спенсер» – да, судьба, как видно, обладает не только жестокостью, но и известным чувством юмора – и смотрела на море, стараясь не думать о том, как далеко уже осталась Англия, как стремительно оборвалась одна линия сюжета и как безо всякого перехода началась другая. За моей спиной скрипели снасти, тяжело и глухо стучали ботинки матросов, где-то наверху звучал чей-то голос, громкий и деловой. А впереди меня ждала… Россия. Если бы ещё в начале лета кто-нибудь сказал мне, что в первых числах сентября я буду стоять на палубе английского военного корабля, уже нося новую фамилию, и направляться вместе с мужем в Петербург – я, вероятно, решила бы, что человек пьян. Но как выяснилось, жизнь любит шутки. И, я думаю, главным архитектором этой нелепости оказался мистер Джон Кинг, человек, которого я никогда не видела, но который сумел одним только словом перевернуть мою жизнь. У суперинтенданта, как я теперь была склонна думать, оказалось весьма своеобразное чувство юмора. Конечно, Генри на слово мне не поверил – да и с чего бы? Явилась из затрапезной глубинки, призналась едва ли не в государственной измене, настаивала на том, что злосчастное послание графу Воронцову было написано её рукой – и не по злому умыслу, а… в шутку. В глупую, безрассудную шутку, за которую, по правде сказать, меня следовало бы запереть в тюрьме хотя бы на месяц, снабдив только Библией и холодной водой. Так что сэр Спенсер натянуто улыбался… но Уилтона не выпускал. Хотя, может, и мстил мне так за шантаж? Поэтому, когда однажды – уже после помолвки и после того, как сэр Генри получил право навещать меня в доме дяди, я в раздражении заговорила с ним по-русски, он сперва решил, что я просто шучу, произнося абракадабру. Но затем лицо его изменилось… и весьма заметно изменилось. Он вдруг остановился, посмотрел на меня почти с опаской и признался неохотно, что немного знает русский. Немного. Ровно настолько, чтобы понять: я не выкрикиваю бессмысленные звуки и не притворяюсь, а действительно говорю. Правда, понимал он не настолько хорошо, чтобы уловить весь смысл, потому что в тот момент я, кажется, высказала ему всё, что думаю о мужчинах, министерствах, подозрениях, браках по расчёту и людях, которые считают себя умнее всех. Он ошалел. Другого слова я не подберу. Это было редкое, почти драгоценное зрелище – сэр Генри Спенсер, человек, который, казалось, умел держать лицо даже при артиллерийском обстреле, вдруг стоял с таким видом, будто сам не понимал, обручился он с авантюристкой или с тщательно скрывавшимся русским офицером. А через пару дней появилась ещё одна фигура. Сэр Генри тогда забрал меня на прогулку из дома дяди, как делал уже несколько раз (всё вокруг было обставлено с надлежащей степенью пристойности и его сдержанной любезностью, которая в присутствии семьи становилась почти безупречной). Мы шли по городу, говорили о чём-то несущественном, слишком спокойно, чтобы я не заподозрила подвох, и он вскоре действительно появился в облике очень импозантного мужчины, с которым Генри раскланялся так мило, будто встреча эта совершенно случайна. Его представили мне как мистера Конрада. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: случайностей тут не больше, чем невинности в придворном анекдоте. Лицо у него было умное, слишком сдержанное, а в манере держаться чувствовалось то, что я уже начала различать: привычка наблюдать и запоминать, не выдавая себя ничем. Поначалу он говорил по-английски, и весьма утончённо. Но потом, после нескольких лёгких фраз, будто между прочим неожиданно перешёл на русский. Русский у него был, сказать по совести, далеко не безупречен. Звучал с заметным французским акцентом – мягче, чем следовало, с грассирующими звуками и оборотами, которые выдают человека, привыкшего говорить и думать на другом языке и лишь иногда использовать этот. Но именно поэтому мне пришлось особенно тщательно сдерживать выражение лица. Ибо, услышав первую же его фразу, я поняла: меня проверяют. Я внутренне усмехнулась и ответила ему по-русски так же спокойно, как если бы мы обсуждали погоду в Хартфордшире, и при этом очень старалась придерживаться своей наспех сочинённой легенды. Легенда эта, честно говоря, была смехотворна – я отлично это понимала. По моей версии, я якобы выучила русский по словарю. Хм… по одному-единственному словарю, с которым долгое время не расставалась в поместье. Но, к счастью, это можно было легко подтвердить: меня действительно не раз видели с этим самым томом, который я таскала за собой по причинам, никому не понятным. Множество людей могли засвидетельствовать, что я что-то читала, произнося непонятные фразы. Даже сам мистер Стонтон, надо отдать ему должное, не стал отрицать существование этого моего приступа филологического безумия. Мистер Конрад, однако, был поражён. Я видела это совершенно ясно. Его сперва развеселила сама мысль, что английская барышня могла, сидя в провинциальном поместье, выучить русский по словарю. Но по мере того как я отвечала ему – уверенно, с вполне широким словарным запасом, стараясь, впрочем, придавать речи лёгкий английский акцент, чтобы не выдать себя слишком явно, – выражение его лица менялось. В нём проступал настоящий интерес. Он задавал вопросы всё сложнее – я отвечала всё спокойнее. Генри молчал. И именно это молчание потом вспоминалось мне чаще всего. В тот момент я чувствовала его взгляд на себе – тяжёлый, внимательный, почти физически давящий. Он слушал мой русский и, должно быть, мысленно перебирал заново всё, что знал обо мне, о записке, о Воронцове, об Уилтоне, о браке, в который его втащили – пусть и не без его собственной вины. Смешная легенда, конечно, не была безупречной. Ни один вменяемый человек не поверил бы, что словарь сам по себе способен подарить такую речь. Но с другой стороны – знание языка она не отменяла. Кроме того… до этого года Элис никогда не покидала пределов графства, так что никак не могла быть «завербована» или «подменена». Постоянно пребывая на глазах семьи и соседей. Потому, как бы нелепо ни выглядела эта «легенда», опровергнуть её было нереально. А главное, это снимало подозрение с Сэдвика. Потому что, как бы ни пытались прилепить к нему все возможные подозрения, мистер Уилтон никогда не проявлял подобных знаний. И если уж записка в коробке с конфетами была написана на русском, пусть и с ошибками (я, кстати, предложила сравнить почерки), – то после разговора с Конрадом очень трудно было утверждать с прежней уверенностью, что автором непременно был мой компаньон. Так сэру Генри, скрежеща зубами, – и я говорю это не в переносном, а в самом буквальном смысле – пришлось принять мою версию. А дальше всё покатилось со странной, почти бюрократической неотвратимостью: если человека невозможно до конца уличить, но и просто отпустить неудобно, значит, надо найти способ использовать ситуацию иначе. И вот, вместо того чтобы тихо сидеть в Хартфордшире и привыкать к своей новой фамилии, я оказалась… на борту корабля «Спенсер»… направляющегося в Россию, где, как мне было сухо и почти издевательски объяснено, мои языковые способности могут принести государству куда больше пользы, чем кондитерская деятельность, не сочетаемая с уровнем леди Спенсер. В общем, то ли ссылка, то ли миссия, то ли брачное путешествие, придуманное дьяволом в министерском офисе. И вот я стояла у борта и смотрела на море, а ветер трепал край моей шали и пытался пробраться под шляпку. Поездка в Россию... Я не верила сама себе, и порою меня пробивало на истеричный смех. Вот это поворот сюжета… За спиной послышались шаги. Я не обернулась, уже поняла, кто это. – Вы так мрачно смотрите на море, – произнёс Генри у меня за плечом, – оно в чём-то виновато? – Это зависит от того, – ответила я, всё ещё не поворачиваясь, – на кого именно оно работает. Он фыркнул – почти неслышно, но всё же с оттенком усталой усмешки. – Вы невозможны… – Мы уже женаты, сэр. Вам поздно жаловаться... да и не заметила я у вас такого желания… На это он ничего не ответил, и я наконец повернула голову. Он стоял рядом, в дорожном сюртуке, менее парадный, но оттого почему-то более настоящий. Ветер теребил его волосы, и в эту минуту муж мой… выглядел весьма привлекательно. – Мы плывём не в ссылку, – сказал он после паузы. – Это вы меня утешаете или себя? – Пока не решил, – хмыкнул новый помощник посланника в России. Я смотрела на море, на его тяжёлую поверхность, которая то темнела свинцом, то вдруг вспыхивала сталью под скупым солнцем, и сама не заметила, как мысли мои унеслись назад – не так уж далеко по времени, в середину августа, когда мы с Генри, к неописуемой радости Фанни, прибыли в Хартфордшир. Надо отдать судьбе должное: если уж она решила наградить мать Элис торжеством, то сделала это с размахом. Появление в «Цветочной долине» законного зятя из столь высоких сфер произвело на Фанни действие почти религиозное. Она не просто обрадовалась – она расцвела, воспарила, расправилась вся, как птица, которой вдруг сообщили, что её гнездо признано вполне достойным высочайшего присутствия. В первые часы после нашего приезда я даже с опаской следила, не начнёт ли она от счастья говорить бессвязно, потому что у матери в минуты особенно сильного восторга такое случалось. Правда, только высокое социальное положение Генри спасло нас от того, что иначе непременно случилось бы: от бесконечных, изматывающих, показательных походов по гостям, устроенных единственно затем, чтобы Фанни могла при всяком удобном и неудобном случае выставить нас на обозрение соседям и насладиться выражением их лиц. С обычным зятем она, несомненно, протащила бы нас по всем домам в округе – от самых лучших до самых скучных – и каждый визит сопровождался бы её особыми интонациями, которыми она умеет сообщать: «Вот, смотрите, какова теперь наша семья». Но Генри, к счастью, принадлежал к тому уровню, чьё положение само по себе служит защитой от излишней фамильярности. Даже Фанни инстинктивно чувствовала, что человека, состоящего в таких связях, нельзя водить по Хартфордширу, как ярмарочную редкость. Его следует беречь, подавать дозированно и с благоговением. Это, впрочем, не значило, что я совсем избежала материнского усердия. Если Фанни удавалось поймать меня одну – а у неё на подобные засады образовался особый нюх, – мне всё же приходилось смиряться с её «заботой», которая всегда была лишь слегка завуалированной формой давления, и сопровождать её к ближайшим соседям. Не к самым знатным, нет, туда она предпочла бы явиться уже с полной процессией дочерей и новостей, а к тем, кто живёт достаточно близко, чтобы визит выглядел почти случайным и чтобы за чаем успеть обронить десяток нужных намёков. Я сидела рядом с ней, улыбалась, говорила всё, что положено молодой жене, недавно сменившей фамилию, и чувствовала себя не столько женщиной, сколько призом, призванным доказать окружающим, что у Фанни всё-таки случилась своя минута триумфа. Положение спасла Лиззи. Нет – если быть точной, положение спасли Фицуильям Рассел и Джон Бёрли, которые один за другим вернулись в Горстедвудское поместье и почти сразу, с интервалом, достойным хорошей комедии нравов, попросили руки обеих старших мисс Стонтон. Впрочем, всё к тому и шло. Особенно когда я увидела на собственной свадьбе, как Лиззи разговаривает с Фицуильямом. О, это было куда выразительнее любого формального признания. В её голосе больше не было той язвительной колкости, которой она прежде отбивалась от него; напротив, голос сделался мягче, живее, а лицо время от времени мило краснело. Лиззи, разумеется, старалась держаться с достоинством и не показывать никому, что сердце её больше не считает мистера Рассела недостойным её внимания. Но я-то помнила сюжет... С Джанет и Джоном Бёрли всё было иначе – тише, спокойнее, без искрящихся словесных перепалок и внезапных румянцев. Хотя я бы и предпочла, чтобы старшая выбрала капитана Рэдклиффа, но, как говорится… сердцу не прикажешь. И сестре, впрочем, тоже. Так что, когда оба предложения были сделаны и оба, к счастью, приняты, наш дом изменился моментально. Фанни впала в настоящий экстаз. Нет, даже это слово не вполне передаёт глубину её удовлетворения. Потому что если мой брак с Генри приносил семье прежде всего статус – блестящий, ослепительный, несомненно льстящий материнскому тщеславию, – то в денежном отношении он не составлял для Стонтонов никакой пользы. Наш с Генри будущий семейный бюджет (если не брать «подкуп» от мистера Рассела, сумму которого оба так мне и не разгласили), как ни посмотри, всё же в значительной степени опирался на мои – и теперь уже наши – кондитерские, приносящие, впрочем, вполне достойный доход. То есть мой брак радовал Фанни как торжество положения. Но браки Лиззи и Джанет обещали ей иное, не менее сладкое утешение: деньги, обеспеченность и стабильность. Особенно, конечно, в её воображении сиял Фицуильям. У мистера Рассела было такое огромное состояние, о котором Фанни способна была говорить почти с физическим наслаждением. Джон Бёрли тоже отнюдь не был бедняком, но рядом с богатством и положением Фицуильяма всё это выглядело лишь достойным дополнением к общему материнскому счастью. Так что мать буквально не сходила с седьмого неба, и, надо признать, я никогда ещё не видела её столь удовлетворённой жизнью, судьбой, детьми и, вероятно, самой собою. В результате произошло то, чего я в глубине души даже не смела надеяться добиться так быстро: я оказалась на какое-то время позабыта. Не совсем, конечно, слишком многое во мне раздражало Фанни и слишком многое продолжало интересовать её как материал для будущих сплетен. Но в шкале её живейших чувств я вдруг перестала быть главной дочерью сезона. «Любимыми» сделались Джанет и Лиззи, а вместе с этим настало их время для показательных визитов, внимательных взглядов, одобрительных улыбок, бесконечных поездок по соседям и того особого, утомительного сияния, которое окружает девушек, официально признанных удачными. Единственное, что по-настоящему омрачило материнское ликование в те августовские дни, – это внезапное появление в Горстедвуде графини Дарнли и столь же внезапное её исчезновение. Новость о приезде её светлости разнеслась, разумеется, мгновенно. В наших местах вообще не существует по-настоящему тайных приездов, особенно если речь идёт о графинях, родне мистера Рассела и экипаже, который невозможно перепутать с каретой обычного приходского священника. Леди Дарнли прибыла в Горстедвуд, остановилась у племянника на один день – и тем самым сразу привела Фанни в раздражённо-возбуждённое состояние. Матушка, конечно, ожидала, что графиня непременно нанесёт нам визит. Во-первых, Мария всё ещё жила в Кенте, и Фанни, я не сомневаюсь, надеялась через её светлость добыть свежие новости: о дочери, о беременности, о том, как обращается с нею Чарлз, и понять, не слишком ли покровительница вмешивается в жизнь пасторского домика. Во-вторых, и это было куда важнее, после моего брака с Генри Фанни явно решила, что некоторые прежние границы уже не столь непреодолимы. Если сэр Генри Спенсер стал её зятем, то по логике матери принимать у себя леди Блай уже и вовсе не недосягаемо. Напротив – почти естественно, если только мир вообще способен быть справедлив к материнским амбициям. Но мир, как всегда, предпочёл быть язвительным. Леди Дарнли пробыла в Горстедвуде ровно столько, чтобы все успели узнать о её приезде, возбудиться, построить ожидания, мысленно рассадить гостей в гостиной, а затем – уехала обратно, не удосужившись даже отправить нам карточку. Просто явилась и исчезла, будто мы существовали где-то вне круга тех живых существ, существование которых стоит хотя бы обозначить куском плотной бумаги с именем. Фанни была глубоко уязвлена. Она, разумеется, не говорила этого прямо, но я уже слишком хорошо знала её, чтобы не понять: произошедшее задело её куда сильнее, чем она сама готова была признать. Она всё повторяла, что, должно быть, её светлость была утомлена дорогой, что, может статься, ей нездоровилось, а ещё – с плохо скрываемой надеждой – что карточка, быть может, просто не дошла. Но чем дольше длилось ожидание, тем очевиднее становилось: никакой карточки не было и не предполагалось. Я же, напротив, почла всё это за благо. И не только из нелюбви к графине Дарнли, хотя, право, уже одного этого было бы достаточно, чтобы не сожалеть о её отсутствии. Наоборот – я увидела в её пренебрежении почти милость Провидения. Мне вовсе не хотелось, чтобы Лиззи, согласно сюжету, пришлось переживать довольно неприятные минуты. Но видимо, мистер Рассел сам всё уладил, что даже к лучшему. Единственное, что всё же омрачало мне душу в те последние недели перед отъездом, – это Кэтрин. Пока для старших сестёр судьба одна за другой отворяла двери – кому в спокойное, надёжное супружество, кому в более бурное, но всё же обеспеченное счастье, – Кэтрин оставалась стоять на пороге собственной мечты. Она по-прежнему грезила браком с лейтенантом Андерсоном. Грезила так искренне, что ругать её за это не поворачивался язык, хотя всякий раз, когда я видела, как она говорит о нём, как оживляется, как в голосе её появляется особая мягкость, мне хотелось одновременно обнять её и как следует встряхнуть. После обручения старших сестёр, когда мистер Стонтон в настроении на редкость откровенном рассказал дочерям, что я, устраивая своё дело, всё-таки учла и их интересы, произошло нечто, что глубоко тронуло меня, хотя я, разумеется, постаралась не показывать этого слишком явно. И Джанет, и Лиззи почти сразу отказались от своих долей в пользу Кэтрин. Их и без того брали замуж, им уже не требовалось держаться за эти деньги как за последнюю страховку от будущего. А вот Кэтрин, оставшаяся незамужней, могла получить от этой доли реальную помощь. Мне же было больно уезжать, не доведя её до какого-нибудь более определённого берега. И потому я сделала для неё то немногое, что ещё могла: оставила её «управляющей» в хартфордширской лавке. Разумеется, официально владельцем всего становился Генри. Но муж – надо отдать ему должное – подписал для этого все необходимые бумаги без лишнего сопротивления. То ли потому, что уже понял: сопротивляться мне в делах, касающихся пекарни, столь же утомительно, как спорить с приливом; то ли потому, что действительно начал различать, где мои капризы, а где расчёт. Как бы то ни было, Кэтрин получила надежду на выгодный брак. Я даже, стиснув сердце, предложила ей сказать лейтенанту Андерсону правду об этой выгоде. Не всю, конечно, но достаточно. Пусть знает, что за Кэтрин стоит не одна только её милая головка и свежесть юности, но и вполне реальная доля в деле, которое уже приносит доход. Быть может, если он не совсем пустой мечтатель, такая перспектива заставит его взглянуть на неё серьёзнее. Быть может, он оставит службу и займётся делом вместе с ней. Кроме того, небольшой, но весьма примечательный эпизод произошёл прямо накануне нашего отплытия, когда в Спенсер-хаус неожиданно заглянул мистер Данвер. Его визит сам по себе был достаточным поводом насторожиться. Люди вроде Томаса Данвера не являются накануне морского путешествия просто для того, чтобы пожелать доброго пути. Он вошёл с обычной своей сдержанной учтивостью, поздоровался так, будто ничего срочного в мире не существует, и почти сразу попросил Генри уделить ему немного времени. Муж лишь коротко кивнул, поднялся и, обменявшись с Данвером парой ничего не значащих фраз, увёл его в кабинет. Дверь за ними закрылась, а я осталась в огромной гостиной одна – если не считать леди Кэролайн, которая в тот момент была занята письмами и, к счастью, не испытывала ни малейшего желания развлекать меня беседой. Полчаса тянулись весьма неприятно. Не так мучительно, как дни ожидания в гостинице на Флит-стрит, но всё же достаточно долго, чтобы я успела мысленно перебрать десяток возможных причин их разговора – и ни одна из них не показалась мне по-настоящему утешительной. Я даже поймала себя на том, что несколько раз откладываю книгу, не прочитав и страницы, потому что смысл слов упрямо не желал удерживаться в голове. Наконец дверь кабинета отворилась. Они вернулись в гостиную – и по лицу Генри я сразу поняла: новость есть. Он подошёл ко мне, остановился почти у самого кресла и спросил без всякого предисловия: – Элис, вы знакомы с мистером Лэнгдоном? Имя это я сперва не узнала. Вернее, оно показалось мне смутно знакомым – так иногда бывает с дальними родственниками и именами, которые когда-то звучали на семейных обедах. Я нахмурилась, пытаясь вытащить его из памяти, потом наконец вспомнила. – Лэнгдон?.. – переспросила я. – Постойте… это ведь кто-то через леди Кэролайн Гилфорд? Довольно дальний родственник. Вы, наверное, и сами должны помнить его по свадьбе. Кажется, он был среди тех джентльменов, которых вам тогда представили. – Возможно, – ответил Генри. – Меня он тогда тоже не особенно заинтересовал. Я подняла на него глаза. – А зачем вам теперь понадобился этот самый Лэнгдон? На этот раз заговорил Данвер. Он стоял рядом, как всегда собранный, сухой, и в голосе его не было ни малейшего удовольствия от того, что ему приходится приносить в дом подобные сведения. Оказалось, расследование моего похищения всё-таки сдвинулось с мёртвой точки. Не так быстро, как хотелось бы, но всё же. Следы, вытянутые из самых глубин трущоб, вывели на вероятного заказчика. И этим вероятным заказчиком, по словам Данвера, оказался как раз мистер Лэнгдон. Доказательств, впрочем, не было. Ни одного такого, которое можно было бы вынести в суд и не быть тут же поднятым на смех хорошим адвокатом. Лишь слова всякого отребья – именно так Данвер и выразился, без ложного благочестия. Слова людей, которые действительно могли что-то слышать, знать, передавать, но принадлежали к тому разряду существ, чьё свидетельство в приличном мире весит меньше, чем грязь на сапогах. Таких не предъявишь в суде, потому что сначала у суда возникнет вопрос: с какой стати вообще честные люди разговаривали с подобными свидетелями. – Иными словами, – сказала я сухо, – все всё понимают, но сделать официально ничего нельзя. – Примерно так, – подтвердил Данвер. Потом, после короткой паузы, он добавил уже чуть иначе, почти с осторожной многозначительностью, что, быть может, в данном случае судебный путь и не единственный. Поскольку мистер Лэнгдон, как-никак, всё же принадлежит к некоторому родству, пусть и довольно натянутому, с нашей семьёй, возможно, вопрос удастся решить… по-родственному. Я посмотрела на Генри. Он ничего не сказал. Только взгляд у него сделался чуть более тяжёлым, чем обычно, с еле заметной складкой у рта. Я пожала плечами, и дальше тему развивать не стали. Когда Данвер ушёл, леди Кэролайн подняла голову от писем и заговорила с нами о времени выезда, о дорожных вещах, и разговор естественным образом утонул в домашней суете. Уже поздно ночью, когда дом наконец стих и всё, что можно было уложить, уже было уложено, а всё, что нельзя было предусмотреть заранее, пришлось вверить судьбе, Генри лежал рядом и молчал. Потом он повернулся ко мне и, уткнувшись лицом в мои волосы, спросил вполголоса – так, будто вопрос этот был не столько о Лэнгдоне, сколько обо мне самой: – Вы не обидитесь, если я постараюсь сам… по-родственному… решить вопрос с вашим… заказчиком? – Он сделал почти незаметную паузу перед словом «по-родственному», и я поняла: он не иронизирует. Потом добавил: – И не будет ли огорчён мистер Стонтон? Я лежала молча несколько секунд, глядя в темноту, и, подумав, ответила совершенно честно: – Папа, вероятно, даже имени его не помнит. Генри усмехнулся. – А у нас, – добавила я, – на подобные «решения» просто нет времени. Мы отплываем завтра. На это он только хмыкнул. Не громко, но так многозначительно, что я сразу поняла: времени, быть может, и впрямь нет… но это ещё не значит, что вопрос останется нерешённым. И, лёжа рядом с ним в темноте, я подумала, что очень странно устроен брак: ещё недавно я едва знала, что за человек стоит передо мной у церковного алтаря, а теперь уже доверительно прижимаюсь к нему во сне, почти не вспоминая о… А вот о Сэдвике я старалась вовсе не думать. Нет, не потому, что он перестал быть мне дорог… как человек. Напротив – именно потому, что всякий раз, когда я позволяла себе это, во мне поднималось слишком много сразу: благодарность, вина, облегчение, неловкость и то странное чувство, которое остаётся после людей, с которыми ты могла бы прожить совсем иную жизнь, но не прожила и уже никогда не проживёшь. К счастью, Генри, получив в свои руки права на обе кондитерские, сам решил с Уилтоном все вопросы по управлению – и тем избавил меня от необходимости разбираться в этом узле лично. Как я узнала позднее от дяди Тревиса, Сэдвик стал управлять и нашей долей бизнеса, то есть Генри, несмотря на все свои прежние подозрения, не захотел ни конфликтовать, ни обострять отношения с человеком, который по-прежнему лучше любого другого знал это дело изнутри. Что было, на мой взгляд, решением не только разумным, но и в известной мере благородным, хотя, разумеется, вслух я ничего подобного мужу не сказала. Пусть не слишком зазнаётся. Так что, если смотреть на всё достаточно хладнокровно, в Петербург я уезжала почти со спокойной душой. Стояла на палубе, смотрела вперёд и думала, что, быть может, именно так и начинается новая глава сюжета – не с торжественных решений и не со счастливых клятв, а с моря, от которого пахнет солью и железом, с ветра, путающего мысли, и с очень тихого, но твёрдого ожидания новых приключений. Потому что, если уж судьба решила делать из меня не просто мисс Стонтон, не просто жену сэра Спенсера и не просто хозяйку двух кондитерских, а ещё и героиню романа – что ж, пусть тогда хотя бы не скупится на интересный сюжет. ---- Конец ----------