Глава 1

Я пришел в себя сжимая рукоять оружия. Ладонь была шире моей, пальцы толще. Костяшки сбиты, на коже старые шрамы.

У меня на правом большом пальце восемь лет оставался след от укуса алабая, и я машинально глянул туда. Кожа оказалась чистой, знакомого пятнышка возле запястья тоже не было.

Я убрал ладонь и несколько раз пошевелил пальцами. Чувствительность сохранялась, пальцы двигались. Сжал кулак, разжал, коснулся большим пальцем остальных. Мозоли находились не на тех местах, странно все это.

За годы работы ветеринаром я привык в непонятным ситуациям, поэтому сначала всегда проверяю то, что можно увидеть и потрогать. Испугаться я толком еще не успел. Моргнул, перевел взгляд с ближайшей стены на дальний угол. Со зрением все было нормально. Коснулся пальцем кончика носа одной рукой, потом другой. Потоптался на месте. Ноги были длиннее моих, и ощущение собственного роста как-то сбилось — непривычно. Плечи казались шире.

Только после этого я как следует осмотрелся. Я стоял в проходе перед массивной деревянной дверью. Стены были беленые, в светце держали лучину, дальше поставили свечу. Стоп, светец?

Я нехотя отлепил взгляд от старинного прибора. Пол настелили из широких досок, у стены стояла лавка. На мне был длинный кафтан из плотной ткани, под ним рубаха. На ногах высокие сапоги. На поясе было оружие и еще несколько вещей, назначения которых я пока не понимал.

Может я умер? Я ощупал голову. На затылке и висках крови не было, явной припухлости тоже. Челюсть двигалась свободно. После нескольких глубоких вдохов дышалось нормально. Пульс на запястье был частым и ровным, что при таких обстоятельствах меня не удивило.

Гораздо хуже обстояло с памятью. Я помнил свое имя, Арсений. Помнил работу и кабинет. Помнил большое хозяйство, где за день можно было успеть к хромающему жеребцу, потом к корове с температурой, ну а к вечеру еще разбираться с подозрительной партией корма. Квартиру тоже помнил хорошо, как и машину с телефоном. Даже серая кружка с трещиной у ручки никуда не делась из воспоминаний. Все это восстанавливалось легко, пока я не попытался вспомнить последние события перед этим пробуждением.

Сначала заболело в правом виске. Я постоял спокойно и попробовал осторожнее. Вспомнился кабинет, затем разговор по телефону. Дальше были отдельные обрывки, которые никак не удавалось соединить. Стоило сосредоточиться сильнее, как висок начинал заметно сильнее болеть, а за правым глазом появлялась некая тяжесть. Пришлось прекратить.

Такого провала у меня раньше не было, поэтому я вернулся к телу: тут хотя бы понимал, что делать. Провел ладонями по лицу. Борода была короткой и жесткой, челюсть широкой. Нос крупнее моего, на подбородке нащупался небольшой старый шрам. Волосы короче моих. Даже форма ушей отличалась.

Да ладно. Попаданец?

Обычной травмой головы все это не объяснялось. Человек может потерять память, перепутать время или очнуться в незнакомом месте. Длина рук и форма лица от этого не меняются. Однако ж…

Я расстегнул верх кафтана и проверил плечи с грудью, затем бока. Под правыми ребрами был длинный заживший рубец, еще один — на плече. Мышцы рук и спины были развиты. Я достаточно работал с людьми и животными, чтобы понять, что этот мужчина регулярно таскал тяжести и много работал руками. Верхом тоже ездил часто: по пояснице и внутренним мышцам бедер это довольно легко определялось.

Я чуть изменил стойку, поставил левую ногу впереди правой. Так оказалось удобнее. Специально вернулся в прежнее положение и повторил движение с тем же результатом. В моей жизни такой привычки не было.

Почти сразу выяснилась еще одна мелочь. Если немного развернуть левое бедро, я задевал ножны. Ножны? Точно попал.

Вспомнить жизнь этого тела не получалось. Конкретных картин прошлого у меня не было, никаких голосов в голове тоже. При этом я знал отдельные бытовые вещи. Знал удобную стойку с оружием на поясе и умел распределить массу тела после долгой езды. Даже положение плеч для долгого стояния казалось привычным.

При попытке разобраться дальше снова заболело в виске. Я оставил это занятие и внимательно осмотрел ладони. Этот человек либо часто дрался, либо занимался работой, при которой руки регулярно страдали. При такой жизни оружие на поясе выглядело вполне закономерно.

Меня звали Арсением, это я помнил. Владельца этого тела звали так же. Совпадение?

Я закрыл глаза и сосредоточился, однако вспомнить что-нибудь конкретное все равно не получилось. Его имя я просто знал с той же уверенностью, с какой знал удобную стойку или положение ножен при ходьбе. Сначала решил, что после травмы сам цепляюсь за знакомое слово, поэтому мысленно перебрал несколько других мужских имен. Они оставались обычными именами. Арсением звали и меня, и хозяина тела.

Такое совпадение тревожило.

Полную потерю памяти можно было бы объяснить тяжелой травмой. Окажись тело моим, странное место тоже удалось бы списать на провал в воспоминаниях. Здесь я прекрасно знал, кто такой я-Арсений, и одновременно пользовался навыками другого Арсения, который прожил такую жизнь, что обзавелся старыми рубцами и привычками.

Я коснулся пояса и тут же убрал ладонь от рукояти. Пока я не понимал, где оказался и кем был прежний хозяин тела, хвататься за оружие было глупо.

После этого еще раз осмотрел одежду и сапоги, потом обстановку вокруг. На сапогах засохла грязь, ткань пахла дымом. Кожу на рукояти отполировали долгим использованием. Для прежнего владельца тела все это — повседневность. У меня от каждой детали становилось еще больше вопросов.

Я стоял возле какой-то двери. Взглянув на нее, я вдруг понял, что прежний хозяин видел ее много раз. О его прошлом я знал только по отдельным ощущениям. Сейчас я просто знал, что велено держаться у двери, внутрь входить по зову, а приказ отдал какой-то Бельский.

Бельский? Это тот Бельский, который жил в эпоху Ивана Грозного? Фамилия знакомая, подробности давно перемешались с десятками других бояр и воевод. Прежний Арсений знал его иначе. При Бельском надо было внимательно слушать приказ и отвечать по делу. Сказанное надо выполнять с первого раза. Откуда у меня такая уверенность, я не понимал, хотя сомнений в ней не было.

Я осторожно попытался представить Бельского и на несколько секунд вспомнил бородатого мужчину в дорогой одежде. Лица разобрать не удалось. В виске снова заныло. Арсений служил при государевом дворе и видел Бельского достаточно часто, чтобы узнать его.

Я внимательно оглядел проход. Прежний Арсений хорошо знал это место: беленые стены и темные балки под потолком были ему привычны. То же относилось к широким доскам пола, светцам и тяжелой двери. А вот мне каждую деталь приходилось заново собирать.

У дальней стены стоял человек. До этой минуты он оставался для меня частью незнакомой обстановки. Теперь стало понятно, что прежний Арсений его знал.

Лицо было знакомым, имя вспомнить не удалось. Зато я знал мелочи, которых по одному взгляду не угадаешь. Этот человек часто поправлял пояс после долгого стояния, зимой у него слезился левый глаз. При начальстве он держал подбородок выше, выслуживался. Видимо, прежний Арсений провел рядом с ним немало часов. Сам мужчина тоже время от времени поглядывал на меня, причем все внимательнее.

Причину я быстро понял. За последние минуты я успел рассмотреть ладони и ощупать голову. Потом проверял равновесие, трогал лицо и несколько раз переступал с ноги на ногу. Для человека, которого поставили караулить дверь, подобная суета выглядела подозрительно.

Я встал так, как привык прежний Арсений. Поставил левую ногу чуть вперед и опустил плечи. Правую ладонь держал возле пояса. В таком положении было удобно долго стоять и при необходимости быстро добраться до оружия.

Служилый у стены еще раз посмотрел в мою сторону, затем поправил ремень и перевел взгляд на проход. Похоже, мне удалось усыпить его бдительность.

Я мысленно повторил то немногое, что уже выяснил. Меня здесь звали Арсением Сухим. О, уже и фамилию вспомнил — Сухой. Я состоял при государевом дворе и выполнял распоряжения Бельского. Сейчас должен был стоять у этой двери. Если уйти самовольно, неприятностей явно не избежать. Внутрь не разрешалось входить.

Когда я попробовал вспомнить имя государя, заболела голова. Я сразу перестал напрягаться. В своей жизни прекрасно знал, кто правил Русским государством во времена Богдана Бельского, однако нескольких знакомых имен для точной даты было мало. После пробуждения в чужом теле было бы хорошо иметь больше информации.

С человеком у стены выходило сложнее. Я понимал, что он знаком Сухому, а степень этого знакомства оставалась неизвестной.

Я попробовал представить обычный разговор Сухого с сослуживцами. Вспомнилось, как кто-то жаловался на холод, а Сухой поправлял ремень на рукавице. Потом молодой служилый рассказывал про больную кобылу и получил пару слов о корме. За общим столом прежний Арсений почти не вступал в разговор, пока к нему не обращались прямо.

Тут я впервые по-настоящему обрадовался характеру человека, в чьем теле очутился: Сухой не отличался болтливостью.

Я проверил это еще на нескольких воспоминаниях. В конюшне Арсений держал повод молодой лошади, пока рядом долго рассказывали, как она дурит под седлом. В конце он коротко сказал что-то о корме. Потом вспомнился тесный стол. Остальные смеялись и переговаривались, Сухой в основном ел. О деле он говорил охотнее, особенно о лошадях. Люди и прочие новости его не занимали.

Для меня такая привычка оказалась редким везением. Мое молчание вполне укладывалось в его обычное поведение.

С речью все было сложнее. Окружающих, по крайней мере в воспоминаниях, я пока понимал, а собственные мысли шли на обычном современном русском. Манеру речи Сухого я представлял смутно. В воспоминаниях его слова были понятными, хотя отдельные обороты звучали непривычно.

Сосед в очередной раз поправил пояс, потер левый глаз и отвернулся к проходу. Я смотрел прямо перед собой и ждал, стараясь держаться так, как держался знакомый ему Арсений Сухой.

За дверью повысили голоса. Кажется, там ссорились.

Сухого поставили караулить вход, а не подслушивать. Человек у стены тоже сохранял прежнюю позу и смотрел в проход, хотя голову чуть повернул к двери, чтобы лучше слышать, видимо.

Там были женский и мужской голоса. Женщину было разобрать труднее. Сквозь толстую дверь можно было понять едва половину слов, и смысл приходилось собирать по обрывкам. Она оправдывалась, говорила быстро и временами сбивалась. Мужчина отвечал гораздо громче. Один раз он отчетливо произнес «государь», потом заговорил о порядке в доме.

Слово «государь» меня уже не удивило. Я знал, что нахожусь при государевом дворе. Зато Сухой знал голос мужчины за дверью.

Я попытался понять, откуда знаю этот голос, и вспомнил другой коридор. Прежний Арсений стоял у стены среди служилых людей, а мимо шел невысокий бородатый мужчина. Сухой знал, что надо уступить ему дорогу и низко склонить голову. Тогда же я вспомнил имя: Иван Васильевич.

Я едва заметно выдохнул. После Богдана Бельского и государева двора Грозный сам напрашивался. Вот попал, так попал.

Женщина за дверью повысила голос. Прозвучало слово «царевич», потом она назвала Шереметевых. Мужчина резко перебил ее. Через несколько секунд кто-то упомянул Ивана.

И тут я вспомнил Репина. В детстве у картины с Иваном Грозным я что называется «завис». Больше всего меня тогда зацепило лицо царя.

Нас притащили в Третьяковку всем классом. Мне было лет одиннадцать или двенадцать. До Репина я успел устать и проголодаться. Заодно пришел к твердому убеждению, что взрослые придумали школьные экскурсии для того, чтобы дети учились терпению. Учительница шикала на задний ряд, где кто-то толкался. Экскурсовод терпеливо рассказывала про художников, а я думал о пирожках в буфете.

У картины с Иваном Грозным я сам задержался.

Крови там не так уж и много было. Сильнее всего я запомнил лицо царя. Он уже сделал что-то непоправимое и теперь прижимал сына к себе, хотя исправить случившееся было невозможно.

Когда половина класса перестала шептаться, экскурсовод рассказала историю картины. Тогда я впервые узнал про царевича Ивана Ивановича и его беременную жену Елену Шереметеву. Потом рассказ дошел до ссоры из-за того, что царь счел ее одежду неподобающей. Сын вмешался. Отец вспылил и пустил в ход посох. Экскурсовод сразу оговорилась, что историки спорят, а обстоятельства известны в основном по поздним и иностранным свидетельствам. Нас в двенадцать лет больше занимал сам рассказ.

Название картины я запомнил: «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года».

За двадцать с лишним лет я успел забыть половину школьных дат и несколько раз путал год окончания той или иной войны. Зато дату с этой злосчастной экскурсии прекрасно помнил. Никогда бы не подумал, что однажды мысленно поблагодарю ту женщину за добросовестность.

Я осторожно перевел взгляд на дверь. По ощущениям Арсения-тела сейчас как раз осень. Какое-то зловещее совпадение. Неужели за дверью находились Иван Васильевич и женщина из Шереметевых?

Что ж, все же надо напрячься и вспомнить, где именно я нахожусь. Я сосредоточился на пути, знакомом Сухому, и восстановил заснеженный двор с несколькими постройками. Конюшни тоже были знакомы. Сквозь боль я даже название места «вспомнил».

Александровская слобода.

Иван Грозный действительно жил здесь подолгу и отсюда управлял страной. Со слободой было связано много событий.

За дверью продолжали спорить. Иван Васильевич говорил о приличии и чести дома. Елена, если я правильно определил ее по фамилии и положению, отвечала очень тихо. Часть фразы разобрать не удалось, потом она упомянула ребенка.

После этого совпадений стало слишком много.

Я все же заставил себя не торопиться. Репин написал картину через три века после события. Экскурсовод предупреждала о спорности версии. По одной дате в названии картины нельзя было судить о точном времени удара. Я помнил популярную историю со школьной экскурсии. Научной монографии по этому вопросу я сроду не читал, хотя после экскурсии ненадолго увлекся Грозным, почитал немного.

Точного числа прежний Арсений мне «не дал». Я попытался восстановить его обычный распорядок и вспомнить недавний церковный день. Снова заболело, но тщетно.

Современные знания помогли ненамного. Я помнил, что царевич умер в ноябре 1581 года, кажется, через несколько дней после предполагаемого удара. Его смерть серьезно повлияла на наследование престола. После Ивана наследником оставался Федор, затем шла история с Борисом Годуновым и Смутой.

Служилый у стены покосился на меня. Видимо, я слишком явно прислушивался. Я вернул взгляд к проходу и принял обычную стойку Сухого. Для него семейная сцена за дверью, вероятно, была государевым делом.

Я попробовал вспомнить, что именно экскурсовод рассказывала о последовательности событий, и понял, что почти ничего не помню. Запомнились беременность Елены и история с ее одеждой. Потом вмешивался царевич, в руках у царя был посох. Кто вошел первым, сколько длилась ссора, где находились слуги и случился ли удар в тот же вечер, не помню.

Иван Васильевич снова заговорил, он сердился.

Женщина за дверью вскрикнула и я повернул голову. Почти следом кто-то с силой ударил деревянным предметом о пол.

Служилый у стены тоже повернулся к двери. Он нахмурился и сказал вполголоса:

— Опять государь на царевичеву жену гневается.

Он сказал это буднично. Значит, Иван Васильевич сердился так и раньше. Это немного меня остудило. Одного домашнего скандала было мало, чтобы решить, что я попал именно в тот эпизод, который через три века написал Репин. Я слишком мало знал о жизни царской семьи.

Иван Васильевич снова что-то сказал. Я заставил себя смотреть в проход. На лавке лежал покров.

Этот покров был там и раньше. Незадолго до того, как я «очнулся», тут были женщины, судя по «воспоминаниям», которые сквозь боль, мне достались. Странная штука: если дать мыслям плыть по течению, то многое легко «вспоминается», но стоит за что-то зацепиться и потянуться, так накатывала головная боль.

Ладно, женщины. Все, вспомнил. Одна несла свернутую плотную ткань. Ее позвали в покои, и она положила ношу на край лавки, чтобы освободить руки.

Сухой знал название — женский покров. Плотную дорогую ткань сложили в несколько слоев, по краю шла широкая отделка.

Какая-то странная ситуация. Зачем я здесь? Предотвратить «убийство»? Так там вроде не все так однозначно, возможно Иван и не убивали, уж столько там версий-то было.

Да и Репин мог написать события совсем иначе, чем они происходили. Даже история с одеждой Елены могла оказаться поздним пересказом.

Служилый рядом снова посмотрел на дверь. Теперь он явно беспокоился. Он несколько раз провел пальцами по бороде и поправил пояс. Потом переступил с ноги на ногу.

— Часто он на нее так? — я тихо спросил.

О рискованности вопроса я подумал уже после того, как произнес его. К счастью, Сухой и прежде говорил мало, поэтому сосед лишь покосился на меня.

— Бывает. Не по нраву ему Шереметевы.

Елена вскрикнула. Служилый рядом выругался себе под нос. Несколько мгновений мы оба смотрели на дверь.

Внутри кто-то тяжело задвигался, потом заговорил Иван Васильевич. Елена ответила совсем тихо.

Сосед провел ладонью по бороде и недовольно покачал головой.

— Она ж дитя носит, срок немалый…

Я перевел взгляд с него на покров. Это выход? Почему бы и нет?

Глава 2

Ноябрь 1581 г.

Я сделал полшага к двери. Оказалось этого достаточно, чтобы услышать обрывки разговора. Иван Васильевич говорил басом, Елена отвечала торопливо. Иногда несколько секунд за дверью никто не говорил.

Потом Иван Васильевич повысил голос.

— … в государевом доме… таком виде…

Дальше удалось разобрать только «Шереметевы» и резкое окончание фразы.

Елена ответила тише:

— … жарко было… при женщинах…

За дверью кто-то ударил ладонью или посохом по дереву. Что именно произошло, по звуку определить было невозможно.

— … говорено тебе…

Елена ответила:

— … не ведала, государь.

Служивый переступил с ноги на ногу. Он смотрел в проход, но голову держал чуть повернутой к двери.

Я почти против воли представил комнату. Иван Васильевич где-то возле входа, Елена перед ним. Сколько между ними шагов и держит ли царь посох в руке, я мог только гадать. В детском рассказе все занимало несколько предложений. А здесь между ними помещались долгие паузы. Женщина пыталась оправдаться, царь отвечал все жестче, а мы стояли в двух шагах от двери и понятия не имели, что там происходит.

— … царевичева жена…

Несколько секунд за дверью никто не говорил.

Елена заговорила быстрее. Среди ее слов удалось различить что-то про женщин, которые были при ней.

Глупая ситуация, если честно. Елена могла снять часть тяжелой одежды из-за жары. Потом пришел Иван Васильевич и счел ее вид непристойным для государева дома. Через четыре столетия такая причина для скандала казалась дикой.

Пришлось напомнить себе, что слышу только обрывки, трудно что-то с уверенностью утверждать.

Иван Васильевич, похоже, подошел ближе к двери. Теперь его слова чуть лучше можно было разобрать.

— … мужу своему честь…

Елена ответила:

— … дитя ношу…

Кажется, царь сам не знает теперь как разрулить ситуацию. Вроде и вскипел, а вроде бы и не на казнь же вести ее теперь. Да и что он вообще забыл в ее комнате?

Ладно, допустим он ее сейчас ударит. Не стоять же мне тут столбом? Я вновь глянул на покров. Раз я не слышу царевича, могу предположить, что его тут нет, иначе что-то да сказал бы.

Очень глупая ситуация, я стою у двери царских покоев в чужом теле, а за ней Иван Васильевич ссорился с беременной невесткой.

Хуже всего было то, что моих знаний хватало для понимания опасности, а оценить состояние женщины через закрытую дверь я никак не мог.

Если будет удар, то что можно сделать? Сильная тупая травма живота у беременной женщины иногда вначале выглядит вполне терпимо, серьезные последствия проявляются позже. Для этого мне не требовалось быть акушером. За годы работы я достаточно видел животных после ударов и падений. Случаи после давки тоже попадались. По внешнему состоянию далеко не всегда можно было понять, что произошло внутри.

Если экскурсовод передала известную версию хотя бы приблизительно верно, после этой ссоры Елена потеряет ребенка.

Раньше эта часть истории почти не задерживалась у меня в голове. Я вспоминал царевича и удар в висок. Потом был бездетный Федор и династический тупик. Жена Ивана Ивановича оставалась где-то в начале рассказа, причиной будущего конфликта.

Теперь она спорила за дверью и пыталась объяснить царю, почему сняла покров.

— … сраму…

— Государь, я…

Елена замолчала.

Я занервничал. Ну их к лешему, не буду я стоять безучастным тут. Спасать надо.

А царевич так и не появился. За дверью по-прежнему говорили только Иван Васильевич и Елена.

Раньше я почему-то все ждал сына. Из школьного рассказа лучше всего запомнилась именно его смерть, а из-за картины Репина я мысленно начинал всю трагедию с разбитого виска Ивана Ивановича. Здесь до него дело, возможно, еще даже не дошло.

Елена снова заговорила:

— … пощади… дитя…

Ладони вспотели.

Я представил комнату и тут же себя одернул. Обстановки внутри я не знал. Можно было только предположить, что Елена пытается оправдаться, а царь все хуже принимает ее объяснения. Он ведь отвечал так, будто его раздражает сам факт возражений с ее стороны.

Такое я часто встречал. Лет пять назад на хозяйстве привели молодого жеребца. Хозяин решил приучить его проходить через узкий моечный коридор. Конь боялся и блестящего пола, и воды под ногами. Обычная молодая дурь: дать осмотреться, спокойно провести несколько раз — и через пару дней проблема исчезла бы.

Вот только хозяин торопился. Потянул повод на себя, жеребец уперся. Тогда мужик дернул сильнее.

За минуту оба дошли до того, что хозяин уже орал, а жеребец бил передними ногами по перегородке.

Я велел отпустить повод.

Хозяин посмотрел на меня как на идиота. Ему казалось, что стоит ослабить давление, и жеребец победит. Пока мужик все сильнее тянул, пятьсот с лишним килограммов мышц рвались назад. Пришлось самому взять чомбур и дать коню отступить на пару шагов. Потом я провел его по широкой дуге, и через несколько минут жеребец почти спокойно вошел в тот же коридор.

Он успокоился, когда давление ослабло и появилось место для отступления.

За дверью Елена произнесла длинную фразу. Конец удалось разобрать:

— … твоего сына…

Иван Васильевич ответил на повышенных тонах.

Служилый старательно смотрел в проход, потом потер ладонью подбородок.

Несколько секунд за дверью никто не говорил.

По ответам Елены уже было понятно, как меняется ссора. Сначала она объяснялась, потом начала оправдываться. Теперь признала вину. Если Ивану Васильевичу требовалось только почтение, этого должно было хватить, но он отвечал все жестче.

Я вспомнил жеребца в моечном проходе и его хозяина. Тот тоже получил желаемое: конь попятился и перестал рваться вперед. Мужик после этого только сильнее натянул повод.

Сравнение с конем, конечно, хромало. Иван Васильевич полностью отвечал за собственные действия. При этом развитие злости было знакомым. Елена спорила — царь сердился сильнее. Она признала вину, а лучше все равно не стало.

За дверью что-то резко стукнуло.

Я напрягся. По силе звук не походил на удар посохом. Возможно, кто-то задел лавку или поставил что-то на стол. Почти сразу заговорила другая женщина. Она произнесла «государыня» или «государева», точнее определить не получилось. Иван Васильевич ответил ей несколькими словами, и женщина замолчала.

Так, значит, внутри находились другие люди. Кто-то видел происходящее и все равно не решался вмешаться.

Причину я понимал. На ферме почти всегда находился человек, который мог схватить хозяина за плечо и сказать: «Хватит, сейчас угробишь животное». После этого случалась ругань, иногда доходило до драки, зато все-таки можно было вмешаться. В государевых покоях за такое движение голову отрубят, наверное.

Кто-то за дверью быстро прошел несколько шагов, после чего снова все замолчали. Нет, все же надо вмешаться. Интуиция говорит, что это правильное решение. А она, интуиция, никогда меня не подводила.

Встать на пути Ивана Васильевича и приказать ему остановиться я не мог. Сухой перед царем такого права не имел. Хватать государя тоже нельзя. Один резкий захват сразу превратит меня в напавшего на царя человека.

Если дело дойдет до удара, придется попытаться сбить направление и хотя бы на секунду отвлечь Ивана Васильевича.

Полноценного плана из этого не получалось, сведений было слишком мало. Скорее я вспоминал привычку, оставшуюся от работы с животными: если крупное животное уже рвануло вперед, тянуть его прямо на себя поздно. Иногда проще увести движение немного в сторону.

Тьфу, дурацкие ветеринарные аналогии. Хорошо, что я никогда свои мысли вслух не произносил, иначе уволили бы вчерашним днем.

Я перестал вслушиваться в каждое слово. Разговор все равно доходил обрывками, а додумывать за Ивана Васильевича и Елену становилось опасно. Если события действительно шли к тому, о чем рассказывала экскурсовод, мне требовалось понять, что я смогу сделать.

Первым делом я убрал ладонь подальше от сабли.

Сухой привык держать руку возле рукояти, поэтому я то и дело невольно возвращал ее к поясу. Сейчас это опасно. Человеку, который выхватит оружие в нескольких шагах от Ивана Васильевича, вряд ли дадут время хотя бы на писк.

Саблю я решил оставить в ножнах при любом развитии событий.

Гораздо сложнее было понять, чем вообще можно вмешаться, если царь поднимет руку на Елену.

Хватать государя я тоже не собирался. Внутри к тому же находились другие люди. По редким женским голосам ясно, что Елена пришла со служанками. Царские люди там тоже наверняка были. Стоило мне схватить государя, как дальше пришлось бы объясняться связанным, если до объяснений вообще дойдет.

Возле стены на лавке лежал покров. Идея с ним хороша. Ткань была сложена в несколько раз. Если Елена действительно предстала перед царем в том виде, который он счел неприличным, с покровом в руках я мог приблизиться к ней под понятным для окружающих предлогом. Все равно глупо, конечно, но лучшего решения я не нашел. Да и жить хочется, поэтому ищем самый удобный и реалистичный вариант, да и люди этого времени хотя бы могли понять мотив моего поступка. То, что без разрешения все сдела — то другой вопрос, не убьют же в самом деле? Или убьют?

Я мог сказать, что хотел прикрыть царевичеву жену.

Это звучало правдоподобнее рассказа о картине Репина и человеке из двадцать первого века, который решил вмешаться в историю. В руках у меня будет женская одежда, сабля останется в ножнах. Уже кое-что.

Я мог поднять покров за секунду. Второй страж наверняка отреагирует на движение, человек с женской одеждой в руках вызовет меньше тревоги, чем Сухой, хватающийся за клинок.

Дальше рассчитывать заранее я не стал. За этот вечер уже несколько раз принимал догадку за факт. Я не знал комнаты и расположения людей. Любой красивый план мог оказаться бесполезным в первую же секунду.

Если удастся добраться до Елены, прикрыть ее покровом, а дальше действовать по обстоятельствам.

Иван Васильевич снова повысил голос. Но на этот раз я услышал громкие шаги со стуком — видимо посох. Воображение нарисовало царя, шагающего к Елене.

А, все, надоело. Нужно действовать.

Я двинулся к лавке. До покрова оставалось несколько шагов, когда сосед перехватил меня за локоть.

— Куда, Сухой?

Он спросил негромко. Видимо надеялся обойтись без шума и, судя по хватке, считал что этого достаточно. Для прежнего Арсения, скорее всего, так и было бы. Приказ Бельского ясен, рядом товарищ по караулу. Здравый человек остановился бы.

Я хотел только высвободить руку.

Потянул локоть к себе, затем неожиданно для самого себя дернул руку. Плечом вошел ему под грудь и довернул корпус. Все произошло так быстро, что осмыслить движение я успел уже после удара его спины о деревянный косяк.

Служилый широко открыл рот и несколько секунд не мог вдохнуть.

Я отступил и сам был ошарашен произошедшим. Мне доводилось бороться с людьми, когда требовалось удержать животное или вытащить кого-нибудь из стойла. Обычно мы просто хватали друг друга и наваливались весом. Здесь же я совершил легкое движение и короткий поворот корпуса.

Похоже, Сухой прекрасно знал, что делать, когда его хватают.

Разбираться в этом было некогда. Елена снова вскрикнула за дверью. Шаги царя будто отмеряли секунды до катастрофы.

Я подхватил покров с лавки.

Сверток оказался тяжелее, чем я ожидал. Край сразу потянул руки вниз, поэтому пришлось перехватить ткань обеими руками. Ловкость тут не требовалась. Главное, покров уже был у меня.

За спиной служилый шумно вдохнул.

— Сухой…

Он прохрипел мою фамилию или прозвище и оттолкнулся от косяка. Сразу за мной не пошел, после удара ему еще приходилось восстанавливать дыхание.

Я добрался до двери. Пока еще можно было отступить. Вернуться к стене, положить покров на место и надеяться, что сосед после такого обращения с его ребрами не побежит к начальству. Надежда была глупой.

После входа в покои никакого недоразумения придумать не получится. Бельский приказал Сухому стоять снаружи. Точка.

Я нажал на дверь. Дверь оказалась незапертой. Сосед за моей спиной снова набрал воздуха.

— Не ходи…

Он произнес это испуганно.

Последствий он боялся не меньше меня. Наверняка уже представлял, как будет объяснять Бельскому, почему позволил второму караульному вломиться к государю. Объяснение про внезапно свихнувшегося Сухого Бельского вряд ли удовлетворит.

Я приоткрыл дверь.

Из комнаты тянуло теплом, пахло воском и какими-то травами.

Я перестал осторожничать, решился.

Сосед за спиной сказал что-то. Я обернулся: он держался за бок и все-таки шел ко мне. Через пару секунд снова схватит.

Я вошел внутрь и справа оказалась Елена в нескольких шагах от входа. Она действительно была беременна. Живот под одеждой уже заметно выдавался, так что слова караульного про немалый срок не нуждались в пояснениях. Одной рукой Елена придерживала одежду у груди, вторую выставила перед собой ладонью наружу.

Иван Васильевич подходил левее от меня, вполоборота. Невысокий, сухой мужчина с седой бородой. Я столько раз видел его на портретах, что ожидал узнать сразу. Понадобилось несколько секунд, чтобы сопоставить знакомое лицо с живым пожилым человеком в дорогой одежде.

В правой руке он держал посох.

Посох я узнал. Репин верно его изобразил. Древко было длинным и тяжелым, верх массивным. Между Иваном Васильевичем и Еленой оставалось всего несколько шагов. Она отступала, царь шел следом.

Я поднял покров обеими руками и дернулся в пространство между ними.

Женщины у дальней стены прижались друг к другу. Одна держала руки возле лица. Мужчина у окна стоял неподвижно и старался не поворачивать голову. Все следили за государем.

Елена попятилась и задела ногой край лавки. Она едва удержалась на ногах и сразу прикрыла живот рукой.

Иван Васильевич поднял посох.

Я мог ошибаться в рассказе экскурсовода и в дате, но сейчас сомнений не оставалось: царь собирался ударить беременную женщину тяжелым посохом.

— Государь…

Иван Васильевич уже опускал посох. Теперь было ясно, куда придется удар.

Глава 3

— Государь! — заорал я так, что в небольшой комнате заложило уши.

Иван Васильевич повернул голову, однако замах уже продолжался. По положению плеча было понятно, что даже захоти он сейчас остановиться, руку уже не удержит. Он бил сверху и немного сбоку. Я ворвался слишком поздно, чтобы перехватить его руку или успеть оттолкнуть Елену.

Оставалось подставить покров.

Я дернул ткань обеими руками и успел оказаться между ними.

В комнате оказалось теснее, чем я предполагал. От печи шел жар, на подсвечниках горели свечи. Я заслонил Елену.

Теперь я впервые рассмотрел ее как следует. Молодая, гораздо моложе, чем представлялось ранее. Лицо круглое и покрасневшее от слез. Темные волосы почти целиком убраны под головной убор, возле виска выбилось несколько прядей. Богатая одежда сидела неровно, сверху была распахнута сильнее, чем, видимо, позволяли здешние приличия. Одной рукой Елена придерживала ее на груди, второй закрывала живот.

Беременность невозможно было скрыть никаким покровом: живот был большой.

Елена прижалась бедром к лавке, дальше отступать было почти некуда. Перед собой она выставила ладонь. Старый бессмысленный жест: человек понимает, что рукой тяжелую палку не остановить, и все равно закрывается.

Она смотрела на Ивана Васильевича.

А царь… Да, передо мной стоял пожилой мужчина, которому, насколько я помнил, было чуть за пятьдесят. Выглядел он старше. Лицо вытянутое. В бороде уже много седины, на виске выступил пот. Дорогая одежда сразу выдавала положение. Мне сильнее запомнились руки: левая жилистая, с крупными пальцами, правая крепко держала посох.

Портреты к такому не готовили.

В музее можно долго разглядывать лицо Грозного, потом прочитать статью о его здоровье и закрыть страницу. Но прямо сейчас Иван Васильевич тяжело дышал в нескольких шагах от меня и собирался ударить беременную жену собственного сына.

На мой крик он перевел взгляд ко мне и на миг удивился. Этого хватило, чтобы Елена тоже повернула голову.

Замах все еще продолжался.

Я раскрыл покров как сумел. Ткань была тяжелой и неудобной. Широкий край начал выскальзывать из правой ладони, поэтому я сгреб несколько складок на левое предплечье и выставил руку поперек удара.

Я некстати вспомнил кобылу, которая однажды лягнула меня через толстую дверцу денника. Фанера тогда приняла часть силы, а я потом две недели мог наглядно объяснять коллегам, почему нельзя стоять в таком месте. Покров был мягче фанеры, зато его сложили в несколько слоев.

Другого у меня все равно не было.

Иван Васильевич попытался изменить движение. Кисть немного довернулась, плечо напряглось иначе. Возможно, после моего крика он все-таки хотел остановить удар. Возможно, просто среагировал на человека, внезапно вставшего между ним и Еленой. Для меня это уже ничего не меняло.

Тяжелый конец посоха быстро приближался к предплечью.

Я перевел взгляд на Елену. Она прижалась к лавке и теперь смотрела на меня, совершенно не понимая, откуда взялся вооруженный служилый с покровом.

Благодарности на ее лице не было. Одна растерянность, и вполне заслуженная. На ее месте я тоже испугался бы человека, который только что вломился в царские покои.

Одна из женщин у стены резко вдохнула. Второй караульный вошел следом на пару шагов и остановился возле двери. Остальные тоже оставались на своих местах.

На секунду я надеялся, что Иван Васильевич все-таки удержит руку.

Но он не удержал.

Я плотнее прижал ткань к предплечью и немного повернул корпус, подставляя наружную сторону руки. Этому меня специально никто не учил. Иван Васильевич попал посохом чуть ниже локтя.

Боль пришла с задержкой. Предплечье резко дернуло вниз, затем обожгло до плеча. Кисть на несколько мгновений онемела. Часть ткани выскользнула из руки, меня качнуло вперед, и я едва не столкнулся с Еленой.

Она отшатнулась, однако удержалась на ногах.

Я снова расправил покров и закрыл ее собой уже потому, что оказался именно в таком положении. Левая рука оставалась перед грудью, обернутая плотной тканью. Пальцы плохо слушались.

Профессиональная мысль появилась сама собой: удар пришелся в предплечье, живот Елены он не задел.

Теперь требовалось понять, как она себя чувствует. Дуралей, лучше бы думал как свою шкуру спасти. А то судя по взгляду Грозного, меня сейчас будут убивать.

Елена тяжело дышала и держала ладонь ниже живота. Вокруг губ кожа посветлела, при этом она вполне понимала, что происходит, и переводила взгляд с меня на царя. Крови на одежде не было.

За несколько секунд большего определить я не мог.

Иван Васильевич стоял передо мной, опустив руку. Теперь он смотрел только на меня.

С такого расстояния были видны красные сосуды в белках глаз и влажные от пота седые волосы. Он был в ярости, хотя несколько секунд явно пытался осмыслить происходящее. Какой-то служилый без приказа ворвался в его покои, встал перед царевичевой женой и принял царский удар на себя.

Я держал ее покров и ощущал, как под тканью все сильнее ноет предплечье.

В комнате никто не говорил, пока Иван Васильевич смотрел на меня.

Удар толкнул меня сильнее, чем я ожидал. Рука болела уже до самого плеча, я потерял равновесие и навалился плечом на Елену. Она отступила на полшага и села на лавку.

Мне самому удалось удержаться, выставив правую ногу. От движения часть покрова оказалась у Елены на коленях, и она сразу потянула его на себя. Вот и отлично, заодно и прикроется от царского взора. Чего только раньше не прикрылась чем-то? В одном исподнем была. Или царь ее в ступор ввел? Охотно верю, вон как глазищами буравит. Реально не по себе.

Елена сидела, чуть согнувшись, и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Дышала часто, ртом, грудь при этом поднималась ровно. Сознание она не теряла: сначала посмотрела на меня, потом на Ивана Васильевича и снова опустила глаза к животу.

Женщины у стены молчали. Одна прижала ладонь ко рту. Другая явно хотела подойти к Елене, однако пока не решалась. Мужчина возле дальней стены опустил глаза, второй страж замер в дверях.

Я тоже молчал и осторожно согнул пальцы левой руки. Получилось. Онемение постепенно сменялось покалыванием, что меня вполне устраивало. Остальное можно будет проверить позже, если такое «позже» вообще появится.

Главное, посох не попал Елене в живот. А срок уже большой.

— Господи милостивый… — прошептала одна из женщин.

Царь стоял всего в двух шагах. После замаха одежда на правом плече немного сбилась. Седая борода возле губ двигалась от тяжелого дыхания. Вблизи особенно хорошо были видны возраст и усталость. При этом слабым он не выглядел. Посох держал одной рукой, а силу удара я испытал на себе.

На Репине Иван Васильевич навсегда остался для меня стариком, который в ужасе прижимает к себе умирающего сына. Но передо мной стоял человек за какое-то время до этого возможного будущего. Он еще считал себя правым.

А какой-то Сухой ворвался без разрешения и помешал ему ударить невестку.

— Ты что сделал? — спросил Иван Васильевич.

Говорил он негромко. Лучше бы, наверное, наорал на меня. Когда человек орет, хотя бы понятно, направление этой злости. После тихого вопроса все в комнате еще внимательнее уставились на царя.

Я опустил голову, как подсказывала привычка Сухого.

— Государь…

Продолжить оказалось трудно. Про беременность, Репина и Смуту говорить нельзя. Слово «защитил» тоже опасно: выходило, что я сам решил защищать царевичеву жену от государя.

Иван Васильевич перевел взгляд на покров, которым прикрывалась Елена.

Второй караульный напрягся. Его положение было еще хуже моего: приказа входить не было, Сухой нарушил службу сам, а остановить его товарищ не смог.

Иван Васильевич посмотрел на мою руку. Под тканью уже нарастала припухлость.

Я молчал. Елена пошевелилась на лавке. Царь сразу повернулся к ней, и она опустила глаза. Одна из женщин наконец решилась подойти, однако Елена остановила ее легким движением ладони.

Теперь она боялась уже и за меня. Слишком внимательно следила за происходящим и, похоже, прекрасно понимала, что удар, предназначенный ей, принял Сухой. Расплатиться за это я мог прямо сейчас.

Иван Васильевич снова повернулся ко мне.

— Подыми зенки, пес.

Я подчинился. Мне встречались люди, которые привыкли получать свое благодаря должности. Владельцы хозяйств и начальники умели заставить окружающих соглашаться с собой тупо по праву должности. Иван Васильевич отличался масштабом последствий. Он мог решить судьбу человека почти сразу.

Царь перехватил посох и снова поднял руку, теперь в мою сторону.

Левая после первого удара почти не годилась для защиты. Я отвел ее ближе к корпусу и остался на месте. За спиной сидела Елена, справа мешала лавка, поэтому нормально отступить не получалось.

Иван Васильевич поднял посох выше плеча. Никто в комнате не решился заговорить.

Я приготовился сместиться вправо и пригнуться. Принимать второй удар рукой совсем не хотелось. Наверное, так тоже нельзя было делать в этом веке, но жизнь мне дорога, инстинкты, чтоб их.

В коридоре послышался шум. У двери кто-то сказал:

— Царевич.

Иван Васильевич повернул голову.

Я сразу ушел вниз и опустился на правое колено. Покров все еще лежал на предплечье, свободный край оказался на полу. Елена подтянула покров к себе, еще сильнее укрываясь им. Мне же из такого положения было проще броситься в сторону, если царь все-таки решит закончить начатое.

В комнату вошел Иван Иванович.

Лицо показалось знакомым по портретам. После той школьной экскурсии я действительно какое-то время увлекался Грозным и его сыновьями. Потом добрался до книг про опричнину и переписку с Курбским. Увлечение прошло, даты перемешались, зато некоторые лица запомнились.

На картине Репина царевич навсегда остался умирающим в руках отца. В комнату вошел мужчина около тридцати, крепкий и широкоплечий. Двигался он быстро. Темная борода подчеркивала сходство с Иваном Васильевичем. Нос такой же крупный, лицо вытянутое. Глаза сидели глубоко, хотя молодость делала черты резче.

Он вошел уверенно, по хозяйски. Потом посмотрел на жену и остановился посреди шага.

Несколько секунд Иван Иванович видел только Елену. Она сидела на лавке, прижимая покров к груди одной рукой, другую держала на животе. Потом царевич перевел взгляд на меня, мою поврежденную руку и отца с посохом.

На мгновение на лице появился страх.

— Елена?

Она подняла глаза.

Иван Иванович быстро подошел, чуть оттолкнув меня, наклонился к жене и осмотрел ее лицо. Затем взгляд опустился к животу. Как она одета, его явно не интересовало.

— Больно?

— Меня не задело. Сухой…

Елена посмотрела на меня. Царевич тоже повернулся. О как, оказывается мою фамилию-прозвище сами Рюриковичи знают. Неожиданно.

По реакции младшего Ивана было понятно, что Сухого он знает. Он задержал взгляд на покрове и поврежденной руке, потом развернулся и посмотрел на отца.

Иван Иванович разозлился.

Я много раз видел это у людей после испуга за близкого. Царевич выпрямился и сжал правую руку у пояса.

— Отец?

Иван Васильевич чуть ниже опустил посох и перевел взгляд с меня на сына.

Когда они оказались рядом, я вспомнил, почему когда-то так сильно увлекся Грозным после той экскурсии. В книгах между его учеными спорами и жестокими решениями лежали десятки страниц. Здесь все соединялось в одном человеке, который несколько минут назад рассуждал о порядке в доме и тут же пустил в ход посох.

Иван Васильевич все еще злился. Несколько секунд он смотрел на сына так, словно ожидал, что тот сам поймет причину и согласится с отцом. Иван Иванович согласия не показывал, и царь заговорил сам:

— Жена твоя забыла порядок в государевом доме.

Царевич повернулся к Елене. Та сидела тихо, только пальцы на животе немного дрожали.

— Она дитя носит.

— Тем паче должна помнить, кто она.

— И за это ее посохом?

Вот так, догадливый, однако. Или Грозный любит посохом махать? Иван Васильевич вскинул подбородок.

— Ты мне указывать пришел?

Он пока не кричал и от этого становилось только хуже: оба еще слышали друг друга и все равно шаг за шагом заводились. Гены, мать их…

Иван Иванович подошел ближе к отцу.

— Я спрашиваю за жену.

— У меня?

— А у кого же, коли она здесь перед тобой?

Елена сразу протянула руку и схватила мужа за рукав.

— Иван, довольно. Я цела.

Он повернулся к ней и накрыл ее пальцы ладонью. На несколько секунд передо мной оказался просто молодой мужчина, испуганный за беременную жену.

Иван Васильевич внимательно смотрел на них.

По его лицу трудно было понять, что его задело: неповиновение сына или то, что все происходило при свидетелях. Потом Иван Иванович снова выпрямился.

— Ты ее напугал, отец.

— А ты меру забыл.

— Я за свой дом отвечаю.

— Пока я жив это мой дом.

Иван Иванович покраснел. До этого он еще пытался держать голос спокойным, но теперь заговорил с легким клекотом:

— Это и мой дом тоже. И жена — моя. И дитя — мое.

Елена снова потянула его за рукав, однако царевич уже смотрел только на отца.

Я оставался на одном колене в двух шагах от них. О женской одежде оба давно забыли. Передо мной стояли отец и сын, слишком похожие друг на друга и одинаково непривычные к тому, что им не уступают. У Ивана Васильевича была власть. Иван Иванович вырос наследником и тоже не собирался отступать.

Да уж, Репин все же точно изобразил их. «Иван Грозный и сын его Иван».

Передо мной стоял живой и здоровый Иван Иванович, а в руках его отца оставался посох.

Я читал разные версии про их ссору. Одни связывали ее с Еленой, другие считали этот рассказ ненадежным и приводили иные причины, включая военные дела. Сейчас все действительно началось с Елены. Доказать этим историческую версию было нельзя. У отца с сыном явно хватало старых обид, чтобы очень быстро забыть первоначальный повод. Что-то мне подсказывает, что прямо сейчас между ними обиды далеко не нынешние, там явно много чего скопилось.

Иван Иванович сказал что-то о чести жены. Отец перебил его и напомнил, кто перед кем стоит. Через несколько секунд они уже говорили одновременно.

Я смотрел на их руки.

При работе с животными перед дракой важнее всего было положение корпуса. Люди правда лучше прячут намерения, только сейчас никто ничего не скрывал. Царевич подался вперед. Иван Васильевич покрепче взял посох и поставил правую ногу так же, как перед первым ударом.

— Государь, — вырвалось у меня, однако он никак не отреагировал.

Царевич бросил еще несколько слов. Среди них удалось разобрать «жена» и «сын твой». Иван Васильевич резко ответил. На этот раз сын задел его сильнее Елены или меня. Царь смотрел на него как на человека, который посмел перечить отцу при посторонних.

Иван Иванович тоже перестал замечать окружающих.

Грозный вскинул посох.

Да твою ж…

Теперь никакая экскурсия не нужна. Царевич стоял совсем рядом, голова и плечо открыты. Замах он видел, вот только перед отцом не отступил.

Левой рукой я почти ничего не мог сделать. Пальцы онемели, при сгибании локтя боль отдавала в плечо. Хватать государя правой означало навалиться на него всем телом, после чего объяснений мне, скорее всего, уже никто не даст.

С колена я хорошо видел нижний конец посоха.

При замахе Иван Васильевич отвел его назад почти к моему правому плечу. Я сгреб лежавший на полу край покрова. Елена заметила это и сообразила, сбросила с себя, чтобы мне было удобнее. Я обернул ткань вокруг ладони и подался вперед.

Я не успеваю. Иван Васильевич уже наносил удар царевичу.

Я зажал ткань правой рукой и дернул в сторону.

Правой ногой пришлось сильно упереться в пол. С одного колена остановить взрослого мужчину в полном замахе я все равно не смог бы. Мне требовалось только испортить направление удара. Еще раз. Какой же трудный денек выдался, да, Сухой?

От рывка ткань натянулась. Я перехватил ее ближе к посоху, костяшками на мгновение задел пальцы Ивана Васильевича и потянул. В тот момент я думал только о голове царевича и тяжелом конце посоха.

Иван Иванович успел повернуть лицо.

Из-за моего рывка Иван Васильевич задел его вскользь, от верхней части скулы к виску. Царевич дернулся и отступил на полшага, однако удержался. На коже сразу появился порез, из которого кровь потекла по щеке.

Я сумел второй раз за несколько минут защитить этим покровом второго человека. Впору эту ткань в музей отдать, ведь это уже историческая вещь, легендарная. Всегда, когда я нервничаю, мне в голову приходят глупости. Это был тот самый случай. Я хоть и успел скорректировать удар и отклонить его чуть в сторону, но умудрился потерять сознание и распластался между отцом и сыном.

Иван Иванович выпрямился и приложил ладонь к виску. Несколько секунд разглядывал кровь на пальцах, потом перевел взгляд на жену и отца. Сознания он не терял и, похоже, пока сам пытался понять, насколько сильно его задело.

— Иван… — позвала Елена.

Она поднялась с лавки, придерживая живот, и подошла к мужу. Царевич сразу повернулся к ней, коротко коснулся плеча, словно проверял прежде всего ее состояние, и снова посмотрел на отца.

Он перестал спорить. На лице была растерянность человека, который только что понял что произошло. А Иван Васильевич стоял с опущенным посохом напротив.

Несколько мгновений назад он был в ярости. Теперь смотрел на кровь у виска сына и тяжело дышал. Я сразу узнал выражение его глаз.

В Третьяковке именно оно заставило меня задержаться возле картины. Я тогда внимательнее рассмотривал лицо царя. Сильнее всего меня зацепил старик, уже понявший, что натворил.

Историки спорили друг с другом о его характере и нравах, а юному мне страшно нравилось, что через четыре века они все еще не могут окончательно договориться об одном человеке.

Теперь этот человек стоял в нескольких шагах от меня и ничего не объяснял.

У виска блестел пот. Иван Васильевич тяжело дышал и не отрывал взгляда от крови сына. Потом немного ослабил хватку на посохе и сделал полшага вперед. Левую руку поднял, собираясь коснуться Ивана Ивановича, однако остановился.

На Репине отец уже держал сына на руках. Здесь царевич стоял сам, живой, а по щеке текла кровь. Выражение у Ивана Васильевича оказалось тем самым, которое я запомнил в детстве. Я мог путать дату и версии ссоры, зато его лицо на картине прекрасно помнил.

— Иван… — произнес царь.

В голосе не было прежней угрозы.

Царевич поднял на него глаза. Он прижимал ладонь к виску, кровь испачкала пальцы и дошла до бороды.

— Довольно тебе, государь?

Иван Васильевич едва не шагнул к сыну. Левая рука снова поднялась, и на секунду казалось, что он сейчас сам посмотрит рану.

Потом царь обвел взглядом комнату.

Возле стены стояли женщины Елены. Мужчина в богатой одежде держался у окна. В дверях оставался караульный, которого я недавно впечатал в косяк. Все были свидетелями случившегося. Те, кто еще не опустил глаза, сделали это сразу, как только царь посмотрел в их сторону.

Иван Васильевич опустил левую руку и выпрямился. Затем снова крепче взял посох. Он еще несколько раз посмотрел на кровь сына, после чего перевел внимание на окружающих.

Иван Иванович тоже замолчал.

Елена подошла, взяла край покрова и осторожно приложила ткань к его виску.

— Дай, — попросила она.

Царевич позволил ей прижать ткань к порезу и продолжал смотреть на отца. Теперь перед Иваном Васильевичем стоял взрослый сын, которого потряс сам факт отцовского удара. Что делать дальше, он явно еще не решил.

Я все это время оставался распластанным. Левая рука болела от предплечья до плеча, правой я оперся об пол.

Я вспомнил, что во время рывка мои костяшки задели пальцы царя. В тот момент это казалось мелочью: еще немного, и посох пришелся бы царевичу в голову. Сейчас моя рука находилась рядом с государевым посохом

Царевич хотел что-то сказать, однако отец остановил его жестом.

Иван Васильевич опустил взгляд на мою правую руку, потом медленно поднял глаза к лицу.

— Пес моей руки коснулся.

Приплыли. Все, Сухой, отбегался. Теперь тебя точно убьют.

Глава 4

Почти сразу после тихих слов Ивана Васильевича в коридоре заторопились люди. У двери сперва остановился один человек, следом подбежали еще несколько. В покои заглянул еще один служилый, увидел кровь на лице царевича и попятился, освобождая дорогу тем, кто имел право входить к государю.

Среди первых вошел Богдан Бельский. Сухой его знал.

Раньше мне попадалось только несколько коротких воспоминаний о нем, поэтому запомнилась скорее манера держаться возле царя. Теперь Богдана Яковлевича можно было рассмотреть. Человек он немолодой, ухоженный, в хорошем кафтане, но без броской роскоши. Борода аккуратно подстрижена. Он вошел быстро, двигался спокойно и несуетливо. Сначала посмотрел на окровавленный висок царевича, затем на посох в руке государя. После этого перевел глаза на Елену и меня, а уже потом оглядел остальных.

Такого осмотра ему хватило, чтобы понять: случилось что-то скверное.

— Сухого взять.

Двое служилых подошли с разных сторон.

По привычке Сухого я уже начал освобождать правую руку. Вовремя спохватился. Прежний хозяин тела умел хорошо отбиваться, только сейчас даже удачный бросок сделал бы все еще хуже. Я уже ослушался Бельского и коснулся царской руки. Если вдобавок побью государевых людей, объяснять свои добрые намерения будет невозможно.

Я расслабил плечи и позволил себя схватить.

Меня подняли с колена, развернули и прижали грудью к полу. Один служилый держал за ворот, второй завел руки назад. Когда поврежденное предплечье потянули вверх, боль прострелила до плеча.

— Левую ниже, — выговорил я. — Там ушиб.

Служилый уже собирался дернуть сильнее.

— Свяжи так, чтоб держать мог, — распорядился Бельский. — Ломать мне его пока незачем.

Он сказал это вроде спокойно, поврежденный Сухой ему сейчас был ни к чему.

Мне стянули запястья ремнем и оставили лежать на животе. Перед лицом оказались доски пола и сапоги людей, которые еще оставались в покоях. Бельский прошел ближе к двери.

— Кто здесь был до того, как поднялся крик?

После короткой заминки одна из женщин Елены назвала себя и еще двух. Потом ответил второй караульный. Последним отозвался мужчина у окна.

— Кто вошел после?

На этот вопрос уже быстрее отвечали. Что интересно, царь-то молчал, следил за тем, что происходит.

Богдан Яковлевич уточнял, откуда каждый пришел и что успел застать. Ко мне он почти не обращался. Двух служилых, державших меня на полу, ему вполне хватало. Сейчас Бельского больше интересовали свидетели.

Причина была понятна. Государь сорвался при посторонних на беременную жену сына. Потом посох задел самого царевича. Сухой дважды вмешался, причем поставил его у двери именно Бельский. Богдану Яковлевичу надо было знать, сколько людей все это видели.

— Богдан Яковлевич, — произнес Иван Иванович справа.

Говорил он медленно. Бельский повернулся к нему.

— Государь царевич.

— Сухого развяжи. Он жену мою заслонил.

Несколько человек сразу замерли. Бельский ответил после заметной паузы. Перед лицом у меня были только его сапоги, однако причина задержки и так угадывалась. Выполнить просьбу наследника и освободить человека, на которого разгневан Иван Васильевич, он явно опасался. Резко отказать царевичу тоже не мог. А царь все молчал. Вот только что был в ярости, а сейчас молчит. Вот как так-то?

— Государь царевич, государь здесь.

Иван Иванович понял.

— Вижу. А еще знаю, что сделал Сухой. Елену прикрыл, посох отвел.

До этого Иван Васильевич молчал, а тут все же подал голос.

— Довольно, Иван.

— За что его губить? Он мне жизнь сохранил. Сам-то понимаешь это?

Ой, ну куда ты опять лезешь, Ваня? Не зли батюшку. Я едва не выругался. Бельский посмотрел на меня.

Положение сразу стало хуже и одновременно чуть лучше. До слов царевича меня еще можно было считать служилым, который внезапно сошел с ума. Теперь наследник при всех объявил, что Сухой сохранил ему жизнь.

Иван Васильевич повернулся к сыну.

— Я сказал: довольно.

Иван Иванович набрал воздуха для ответа. Елена тихо позвала его, и он обернулся к жене.

Бельский сразу воспользовался паузой.

— Кто службой здесь не поставлен, выйдите. Женщины при ней останутся. Остальным ждать снаружи, пока позовут.

Люди быстро потянулись к выходу, стараясь не толкаться. Богдан Яковлевич уже выяснил, кто видел начало ссоры. Теперь он убирал лишних свидетелей из комнаты.

Когда посторонние вышли, Бельский подошел ко мне и присел рядом.

Лицо оказалось спокойным. Возле глаз морщины, борода аккуратно подстрижена. Не было ни раздражения, ни желания напугать, вот только от этого легче не становилось. Такой человек вполне мог тем же тоном приказать развязать меня или увести во двор отрубить головушку.

— Я тебя куда поставил, Сухой?

— У двери стоять, Богдан Яковлевич.

— А нашел где?

Тут нечего было ответить.

Бельский оглядел связанные запястья и поврежденную руку. Потом повернулся к Ивану Васильевичу.

Теперь я понял, зачем он вслух повторил свой приказ. Богдан Яковлевич сразу обозначил собственное положение. Сухому велели стоять у двери. В покои он полез сам. При этом торопиться с наказанием Бельский не хотел: наследник только что объявил, что обязан мне жизнью.

— Богдан, — снова сказал Иван Иванович, — он за меня кровь принял.

Бельский поднялся и посмотрел на государя, ожидая распоряжения.

Иван Васильевич молчал.

— Держите крепко, — приказал Бельский служилым. — Рта ему не затыкать, коли сам молчит. И чтоб до моего приказа с Сухим никто не говорил.

На этом он отошел.

Меня оставили на коленях перед Иваном Васильевичем. Служилые стояли по бокам, связанные руки тянуло за спиной. Левое предплечье после удара все сильнее болело.

После ухода лишних людей между мной и царем осталось несколько шагов.

Иван Васильевич долго рассматривал меня. Иногда поворачивался к сыну. Иван Иванович стоял возле Елены и держал ткань у рассеченного виска.

Меня всего поражало в Грозном то, что человек способен рассуждать о вере, исправно ходить на службы и при этом совершать вещи, после которых остается только каяться. В двенадцать лет это казалось исторической загадкой.

Передо мной стоял сам Иван Васильевич. Чудовищем он себя явно не считал. Скорее был уверен, что вправе требовать послушания в собственном доме.

— Зачем вошел?

Я заранее выбрал самое простое объяснение, которое мог дать Сухой. О будущем говорить нельзя. Историю с царевичем тоже лучше не объяснять.

— Крик услышал, государь. Покров снаружи лежал. Подумал царевичеву жену прикрыть.

Иван Васильевич прищурился.

— Кто велел?

— Никто.

— Бельский у двери стоять велел?

— Велел.

— А ты вошел.

— Да, дурно сделал, государь.

Я не стал оправдываться. Простому служилому было безопаснее признать дурость, чем начать объяснять царю, почему пришлось нарушить приказ. Я не альтруист так-то, но когда я считаю тот или иной поступок правильным, я лучше его совершу, чем проигнорирую интуицию. Да, от этого мне часто прилетало по жизни, но по-другому я не могу поступить.

Иван Васильевич повернулся к Бельскому.

— Таков он у тебя?

Богдан Яковлевич стоял немного в стороне, сложив руки перед собой.

— Тих был, государь. Службу нес исправно. Самовольства за ним прежде не водилось.

Ответ получился осторожный. Бельский не просил меня миловать. Он только сообщил, что раньше Сухой распоряжения выполнял. Для Богдана Яковлевича это было важно: если государь заподозрит заговор, отвечать придется и начальнику.

Царь снова повернулся ко мне.

— Покровом женщину прикрыть захотел. Допустим. А дальше что? Посох мой чем тебе мешал?

Этого вопроса я ждал.

— Царевич рядом был. Защитил.

Ой, зря я последнее слово сказал, вырвалось.

— От моей руки сына моего защищал?

Вот надо следить за каждым словом. Вляпался.

Я вдохнул.

— Я посох увидел, государь. Царевич рядом стоял.

— Это я видел. Зачем покровом прикрыл?

— Боялся, что заденет.

Иван Васильевич скривился.

— Кого?

— Царевича.

Я замолчал. Слова «спасал» или «удар мог убить» только ухудшили бы положение. Царевич стоял рядом с тяжелым посохом, что не понятного-то?

— А моей руки зачем коснулся?

— Случайно. Ткань по древку вверх пошла. Я перехватывал.

— Значит, касался?

— Касался.

Отрицать было бессмысленно. Да и свидетелей достаточно.

Иван Васильевич опустил глаза к моей правой руке.

— И все сам? Никто не учил? Никто слова тебе прежде не сказал?

— Сам.

— Перед дверью с кем-то говорил?

— С караульным.

— О чем?

— О том, что государыня дитя носит.

Я еще не был уверен, насколько правильно назвал Елену, однако Иван Васильевич к обращению не придрался.

Он повернулся к ней. Та стояла рядом с мужем и придерживала одежду у груди. Под царским взглядом опустила голову. Иван Иванович продолжал смотреть на отца прямо.

Иван Васильевич задержался глазами на красной полосе у виска сына, потом снова повернулся ко мне.

— Стало быть, услышал про дитя и полез?

Еще одна опасная формулировка. Если соглашусь, получится, что я заранее счел царя угрозой для беременной женщины.

— Крик услышал, покров увидел. Остальное уже трудно объяснить мне.

Иван Васильевич слегка качнул головой.

— Хитришь.

Доказывать царю собственную глупость было бы совсем уж странно.

— Он и прежде мало говорил, государь, — сказал Бельский. — Спросишь — ответит. Сам речей не заводит.

Вот тут Богдан Яковлевич действительно помог. Молчаливый Сухой, который внезапно совершил дурость, был для него лучше того человека, который заранее задумал вмешаться в государевы дела.

Иван Васильевич продолжал меня рассматривать. Злился он по-прежнему, однако всякий раз после взгляда на сына становился тише. Кровь у виска явно не давала ему покоя.

— Ты понимаешь, что сделал?

— Приказ нарушил. В покои вошел. Государевой руки коснулся.

— И только?

Бельский стоял рядом и молчал.

— Что еще скажешь, то и будет, государь.

Иван Васильевич долго не отвечал. Ему явно не понравились мои слова, но царь здесь решал, как назвать поступок Сухого и какое наказание за него назначить.

Иван Иванович собирался вмешаться, но Елена удержала его за рукав. Царевич нахмурился, однако остался возле нее.

Иван Васильевич прошел к лавке и остановился. Посох он держал ближе к полу, слегка опираясь на него. Потом опять посмотрел на рассеченный висок сына.

Больше ко мне вопросов не было.

Бельский велел оттащить меня к стене и уложить на бок, чтобы поврежденную руку меньше выворачивало. Это он так доброту проявил? Лестно. Так я оказался почти у самого пола. При этом стол, возле которого усадили царевича, оставался в нескольких шагах.

Позвали лекаря, Иван Васильевич повернулся к сыну. Царь держался по-прежнему жестко и сам не подходил к нему. При этом то и дело смотрел на окровавленную ткань у виска. Следил, как Иван Иванович садится и как морщится, когда Елена касается раны.

Лекарь пришел с молодым помощником. Старший говорил по-русски с заметным чужим выговором и вел себя очень осторожно. Лечить наследника перед глазами Ивана Васильевича, наверное, было занятием на любителя.

Помощник принес небольшой ларец и пару сосудов. Поставил их на стол и отступил.

— Смотри, — приказал Иван Васильевич. — Хорошо смотри.

Лекарь поклонился и попросил царевича повернуть голову к свету.

Иван Иванович без особого желания подчинился. Кровь возле виска и на краю бороды уже начала подсыхать, свежая выступала только из рассечения. Лекарь смочил ткань, очистил кожу и раздвинул волосы.

— Болит?

— Когда трогаешь.

— Голова кружится?

— Нет. Делай уже свое дело.

Царевич раздражался, однако отвечал ясно. Он сидел сам и свободно двигал руками. При тяжелой травме головы человек может некоторое время выглядеть вполне сносно, поэтому успокаиваться было рано. Сейчас, по крайней мере, Иван Иванович держался уверенно.

При вопросе о головокружении Иван Васильевич чуть подался вперед. Потом снова выпрямился и положил ладонь на посох. Каждый раз, когда сын морщился, царь поворачивался к нему.

Лекарь закончил очищать рассечение и негромко обратился к помощнику. Тот открыл ларец, достал маленькую баночку и подал ее вместе с узкой деревянной лопаточкой.

Я приподнял голову.

Караульный сразу положил ладонь между лопаток.

— Лежи, Сухой.

Пришлось снова опустить щеку на доски, оставив лицо повернутым к столу.

В баночке было что-то сероватое и густое. По одному цвету все равно ничего не понять. В клинике мне постоянно приносили неизвестные мази и спрашивали, можно ли этим намазать корову или собаку. Здесь тем более гадать смысла не было.

Лекарь нанес средство вдоль края пореза.

Сначала Иван Иванович сидел спокойно, затем резко втянул воздух и отвел голову.

— Щиплет.

— Потерпи, государь царевич.

Лекарь продолжил чуть осторожнее.

Через короткое время кожа вокруг рассечения сильнее покраснела. Царевич хотел коснуться виска, и лекарь отвел его руку.

Некоторые старые ветеринарные составы жгли так, что животное приходилось держать нескольким людям. А это едкое лекарство вполне могли считать особенно полезным. Настораживало что порез выглядел неглубоким, а Иван Иванович после обработки все сильнее морщился.

— Что ему даешь? — сразу спросил Иван Васильевич.

— Средство на рану, государь. Чтоб дурного в ней не было.

— Жжет ему.

— Пройдет, государь.

Иван Иванович раздраженно махнул рукой.

— Закончил?

После ответа сына Иван Васильевич отвернулся и тихо сказал что-то Бельскому. Через несколько секунд снова повернулся к столу. Когда лекарь касался виска, царь всякий раз следил за его руками.

Тем временем помощник поставил рядом небольшой сосуд и взял чашу. Через некоторое время в чаше уже было питье. Парень выглядел напуганным: перед царской семьей даже воду расплескать страшновато.

Помощник был молодым, русоволосым, с узким лицом. Одет гораздо проще людей государева двора. Он выполнял распоряжения лекаря и почти все время следил только за ним.

Лекарь промокнул кровь и осмотрел висок.

— Питье подай.

Помощник подошел с чашей и подал чашу обеими руками.

Иван Иванович ее взял. На правом краю стола остался небольшой сосуд, из которого ему налили питье.

В это время Иван Васильевич заговорил.

— Сухого держать отдельно. Ни с кем ему не говорить до нового расспроса. Сам за него отвечаешь.

Богдан Яковлевич склонил голову. На мгновение сжал губы.

— Будет исполнено, государь.

— И чтоб никто к нему не ходил.

Бельский повернулся к служилым и велел поднять меня.

За время на полу левое предплечье распухло. Связанная за спиной рука почти не сгибалась. Меня взяли под плечи и потянули вверх. Боль прошла до самого плеча, однако на ноги я встал сам.

Иван Иванович в этот момент сделал первый глоток.

Он резко втянул воздух, несколько раз сглотнул и поморщился. Потом провел языком по губам.

Питье ему явно не понравилось. Помощник поставил чашу на стол и потянулся за водой. От внимания государя парень покраснел и держал посуду обеими руками, явно опасаясь что-нибудь пролить.

Караульный подтолкнул меня между лопаток.

— Иди, Сухой.

Я сделал шаг к двери, потом еще один. Иван Иванович получил воду, прополоскал рот и выпил несколько глотков. Лекарь говорил ему что-то тихо, Елена положила ладонь мужу на плечо.

Иван Васильевич продолжал смотреть на сына. Только когда тот поставил воду и ответил Елене, царь повернулся ко мне.

Он смотрел настороженно.

Я уже успел помешать ему ударить Елену, потом отвел удар от царевича и видел все, что происходило после этого. Для человека моего положения уже слишком много.

Бельский подошел к двери.

— В поруб его. Отдельно. Если кто спросит — сидит по государеву делу.

Потом обратился ко мне:

— Сухой, язык держи. Самому легче будет.

Это больше походило на практический совет, чем на угрозу. Дружбы я за ним, конечно, не искал. Пока живой и молчаливый Сухой создавал меньше хлопот, Богдану Яковлевичу было выгодно оставить меня таким.

В коридоре люди расступались перед стражей. Многие узнавали Сухого, видели связанные руки и сразу отводили глаза. Никто не спрашивал, что случилось в государевых покоях.

Мы прошли несколько переходов и спустились по лестнице, затем вышли во двор. Через вспотевшую одежду сразу пробрал холод. Под сапогами хрустела подмерзшая грязь.

На скользком месте я едва удержался из-за связанных рук. Один из служилых подхватил за плечо.

Потом снова пошли узкие проходы. Наконец старший караульный остановился возле тяжелой двери.

— Развяжи.

С меня сняли ремень. Я осторожно вывел левую руку вперед и прижал к животу. Предплечье заметно распухло. Пальцы двигались, хотя при повороте кисти боль усиливалась.

Стражник открыл дверь и втолкнул внутрь.

У стены стояла лавка. Сверху было небольшое отверстие, откуда немного освещало тесное помещение. На устройство местного поруба мне сейчас было плевать.

Стражник захлопнул дверь и задвинул снаружи засов. После всего произошедшего непривычно было остаться одному.

Я сел на лавку и устроил поврежденную руку на коленях. Правой осторожно ощупал предплечье, потом проверил кисть. Явной деформации не было, чувствительность сохранялась.

Почти сразу я снова подумал об Иване Ивановиче.

Посох задел его вскользь. Царевич удержался на ногах. Все это выглядело обнадеживающе, хотя травма головы настораживает.

После удара лекарь обработал неглубокий порез составом, от которого кожа сильно покраснела. Пока он еще занимался виском, помощник уже приготовил питье. Иван Иванович сделал несколько глотков, поморщился и сразу попросил воды.

Так, вроде ничего не упустил. Что в итоге? Спас царевича и его жену. Из минусов то, что меня могут казнить — с них станется.

Итак, что получается? По школьной версии все выглядело просто: Иван Грозный ударил сына, после чего царевич умер. Сегодня свидетели действительно видели посох и кровь. Если через несколько дней Иван Иванович тяжело заболеет, мало кому придет в голову искать другую причину.

Да не, не может быть, я спас и точка. Иначе зачем все это?

Глава 5

Когда шаги за дверью стихли, я еще немного посидел на лавке, придерживая левую руку правой. Пока меня вели сюда, заниматься ею было некогда. Рядом все время находился Бельский или караул, во дворе пробирал холод, а я ждал, что в любой момент меня развернут обратно к Ивану Васильевичу.

Теперь вокруг были деревянные стены и слабый свет сверху. Времени внезапно оказалось много.

Я осторожно уложил предплечье на колени и начал с самого простого. Согнул пальцы, потом разогнул. Большой слушался хуже остальных, в указательном покалывало сильнее, однако двигались все. Ногтем правой руки провел по ладони и тыльной стороне кисти, проверяя чувствительность. Явного онемения не было.

Кисть оставалась теплой. Я надавил на ноготь указательного пальца и отпустил, когда тот посветлел. Цвет вернулся быстро. С кровотоком, похоже, все было терпимо.

Дальше пришлось заняться местом удара.

Рука распухла заметно сильнее, чем в царских покоях. На наружной стороне предплечья наливался большой багровый кровоподтек. Ближе к локтю кожу слегка содрало. Скорее всего, при ударе складки покрова сдвинулись и грубая ткань протащила по коже. Ссадина уже подсыхала.

Я начал осторожно прощупывать кости от запястья вверх. После прямого удара посохом можно отделаться ушибом, а можно получить перелом, который первое время выглядит совсем скромно.

По наружной стороне боль усиливалась. На самом плотном участке отека я надавил чуть сильнее, и сразу согнулся над рукой.

Пришлось несколько секунд посидеть спокойно.

— Молодец, Арс, — пробормотал я. — Еще раз туда ткни. Для надежности.

Сказал я громче, чем собирался, благо караульный снаружи никак не отреагировал.

Я продолжил чуть осторожнее. Явной ступеньки на кости или смещения не нашел. Локоть сгибался примерно до прямого угла, дальше боль резко усиливалась. Кистью пользоваться получалось.

В целом, вполне терпимый результат. Правда, диагноз «вполне терпимо» в медицине заканчивается разговором о том, что надо сделать снимок.

В прежней жизни я отправил бы такого пациента на рентген. С лошадью тоже искал бы повреждение выше и ниже места удара, затем обеспечил покой. Здесь до рентгена еще несколько веков, а из обезболивания у меня только мат, и то не помогает.

Закрытый перелом я не мог исключить. Значит, руку придется беречь и следить, чтобы своей самодеятельностью не сделать хуже.

Особенно беспокоил отек. После удара мне долго держали руки связанными за спиной, ремень пережимал запястья. Потом пришлось идти по холоду. Если сейчас туго перемотать предплечье, через час можно получить такую компрессию, что посох покажется мелкой неприятностью.

Мне нужна простая поддержка.

Я осмотрел лавку. Сделали ее грубо, один край уже расщепился. Правой рукой раскачал длинную плоскую щепу и отломил. Острый край пришлось обмотать тканью.

Ткань я добыл из нижней рубахи. Одной рукой долго возился со швом, пока не нашел место, где разошлись нитки. Первую полосу оторвал сравнительно легко. Со второй пришлось повозиться, в какой-то момент ткань выскользнула из пальцев.

Я выругался.

Работать одной рукой не удобно. Пришлось зажимать край рубахи зубами, а планку удерживать коленями. В клинике я давно позвал бы ассистента. Здесь рассчитывать приходилось только на себя.

Планку приложил вдоль предплечья как опору, подложив сложенную ткань. Слишком жестко фиксировать руку при таком отеке не хотелось. Одной полосой закрепил ближе к кисти, другую повязал выше места удара. Потом сразу проверил пальцы. Повязка держала и нигде заметно не давила.

Из оставшейся ткани сделал петлю через шею и уложил туда предплечье. С первого раза вышло плохо: кисть оказалась слишком низко, и руку начало тянуть. Я перевязал петлю короче.

Теперь можно было расслабить плечо.

Я посидел несколько минут, проверяя руку. Пальцы оставались теплыми и двигались нормально. Отек никуда не делся, зато при движении корпуса предплечье больше не болталось. Все это конечно мертвому припарка, но хоть что-то.

Ссадину хотелось промыть, однако воды мне не дали. Если принесут воду, сначала надо будет понять, насколько она вообще чистая.

В помещении было прохладно. Когда после недавней беготни тело остыло, стало заметно хуже. Я застегнул одежду плотнее и устроил поврежденную руку на груди.

Постепенно я привык к боли. Она оставалась сильной, зато теперь было понятно, какие движения ее усиливают.

Я попробовал подняться, помогая себе только правой рукой, и сразу понял еще одну неприятную вещь. Движения, о которых раньше даже не задумывался, теперь требовали осторожности. С одеждой уже возникнут проблемы. Верхом с такой рукой тоже далеко не уедешь.

Сухой до сих пор здорово выручал меня своей силой и привычками тела. Возле царской двери они сработали, помогли. Теперь одна рука висела у меня на груди, и возможности прежнего Арсения сразу сократились.

Когда с рукой стало понятно, я устроился на лавке и попробовал восстановить последние часы по порядку. Я привык разбирать неприятные случаи еще в прежней жизни.

В небольшой клинике иногда можно часами заниматься одним пациентом. А на крупном хозяйстве все иначе. Заболела одна корова — разбираешься с ней. Когда одинаковые симптомы появляются сразу у многих, приходится искать общую причину.

Несколько лет назад почти одновременно начали сдавать телята в отделении молодняка.

Сначала один отказался от корма. К вечеру плохо стало еще одному. На следующий день заболевших оказалось уже несколько, а через сутки заведующий требовал готовить изолятор. Директор звонил мне каждые пару часов и спрашивал, сколько антибиотика заказывать. Глупость какая, у меня все есть же.

Инфекция выглядела вполне разумной версией. Я ее не отбрасывал. Осматривал телят и требовал разделить группы. Только одна деталь не укладывалась.

В дальнем загоне никто не заболел. Возраст тот же, корпус общий. Персонал весь день ходит между секциями. Если зараза уже добралась до соседних групп, почему именно этих телят обошла?

Я сел с зоотехником и стал выяснять, чем кормили каждую группу. Оказалось, в дальнем загоне из-за задержки перевода еще расходовали остатки прежней смеси. Остальным уже открыли новую партию.

После этого пришлось идти на склад. Там сначала уверяли, что с кормом все в порядке и поставщик прежний. Я попросил показать мешки и накладные. К вечеру выяснилось, что при разгрузке перепутали часть товара. Несколько поддонов пришли из другой партии, а кладовщик раздал их вместе с основными.

После смены корма новые случаи почти прекратились. Больных телят, конечно, пришлось лечить.

Молодой врач потом спросил, как я догадался полезть на склад. Никакой особой догадки там не было. Когда одинаково заболевают многие животные, ищешь то, что у них общее. Здоровая группа в таких случаях тоже много о чем говорит.

Сейчас вместо телят у меня был Иван Иванович.

Тьфу, опять в голову эти ветеринарские аналогии лезут.

Посох прошел вскользь по лицу царевича. Иван Иванович удержался на ногах и разговаривал связно. Потом лекарь обработал рассечение возле виска сероватым средством, после чего кожа покраснела сильнее.

Пока старший еще занимался раной, помощник уже приготовил питье. Царевич сделал несколько глотков и попросил воды.

На этом факты заканчивались.

Что находилось в чаше, я понятия не имел. Возможно, обычное придворное средство после испуга. Могло быть что-нибудь горькое на вине. Раздражение возле раны тоже само по себе ничего не доказывало: местные лекари вполне могли считать жжение полезным.

С ударом по голове все было сложнее. В нормальной ситуации я первым делом собрал бы недостающие сведения.

Я усмехнулся.

За несколько часов успел попасть в чужое тело, получить посохом от Ивана Грозного и угодить в поруб. Самое время вдобавок объявить лекарей отравителями.

С этим я решил повременить.

Я повернулся к двери. Толстые доски, за ними караул. До царевича отсюда, наверное, было всего несколько сотен шагов, однако пройти их сейчас невозможно.

Через некоторое время я снова подумал о Бельском. Спокойный, собранный Богдан Яковлевич слишком хорошо знал человека, чье тело мне досталось. В царских покоях он несколько раз внимательно смотрел на меня, и теперь причина казалась очевидной: сравнивал нынешнего Сухого с прежним.

Каким был Арсений?

Я прикрыл глаза и попробовал осторожно потянуться за его памятью. С именами иногда уже получалось. С дорогами тоже. Если давил сильнее, начинал болеть висок, поэтому торопиться не стал.

Я сосредоточился на Бельском и его голосе. Вспомнилось низкое помещение.

У стены сидел человек со связанными за спиной руками. Волосы закрывали лицо, рубаха на плече была разорвана. Возле ног на грязном полу темнела кровь.

Сухой стоял перед ним. На носке сапога тоже засохла кровь. Сейчас этот сапог был на моей ноге.

Человек у стены тяжело дышал. Справа находился Бельский.

— Сухой делает, Сухой не спрашивает, — сказал Богдан Яковлевич.

Буднично, как давно понятное правило службы. Я открыл глаза и посмотрел на свои сапоги.

Что ты там делал, Арсений? Держал человека, пока его били? Может, бил сам?

Я попытался вернуться к тому эпизоду. Прежний Арсений протягивал руку к связанному, тот дернулся. Бельский что-то сказал.

Голова не просто разболелась, она закружилась.

Я прекратил.

Увиденного хватало, чтобы понять главное: Бельский поручал Сухому черные дела. Что именно там происходило, я пока не знал.

Фраза Богдана Яковлевича наверняка звучала не впервые.

«Сухой делает, Сухой не спрашивает».

Теперь его спокойствие после моего задержания воспринималось иначе. Бельский прекрасно знал, как его человек ведет себя после приказа. Знал привычки Сухого и наверняка представлял, что тот никогда не позволит себе при государе.

Сегодня этот человек внезапно повел себя не так, как должен был. Богдан Яковлевич наверняка уже задавал себе вопросы.

Я поправил перевязь и попробовал устроиться удобнее. Почти сразу вспомнился совсем другой эпизод.

Гнедая молодая кобыла мотнула головой, натянув повод. Во дворе было холодно, из ноздрей шел пар. Кто-то хлопнул дверью, и лошадь шарахнулась в сторону, едва не прижав служилого к стене.

Мужчина выругался и поднял плеть. Сухой перехватил его руку.

— Не тронь. Загубишь дурью.

Он сказал это спокойно, даже безэмоционально.

Служилый пробормотал что-то сердитое, правда плеть опустил. Сухой забрал повод и встал возле головы кобылы. Потом положил ладонь ей на шею и подождал. Он несколько раз давал повод слабее, позволяя лошади осмотреть двор. Потом повел ее к воротам по широкой дуге.

Кобыла пошла.

Я открыл глаза.

Получалось занятно. На одном воспоминании у Сухого кровь на сапоге. В другом он останавливает человека, собирающегося ударить испуганную лошадь. Это что, он животных больше любит, чем людей? А он мне нравится.

Дальше вспомнились уже совсем обычные вещи. Прежний Арсений ослаблял подпругу после дороги и поднимал копыто мерину, вычищая грязь. Серого коня еще раз просил провести по двору, потому что тот переднюю ногу ставил осторожно.

После дальней езды Сухой некоторое время шел рядом с лошадью пешком, прежде чем передать ее конюшему.

Я понимал эти действия. Сам делал похожее сотни раз, хотя причины формулировал иначе.

Ветеринаром Сухой, конечно, не был. Он ничего не знал о сухожилиях так, как знал я. Причин хромоты тоже не раскладывал по диагнозам. Зато много ездил верхом и обращал внимание на состояние коней.

Почему именно — пока неизвестно. Возможно, хороший конь стоил для него слишком дорого, чтобы дурным уходом не портить животное. Может, просто привык смотреть внимательнее остальных.

Торопиться с выводами о прежнем Арсении было рано. Мне достались два коротких эпизода, и ни одного я не понимал полностью.

Я знал причины колик и заражения ран. Разбирался в кормлении гораздо глубже прежнего Арсения. Сухой умел увидеть хромую ногу и хорошо обращаться с лошадью.

Разница огромная. Первым перемены в Сухом заметит Бельский. От этой мысли стало неуютно. Богдан Яковлевич наверняка ездил с ним и видел, как тот держится с людьми. Возможно, слышал одни и те же его ответы годами.

А за сегодняшний вечер я уже показал достаточно странностей.

Довольно долго снаружи было тихо.

Потом за дверью заговорили сразу несколько человек. Один спросил про смену, другой ответил. Звякнуло железо, по коридору прошли сапоги. Караульный дважды повторил сменщику приказ: Сухого держать отдельно и разговоров с ним не заводить.

Новый голос показался знакомым. Через несколько секунд человек за дверью выругался на сквозняк, и я вспомнил имя.

Матвей. Следом пришли короткие эпизоды совместных выездов. Потом вспомнилась ругань из-за седла, которое Сухой однажды взял без спроса. Матвей давно знал прежнего Арсения.

Караульные поговорили еще немного, после чего прежняя смена ушла. Минут через десять снаружи отодвинули засов. Матвей вошел с деревянной миской и кувшином. Под мышкой держал кусок хлеба.

Я узнал его. Он посмотрел на перевязанную руку, потом на меня и прикрыл дверь.

— Ну, Арсений, хорошо ты нынче службу справил.

Злость в голосе еще оставалась, однако с посторонним заключенным так явно не разговаривают.

Я осторожно поднялся. Матвей поставил еду на лавку.

— Государь руку так?

— Посохом.

— Знаю уже.

Я взял хлеб правой рукой. Есть хотелось сильно.

— Тебя сюда поставили?

— Сменился.

— По приказу Бельского?

— А по чьему еще.

Матвей садиться не стал. Держался возле двери и время от времени прислушивался к коридору. Приказ Богдана Яковлевича он помнил.

Я отломил хлеб.

— Что мне велено?

— Сидеть и молчать. Кто придет — только по слову Богдана Яковлевича.

— Вновь спрашивать будут?

— Не говорил он.

Я внимательнее посмотрел на Матвея.

Сухой ему доверял. Вспомнилась грязная дорога после похода. Один из двух коней захромал, Матвей ругался из-за оставшегося пути. Сухой потом шел рядом с лошадью пешком, а повод отдал ему. Кажется, я понял почему я-Сухой попал в охрану Елены.

— Матвей.

Он нахмурился.

— Чего?

— Ты меня к Бельскому привел?

Матвей помолчал.

— Чего вспоминать вздумал?

— Голова после всего дурная. Кусками помню.

Ему такое объяснение явно не понравилось.

— Я слово сказал. Давно. Мы тогда больше при конях вертелись. Ты ездил хорошо и молчал где надо. Богдану такие нужны были. Потом он сам тебя к себе взял. Не помнишь?

Вот откуда все начиналось. Сухой пришел к Бельскому не сразу, сначала кони и выезды. Потом служба стала ближе к Богдану Яковлевичу. Матвей когда-то за него поручился. Теперь, если Сухой свихнулся, Бельский вполне мог спросить с человека, который его рекомендовал.

— Потому и злишься? — спросил я.

Матвей резко посмотрел.

— Я тебе тогда добро сделал. Думал, человек ты надежный. А нынче государевой руки коснулся, меня… Богдан спросит, с чего ты такой стал, мне что говорить?

— Правду.

— Какую?

Я промолчал. Матвей криво усмехнулся.

— То-то.

Теперь причина его визита стала понятнее. Он хотел разобраться, что случилось со старым товарищем и во что сам когда-то влез, поручившись за него.

Я съел несколько ложек каши.

— Царевич как?

Матвей сразу повернулся к двери.

— Ты приказ слышал?

— Слышал.

— Так чего спрашиваешь?

— Потому что видел, как его ударили.

— И что теперь?

Он говорил уже тише. Снаружи прошел караульный. Матвей дождался, пока тот удалится.

— Тебе, Арсений, сейчас о своей шее думать надо.

— Думаю. И все равно спрашиваю.

Матвей выругался себе под нос.

— Худо ему.

Я перестал есть.

— Что именно?

— Воды просит часто. Животом мается. Мутит.

Этого я еще не знал.

— Когда началось?

Матвей раздраженно развел руками.

— Я при нем не стоял. От Игната слышал, тот у покоев сейчас. После того как вас разогнали, царевичу хуже сделалось.

— После питья?

— Откуда мне время знать?

Получить точную последовательность не получилось. Для диагноза такой пересказ годился плохо. Сами симптомы все равно настораживали.

— Его рвало?

Матвей выругался. Начал говорить, что Сухому надо о себе думать, а не о царевиче.

— Передай Бельскому одну вещь.

Матвей сразу помрачнел.

— Нет.

— Ты еще не слышал.

— А мне и не надо. Государь велел с тобой слов не иметь, а я уже здесь дольше стою, чем следует. Богдан узнает, что я еще и советы твои понес, оба крайними будем.

— Я лекарям не указываю. Скажи только про чашу.

— Про какую еще чашу?

— Царевич выпил после осмотра. Пока лекарь раной занимался, питье уже приготовили. Потом Иван Иванович сразу воды попросил. Если сейчас хуже, пусть хотя бы того же больше не дают, пока не разберутся.

Матвей тяжело посмотрел на меня.

— Ты конями занимался, Арсений.

— Занимался.

— Вот и оставь царевичей лекарям.

Я едва не ответил, что с животным после неизвестного средства поступил бы точно так же: наблюдал и не повторял дозу вслепую. Пришлось промолчать. Матвей слишком хорошо знал прежнего Сухого.

— Передай Богдану. Решит он.

— А когда спросит, откуда я это взял?

— Скажешь, от меня.

— И он спросит, чего я с тобой разговаривал.

Тут возразить было нечего. Матвей взялся за дверь, потом остановился.

— Я тебе и так лишнего сказал. Сам тебя когда-то к Богдану притащил, потому и пришел. Еще раз меня за собой потянешь — отрекусь, понял?

— Понял.

Он приоткрыл дверь и прислушался к коридору.

— Матвей.

Тот недовольно обернулся.

— Что еще?

— Если ему хуже станет, скажи мне.

— Совсем разум потерял?

— Скажи.

Матвей сжал губы и вышел.

Снаружи задвинули засов.

От автора:

Не забывайте кормить музу автора, нажимая на такой значок:

❤

И да, количество «сердечек» влияет на появление внеочередной проды и вероятность расширения трилогии на большее количество томов)))

Глава 6

Ноябрь 1581 года

Я поправлял край повязки на левой руке, когда снаружи послышались шаги. Следом прошел еще кто-то, по легкой поступи и звону посуды я решил, что служанка, а затем знакомый женский голос потребовал Матвея.

— Открой малость. Я к Сухому.

— Аксинья Лукьяновна, ступай обратно. К нему никого не велено.

— Вижу, служба тебе разуму не прибавила. Я ведь не в пляс его звать пришла.

— Мне Богдан Яковлевич велел не пущать никого.

— Воду тоже нельзя?

Матвей что-то буркнул, и я невольно улыбнулся. Женщину за дверью Сухой знал хорошо. Я «вспомнил» двор с лошадьми у коновязи и ее поставленный голос, которым она могла погнать девку за бельем или заставить служилого не мешаться под ногами.

Аксинья Лукьяновна. Заодно вспомнилась еще одна занятная мелочь: Матвей рядом с ней почему-то всегда становился мямлей. То седло сам подаст, хотя рядом конюший, то за водой вызовется, то в разговор влезет, когда его никто не спрашивал.

За дверью это подтвердилось.

— Давай сюда, — проворчал Матвей. — Я сам передам.

— Еще чего. Полотно уронишь, станет грязным, потом скажешь, так и было.

— Не уроню.

— Сперва руки покажи.

Снаружи засмеялась девушка, пришедшая с Аксиньей. Матвей велел ей молчать, сдвинул засов и приоткрыл дверь. Сам же загородил проход плечом.

За ним стояла Аксинья.

Ух ты! Теперь ясно почему Сухой ее запомнил. Лет тридцать, высокая, крепкая, с густыми каштановыми волосами, которые она собрала под темным платком. Несколько прядей выбились у виска. Кожа светлая, брови темные, а совсем рядом с верхней губой — маленькая родинка, на которой невольно задерживался взгляд. Я поймал какое-то знакомое ощущение. Сухой смотрел туда же не раз.

Пришлось перевести глаза на Матвея. Тот расправил кафтан и чуть приосанился, красуется.

Ага. Значит, родинка не одному Арсению нравилась.

Аксинья заметила мой взгляд.

— Живой, стало быть.

— Пока да.

— И не скажешь, что ума прибавилось.

Говорила она грубовато и с насмешкой. Видать, давно знакомы. Матвей повернулся к ней:

— Давай вещи. И все. Государев приказ я ради вашей болтовни ломать не стану.

О, ревнует? Я сдержал ухмылку.

Она передала ему небольшой кувшин, хлеб и свернутое полотно. Девушка за ее спиной держала второй узелок и старалась заглянуть через Матвеево плечо. Аксинья велела ей отойти подальше.

— Воды теплой принесла, — сказала она мне. — Полотно чистое. Государыня велела руку обмыть. — Чуть тише она добавила, — А хлеб мой, у нее про хлеб речи не было.

Какая забота, однако. Матвей по одному передал вещи. Он мне не позволил близко подойти: выставил ладонь и дождался, пока я отступлю на шаг, прежде чем положить сверток на край лавки.

— Вот так и стой.

— Я уже понял, что дружба наша переживает тяжелые времена.

— А неча друзей подводить…

Аксинья перевела взгляд с него на меня и увидела перевязь.

— Это кто тебе устроил?

— Сам.

Она подошла чуть ближе к двери.

— Покажи.

Я приподнял предплечье. Аксинья внимательно осмотрела повязку, потом мои пальцы.

— Крепко стянул?

— В меру. Если пережать, будет хуже.

— Откуда знаешь?

Уж слишком быстро она спросила. Матвей тоже посмотрел на меня. Эх, Арс, стоит следить за языком.

— У коней ноги видел. И разбитые, и распухшие.

Аксинья пожала плечом и фыркнула.

— Ну да, коней ты и прежде больше людей любил.

Не понял. Это уже ревность, но с ее стороны? Как тут сложно, однако. Только любовных треугольников мне тут не хватало, хотя девушка была в моем вкусе.

— Кони не задают вопросы, оттого и нравятся мне.

— Потому что говорить не умеют.

Матвей кашлянул, напоминая о себе и царском приказе.

— Все. Передали — ступайте.

Аксинья собиралась повернуться, потом взглянула на мою руку еще раз.

— Елена Ивановна спрашивала, сильно тебя государь задел.

— Рука цела. Пальцы двигаются.

— Так и передать?

— Скажи, что переживу.

Она помолчала.

— Хорошо бы и ей эту ночь спокойно пережить.

Я насторожился.

— Что с ней?

Матвей недовольно выдохнул:

— Арсений…

Аксинья тоже посмотрела на него, после чего ответила сама:

— Захворала. Живот тянет. То отпустит, то опять прихватит. Девки вокруг нее бегают, бабку-повитуху зовут.

Я подошел ближе на полшага, Матвей сразу положил руку на дверь, и пришлось остановиться.

— Кровь была?

Аксинья нахмурилась.

— Какая еще кровь?

— У Елены.

— Нет.

— А ребенка чувствует?

Она смотрела на меня сердито. Во странная. Сама же начала про Елену говорит, а теперь сердится. Или провоцировала?

— Ты чего это спрашиваешь?

— Так чувствует или нет?

— Говорила, шевелится.

Можно выдыхать.

— А боль усиливается?

— Я ей в живот не залезала. — Аксинья начинала злиться, но при этом стояла и отвечала, будто она обязана была это делать. — Жалуется временами. Потом отпускает.

— Много ходит?

— А тебе с чего такая забота о бабьих делах?

Спрашивала она по делу. Я посмотрел на Матвея. Тот внимательно слушал, и по его лицу ясно, что еще несколько странных вопросов и Бельский узнает об этом. С другой сторон, я же должен знать, что не зря рисковал жизнью и смог все-таки спасти ребенка Рюриковичей.

— Бабьих дел я не знаю, — сказал я. — Со скотиной видел похожее. После удара жеребую кобылу по двору гонять никто не станет. Со стельной коровой то же самое.

Аксинья прищурилась.

— Елену рядом с коровой поставил?

— Я про живот, Аксинья. Если тянет, пусть лежит и греется. Воду давайте, следите за кровью. Если боль станет сильнее или ребенок долго совсем не даст о себе знать — зовите повитух.

— Сам, стало быть, не полезешь?

— Куда? Я людей не лечу.

Матвей отвел глаза, скрывая то ли усмешку. Аксинья продолжала смотреть на меня. Родинка у губы делала ее лицо заметнее, особенно сейчас, когда она поджала губы и пыталась решить, что делать со сведениями Сухого.

— Раньше от тебя таких речей не было.

— Так раньше государь меня посохом не бил, — я хмыкнул.

— И что? От того в бабки произведен?

— Нет. Просто знаю, что беременной после удара покой полезнее беготни.

Она медленно провела пальцем по краю платка и повернулась к Матвею.

— Слышал?

— Я все слышал. Уже жалею.

— А я передам.

Матвей сразу помрачнел.

— Меня в ваши женские дела не впутывай.

— Тебя туда никто и не зовет.

Он покосился на нее, и я опять заметил «плотнический» взгляд. Матвей мог сколько угодно ворчать, но не спешил прогонять Аксинью.

Самое неприятное — мне тоже хотелось, чтобы она еще постояла. Вот только я пока не понимал, кому именно она нравилась сильнее: мне или человеку, чье тело я носил. Глупость какая, меня могут казнить, а я не головой думаю, а другим местом.

Аксинья забрала у девушки пустую корзинку и уже отошла от двери, когда вспомнила еще что-то.

— Раз уж ты в лекари подался, то знай, что царевичу хуже стало. Лежит и все спрашивает, что с ним.

Матвей сразу оборвал:

— Хватит.

Аксинья и сама поняла, что сказала лишнее. Она посмотрела на меня, потом на караульного и ушла вместе с девушкой. Матвей дождался, пока их шаги стихнут, закрыл дверь и вернул засов на место.

Я остался у лавки с теплой водой и чистым полотном. Да, попал…

Почти час я сидел не притронувшись ни к чему, переваривал сведения.

Я отвлекся на голоса. Аксинья вернулась. Она заговорила с Матвеем, и судя по его ответу, второй раз он не собирается уступать.

— Нет, Аксинья Лукьяновна. Ступай обратно. В прошлый раз я и так лишнего дозволил.

— Я от Елены Ивановны.

— Аксинья… Сухого велено держать одного и речей с ним не иметь.

— Мне спросить надо.

— Через меня спрашивай.

Она что-то ответила, я не разобрал. Матвей снова отказал, чуть менее уверенно. Потом Аксинья заговорила совсем иначе. Голос стал мягче, спокойнее, без привычной колкости. Вот вертихвостка, охмуряет бедолагу, а тот и плывет.

— Матвей, ну сам подумай. Я тебе беды хочу? Два слова скажу при тебе и уйду. Елена Ивановна сама велела. Коли после спросят, я скажу, что сама настояла.

Матвей долго молчал. И мне почему-то стало любопытно, как близко она к нему сейчас стоит. Через несколько секунд я разозлился на себя. Царевичу, возможно, становилось хуже, я сидел под замком, а мозг заняться глупостями.

Прекрасно, Арс. Только ревности мне тут не хватало. Причем оставался вопрос, чьей именно. Матвей наконец сдвинул засов и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы я видел половину его лица и Аксинью за плечом.

— Быстро, — сказал он. — Я слышу каждое слово.

Аксинья тут же вернулась к обычному тону:

— Слушай, это полезно.

Матвей посмотрел на нее с обидой. Я едва удержался от усмешки. Значит, мягкий голос предназначался для служебной необходимости. Аксинья встретилась со мной глазами. Каштановые волосы опять выбились у виска, родинка вновь притянула внимание. Я заставил себя смотреть выше.

— Елена Ивановна велела узнать, что ты скажешь про царевича.

Даже так? Интересный заход. Это я так в ее глазах возвысился?

Матвей кашлянул возле двери, напоминая, что время идет.

Аксинья продолжила:

— Девки там теперь про тебя всякое несут. Одна сказала, Господь тебя вразумил. Другая, что поставил в тот час сохранить Елену Ивановну и царевича.

Я поморщился. Только бы эти слухи не разлетелись по двору.

— Только этого мне и не хватало.

— Чего?

— Чтобы меня святым сделали.

Она хмыкнула.

— Плохой из тебя святой. — Аксинья чуть смягчилась, потом снова стала серьезной. — Елена Ивановна такого не говорит. Только сама видела, что ты за нее полез, потом мужа ее прикрыл. Считает, что раз Господь допустил тебе там оказаться, спросить твоего слова можно.

Вот как так получается, что вроде думаешь, что все плохо, а оказывается, что может быть еще хуже. При Иване Васильевиче подобная известность могла выйти боком.

— Что с царевичем?

Аксинья ответила:

— Людей узнает, говорит нормально. Рвало. Воды просит. Живот схватывает. И во рту с горлом жжет.

Я нахмурился. Рвота после удара по голове меня тревожила и раньше. Жажда тоже сама по себе мало что доказывала. А жжение во рту…

— А жжет после питья?

— Елене сказал, что так, да.

— Сразу начало или позже?

— Не знаю. Она спрашивала, отчего он воду просит, он и ответил.

— Живот до питья болел?

Аксинья раздраженно повела плечом.

— Арсений, я ему живот не смотрела. Что знала, то сказала.

Логично. Аксинья не лекарский журнал и не дежурная медсестра. С нее хватало и того, что принесла сведения.

— А еще того же состава давали?

— Пока нет, насколько знаю.

— Тогда передай Елене: если принесут, пусть муж второй раз не пьет, пока лекарь не скажет, что там.

Аксинья подняла брови.

— Думаешь, от него худо?

— Думаю, что рвота бывает после такого удара. Жажда тоже бывает по разным причинам. А вот если после питья жжет рот и сводит живот, я бы задумался, да человека не поил бы непонятными вещами.

Матвей посмотрел на меня.

— Ты теперь людей лечишь?

Я развел правой рукой. Да, прокол. Видать, Сухой выполнил годовую норму общения за последние два часа.

— Докатился. Ветеринар лечит людей.

Оба уставились на меня. Я это вслух сказал?

— Хм… такое дело, — поправился я. — Скотину если после лекарства рвет и брюхо крутит, второй ковш не наливают.

Матвей медленно покачал головой. Хорошо. Значит, лишнего я хотя бы сейчас не сказал. Аксинья внимательно смотрела.

— Что-то еще передать?

— Если чашу после первого питья не вымыли, пусть оставят.

— Зачем?

— Хочу увидеть, что на дне осталось.

— Ты по донышку узнаешь лекарство?

— Нет. Может, вообще ничего не узнаю. Вот только если все выбросят, тогда точно ничего не узнаю.

Она задумчиво повела головой. Кажется, Сухой совсем не похож на сухого.

— Ладно.

— И сосуд, откуда наливали, хорошо бы тоже не трогать.

— Еще что-нибудь? Может, лекарскую палату тебе сюда принести?

— В дверь не поместиться, — огрызнулся я.

Аксинья фыркнула. Матвей посмотрел на меня с явным раздражением:

— Весело тебе?

— Ага, особенно руке.

Аксинья задержалась у двери.

— Чудной ты нынче, Арсений.

— Это все посох.

— Ага, это посох тебе язык развязал?

— Посох… поруб… Когда думаешь, оставят ли голову на плечах, язык сам развязывается.

Она покосилась на Матвея, потом снова на меня. Аксинья хорошо знала прежнего Сухого и сейчас пыталась примерить мои слова к человеку, которого помнила. Я не стал придумывать длинную историю.

— Конями я занимался?

— Занимался.

— Раны видел?

— Видел.

— Живот у них крутило?

— И не раз.

— Ну так чего тебе еще надо…

Аксинья устало качнула головой.

— Дурной.

— Есть немного.

Аксинья уже собиралась уходить, когда я позвал ее.

— Скажи Елене еще одно. Про мои догадки лучше никому не говорить. Чашу пусть отложат.

Аксинья посмотрела на меня еще несколько секунд.

— Передам как сказал.

Матвей взялся прикрыть дверь. Перед тем как щель исчезла, я снова увидел маленькую родинку возле губы Аксиньи. Она поймала мой взгляд и неожиданно чуть улыбнулась.

Матвей это заметил. С этим тоже придется разбираться потом, если вообще переживу нынешний день. Матвей закрыл дверь и вернул засов. Он проводил Аксинью, потом вернулся на место.

Я сел на лавку. Все зависело от того, успеет ли Аксинья передать мои слова раньше возможных отравителей. Эту версию я не мог исключать.

После ухода Аксиньи я успел промыть руку и поправить перевязь. У поруба опять появились люди. Матвей заговорил почтительнее, и через несколько слов я разобрал:

— Государь царевич…

Я поднялся с лавки. Что-то я популярный нынче. Матвей заглянул внутрь, велел мне отойти к стене и шире открыл дверь. Рядом с ним стоял человек Бельского, знакомый по царским покоям. За ним появился Иван Иванович.

Шел сам, не похож на того, каким описывала его Аксинья. Правда двигался он медленнее, губы пересохли, под глазами легли тени. Сделав пару шагов, он прижал ладонь к животу, переждал и только потом выпрямился.

Глаза оставались ясными, это успокаивало.

— Сухой.

Я поклонился насколько позволяла рука. Царевич осмотрел лавку, кувшин и мою перевязь.

— Устроился.

— Насколько дали.

Матвей остался у двери. Человек Бельского встал рядом с ним. Иван Иванович подошел ближе.

— Елена сказала, ты расспрашивал ее про живот.

— Было.

— Аксинья передала, что ты велел мне больше того питья не брать.

— Просил, да.

— С каких пор ты лекарским людям указываешь?

Я ждал вопроса про чашу или рану, а Ивану важнее было понять, что произошло с самим Сухим.

— Никому я не указываю. Да и лекарем не стал.

— Тогда откуда забота? Я тебя помню. Богдан однажды привез человека после расспроса, ты его держал. У того лицо в крови было, и тебя это мало тревожило. А тут смотри ж…

Сухой помнил ту комнату.

— Я… много чего делал по приказу Богдана Яковлевича.

— Делал и молчал. Нынче жену мою бережешь. Меня защитил. И от питья отговариваешь…

— С конями давно я возился.

Я осекся. Вот ведь глупая ветеринарская привычка сравнивать все с ивотными. Тут не тот век, Арс.

Иван прищурился.

— Я тебе теперь конь?

— Нет.

Матвей у двери кашлянул в кулак. У Ивана дрогнул уголок рта.

— Разговорился ты, Сухой.

— День такой. Необычный.

А что еще говорить? Не приученный я с Рюриковичами общаться.

Он посмотрел на мою руку.

— Ладно. Что скажешь, сторониться мне лекарей этих?

Я решил все же расспросить царевича. А что он мне сделает? Ме терять нечего, а я хотя бы буду знать, что все не зря.

— Сознание теряли?

— Нет.

— Сразу мутило?

— Нет.

— В глазах двоилось?

— Тоже нет.

Человек Бельского недовольно спросил:

— К чему ведешь?

— Удар по голове всегда опасен. Только большую часть посоха приняла моя рука, да покров. После удара Иван Иванович стоял, говорил и живот у него тогда не болел.

Царевич снова прижал ладонь к боку.

— А сейчас болит.

— Когда это началось?

— После питья. Сначала горечь была, потом во рту жечь начало. Живот позже прихватило, уже у Елены вырвало.

Это совпадало со словами Аксиньи.

— Такое питье раньше принимали?

— Не припомню.

— А прежде чем вас пользуют?

Иван посмотрел озадаченно.

— Тебе зачем?

— Хочу понять.

Он помолчал, прошел вдоль стены и на обратном пути потер голень.

— Нога болит?

— Давно. Ломит.

Иван несколько секунд смотрел на меня.

— Есть у меня хворь. Давно.

— Какая?

Он покосился на свидетелей и нехотя ответил:

— Френчь.

Я не понял это слово.

— Что?

— Французская хворь. Лекарские люди давно пользуют.

А, сифилис, что ли? Ветеринарный диплом меня не делал венерологом. Про родственные трепонемы я что-то знал по институту.

— Чем лечат?

— Живым серебром. Натирают, дымом пользуют. Прежде пить давали.

Ртуть, значит. Да, с ртутью все понятнее. Тяжелый металл оставался тяжелым металлом в любом веке.

— Десны после лечения болят?

— Бывает.

— Слюны много?

— Бывает. Лекари говорят, это от хвори.

Так тоже могло быть. Человек Бельского слушал внимательно. Иван буркнул:

— Теперь довольно?

— Про вашу френчь я ничего не скажу. Живое серебро мне понятнее. Долго им пользоваться опасно.

— Лекарские люди меру знают.

— Хорошо, если знают. Я пытаюсь понять, отчего вам худо именно сегодня. Старая хворь была раньше, живым серебром вас пользовали раньше. После удара болел висок. Живот прихватило после чаши.

Иван медленно потер бок. Он спросил, зачем я велел оставить первую чашу.

— Посмотреть, что на дне. Может, запах что-нибудь даст. Скорее всего, ничего. Выбросить все равно успеют.

— Что ты хочешь за эту заботу?

О, стадия торговли началась? При дворе за такие старания редко довольствуются благодарностью.

— Сейчас хочу остаться живым.

— А после?

— Дожить бы до этого «после». Тогда и подумаю.

Царевич хмыкнул.

— На Сухого похоже.

Иван устало провел пальцами по повязке.

— Все равно чудной ты стал.

До конца он мне не поверил.

— Раз уж про раны столько знаешь, глянь.

Иван повернул голову к свету. Я подошел ближе, Матвей сразу выставил ладонь.

— Тут стой. Из поруба тебя никто не выпускал.

— Света мало.

Царевич велел принести свечу. Через минуту пришла Аксинья с подсвечником. Матвей при ее появлении снова расправил плечи. Аксинья подняла свечу возле виска. Родинка у губы на миг отвлекла, потом я занялся раной.

Рассечение выглядело терпимо: длинное, неглубокое, края уже подсохли. Кожа вокруг покраснела там, где оставалась серая мазь.

— Здесь жжет?

— Да.

По цвету было бессмысленно гадать о составе.

— Сам порез терпимый. Лекарство кожу дерет. Я бы смыл чистой водой и прикрыл чистым полотном.

Он задумчиво кивнул.

— Рот покажите, — сказал я.

— Зачем?

— После питья язык и горло жгло же.

— Смотри уж, коневал…

Аксинья тихо сказала:

— С конями он всегда ладил.

Иван открыл рот. Слизистая была раздражена, десны местами красные, воспалены. Причину по этому не назовешь.

В этот момент царевича скрутило и он ухватился за косяк.

Глава 7

Матвей подхватил его под плечо. Помощник дернулся к ним.

Человек Бельского велел позвать лекаря. Пожилой мужчина появился быстро, подошел к Ивану. Я всматривался в него, но тот никак не походил на какого-то злодея. Царевича увели. Аксинья стрельнула глазками и ушла, виляя юбками.

Ладно, допустим все же, что лекарь отравитель, хотя и не похож. Не сам же он затеял такое дело? Кому это выгодно? Кто там был на очереди за престолом.

Борис Годунов? Да вроде бы нет, рано ему появляться. После смерти Ивана наследником станет Федор, муж Ирины Годуновой. Потом на престоле окажется сам Борис. В принципе, удобная цепочка.

Если Борис действительно затеял убрать царевича, то нужно больше улик.

Тьфу, в детектива я не нанимался. Я ветеринар. Могу лошадь вылечить, а мне тут царевичей и царевн подсовывают.

Я сел на лавку. С Годуновым все оставалось мутно. Выгода у него имелась, и именно это мешало. Зная будущую историю, я легко мог принять любую мелочь за доказательство.

Матвей снаружи кашлянул.

— Арсений.

— Чего?

— Аксинья передала: Елена Ивановна уснула. Живот почти отпустил. Ивану Ивановичу тоже лучше.

— Хорошо.

Он помолчал.

— И чего ты на нее все смотришь?

— Матвей, мне поутру голову с плеч могут снести, чего волнуешься?

Он поворчал и отошел.

Я устроил больную руку на груди. Со старой хворью Ивана я ничего сделать не мог. Если френчь и вправду означала сифилис, лечить ее было нечем. Можно перестать давать ему вредные лекарства. Из-за отсутствия антибиотиков надо выбирать между медленным разрушением организма сифилисом и высоким риском смертельного отравления ртутью.

Не повело все же Ивану. История странная, все вдруг перестало противоречить друг другу. Удар действительно был. Френчь тоже существовала, ртутью Ивана лечили. И высока вероятность того, что еще и травили.

Через несколько минут Матвей сообщил, что первую чашу нашли. Ее успели вымыть, в трещине на дне все же что-то осталось. Яков Михайлович забрал ее себе.

Лекарей расспрашивают.

Я лег на лавку. Спать все равно не получилось бы. Где-то за несколькими стенами лежал человек, который по известной мне истории должен был вскоре умереть.

И причин для этой смерти слишком много. Удар видели все. Старую болезнь знали лекари. Живое серебро Иван получал давно. Еще и ядом небось травят.

Я понятия не имел, что именно подсыпали царевичу. По осадку вещество не определить… До настоящей токсикологии здесь не хватало примерно всего, начиная с посуды и заканчивая лабораторией.

В двадцать первом веке я бы отправил кровь на анализ и узнал бы все. Заодно проверил бы почки, потому что после многократной рвоты и сильной жажды они начинали интересовать меня не меньше живота.

Я потёр здоровой рукой подбородок. Узнать вещество по боли в животе и жажде невозможно. Тем более Иван одновременно получил травму головы и годами терпел «лечение».

Если Иван удержит воду, шанс есть. Если рвота станет реже, ещё лучше. Если Иван начнёт путаться или одна сторона тела заметно ослабеет, придётся больше думать о голове.

Противоядия у меня не было. Промывать желудок человеку, которого уже рвёт после удара в висок, я бы не рискнул. Вызывать рвоту дополнительно тоже. Активированный уголь в кармане не завалялся.

За дверью кто-то торопливо подошёл. Матвей спросил имя, получил ответ и сразу выругался.

— Что там? — спросил я.

Он не сразу отозвался.

— Царевичу стало худо.

Я встал.

— Насколько?

— Игнат от покоев прибегал. Говорит, снова вырвало. Слаб совсем.

— Воду держит?

— Пьёт по малости. Иногда остаётся, иногда обратно идёт.

— Сознание?

— Арсений, я здесь стою. Сам его не видел.

Матвей приоткрыл дверь и остался снаружи. Я сел на край лавки, подальше от порога.

— У покоев лекарские люди сцепились, — продолжил он. — Их как раз допрашивали, когда царевичу хуже стало. Один что-то дать хочет, Яков Михайлович запрещает, всех, кто к питью прикасался, расспрашивают.

Матвей прикрыл дверь чуть сильнее, оставив щель.

— Наши всё равно на посох грешат.

Спорить с этим было трудно. Удар состоялся при свидетелях, через день все узнают, что отец ударил сына, сын слёг.

— После удара головой рвать может, — сказал я. — Так что совсем отбрасывать его нельзя.

— Вот.

Он вдруг понизил голос:

— На женской половине другое пошло. Девки опять про Божий знак говорят.

Я прикрыл глаза. Прохоодной двор какой-то. И откуда он все это знает?

— Передай им, для знамения пусть найдут кого поприличнее.

Матвей перекрестился.

— Ты бы с такими словами осторожней.

Я вздохнул. Матвей уже хотел запереть дверь, когда я спросил:

— Надеюсь, кровь царевичу пускать не собираются?

Он нахмурился.

— А надо?

— В таком состоянии могут и предложить.

— Лекари кровь пускают, когда человеку худо.

— Знаю.

— Тогда чего?

— Его рвёт, он мало пьёт и слабеет. Если сейчас ещё крови выпустить, лучше ему может и не стать.

Матвей сильнее нахмурился.

— Ты опять лекарей учишь.

— Я прошу передать Бельскому, если речь зайдёт. Пусть сам решает.

Матвей провёл ладонью по бороде.

— Ты раньше с людьми так не возился.

Я сдержал смешок.

— Видать, раньше государева сына у меня на глазах не убивали.

Матвей поскрёб ногтем косяк.

— И то верно.

Матвей покачал головой и запер меня.

Я вернулся на лавку и снова принялся ждать.

Что удивительно, я сумел уснуть. Видимо, стресс взял свое, да и организм все же не железный. Снился какой-то бред, что-то про опричников, судя по общему фону. Если это были воспоминания Арсения, то теперь понятно чего он все время молчал. С таким жутким прошлым, лучше помалкивать, чтобы ненароком не сказать лишнего.

Меня разбудил звук, в коридоре опять заторопились.

Матвей спросил:

— Кто?

Ему тихо ответили. Через секунду он отодвинул засов.

— Богдан Яковлевич.

Я поднялся. Бельский вошёл один. Матвей хотел остаться у двери, только Богдан остановил его взглядом.

— Стой снаружи.

Матвей закрыл за ним. Бельский выглядел хуже, чем несколько часов назад. Кафтан сидел как надо, пояс затянут как обычно, только усталость не прячешь. Сначала осмотрел мою перевязь, потом сел на край лавки.

— Хорошо устроился, Сухой. Караульный твой друг, Аксинья ходит, государева невестка спрашивает совета, царевич сам пришёл. Полезно государю было тебя посохом отходить, видимо.

— Второй раз пробовать не хочу.

Он смотрел на меня несколько секунд. Я его понимаю. Живешь годами бок о бок с человеком и в один прекрасный день он меняется, будто подменили. Радовало, что мы сейчас не в Европе, там за подобное могли сжечь. Хотя, тут тоже могли не церемонится, голову с плеч и всего-то делов.

— Лекарей расспросили.

Значит, Бельский пришёл за этим.

— Что сказали?

— Помощник его сознался. Какой-то человек встретил его во дворе, назвал имя, дал чудодейственное снадобье от хвори царевича. Обещал излечение, даже наживился на нем, правда обещал навестить после того как царевич выздоровеет — так был уверен в своем снадобье. А помощник-то чего — метит стать лекарем, послушался. Потом выяснилось, что видел он его раньше два раза.

— Где?

— Один раз в сенях, второй во дворе среди людей.

Бельский провёл пальцем по краю пояса.

— Государь хочет закончить дело. Кто-то же должен быть виноват. Ты подходишь.

Я вскинул бровь. Не удивлен.

— Быстро.

— Иван помрёт — Фёдор к престолу ближе. Дитя Елены Ивановны ещё родиться должно. Так что не волнуйся, Государь среди федорова окружения думает заговорщиков изыскать.

Я помолчал. Не сильно отлегло, конечно.

Бельский посмотрел на мою руку.

— Теперь про царевича. Что ты ему можешь сделать?

О как. Меня в лекари назначить собрались?

— А что с ним сейчас?

— Рвало. Воду пьёт по малости. Живот режет приступами, слабость усилилась. Говорит нормально.

Я вкратце расспросил о его состоянии, чтобы понимать масштаб проблемы. Честно говоря, даже не знаю чем помочь. Вылечить не реально, отсрочить его смерть — возможно. Но для этого мне нужна свобода. А Грозный явно не намерен мне ее давать.

Я вкратце объяснил ситуацию, Бельский помрачнел.

— Значит, помочь не можешь.

— Могу попробовать удержать его от худшего. Не давать его травить, живое серебро убрать. Часто и понемногу давать воду. Если вырвет лёжа, повернуть на бок. Следить отдельно за сознанием.

— И всё?

— Пока да.

— Мало.

— Мне тоже не нравится.

Он встал, прошёл до двери и вернулся.

— Френчь его сюда относится?

— Болезнь у него старая, ломота в ногах тоже. Живым серебром его пользуют давно. Это могло ослабить организм.

— Чудно ты вещаешь, Сухой.

Да я знаю, что уже напортачил, но что делать — жить-то хочется. А еще хочется, чтобы мои с виду безрассудные поступки не были напрасными.

У Бельского дрогнул уголок губ.

— Иван Иванович считает тебя дерзким коновалом.

— Это должность. Может назначат им? А то жить охота.

— Сухой.

— Ладно, молчу.

Бельский покачал головой. Что-то пробормотал, что раньше, когда я был молчаливым, был лучше.

В проходе кто-то быстро подошёл. Матвей спросил имя и тут же впустил человека ближе.

— Богдан Яковлевич!

Бельский поднялся.

— Что?

— Царевичу опять худо. Слаб совсем. Яков Михайлович просит вас скорее. И…Государь при нём.

Бельский направился к двери и вышел. Матвей снова меня закрыл.

Я остался один. Через несколько минут люди разошлись, только вдали ещё кто-то торопливо ходил по коридору.

Если это мышьяк, положение могло стать серьёзным очень быстро. Если другой яд — тоже. Я поймал себя на попытке перебрать в голове таблицу симптомов из института и сразу прекратил. Горечь и жжение встречались при разных отравлениях. Рвота тем более. Без анализа это угадайка.

Рассветало. Я находился в полудреме, когда в проходе снова появились люди. Матвей сразу отступил.

Ко мне вошел слуга и сообщил:

— Государь велел вывести Сухого из поруба и привести к сыну. Под охраной.

Мне нацепили цепи на руки и мы вышли из поруба. После нескольких часов в тесной каменной коробке в коридоре было просторно. Люди у стен расступались, разглядывали меня и цепь. Кто-то уже знал, куда ведут Сухого, потому что один служилый перекрестился.

До царских покоев оставалось совсем немного, когда навстречу выбежал еще один человекчеловек.

Матвей и еще один конвоир остановился.

— Что ещё?

— Государь велел скорее.

Мы двинулись дальше.

Служилый держал цепь почти у самого железного кольца. На правом запястье металл натер кожу, левую руку приходилось беречь в перевязи. После нескольких часов в порубе ноги затекли, поэтому первые ступени я прошел осторожно, стараясь не споткнуться и не доставить конвою лишнего удовольствия.

В прошлый раз меня вели сюда ночью. Тогда Александровская слобода запомнилась обрывками: огонь факелов, темные переходы, тяжелые двери, чьи-то лица. Теперь занимался ноябрьский рассвет, и впервые можно было понять, куда именно я угодил.

У крыльца дыхнуло холодомд. Ночью подморозило. На вытоптанной земле затвердели края колеи, мелкие лужи покрылись тонким льдом, а посередине двора сапоги продавливали грязь. С крыш свисали мокрые сосульки длиной в палец.

Люди уже топили печи. Над деревянными кровлями поднимался дым, местами его сыростью прижимало к крышам. За высокими срубами виднелись каменные постройки государева двора, а дальше над всем хозяйством поднимались главы храмов. В потемках я представлял слободу чуть меньше. Вокруг царских покоев кормится, служит и работает целый маленький город.

Конвоир потянул цепь. Пришлось идти.

Справа тянулся ряд деревянных служб. Под тесовыми навесами мужики разбирали привезенные дрова, складывая поленья в высокие клетки. Возле другого строения двое перекатывали бочки. Приказчик в длинном кафтане стоял рядом с дощечкой и что-то считал, криво поглядывая на каждую бочку.

Люди не сразу меня замечали. Потом один поднимал голову, шептал соседу, и уже через несколько шагов на цепь глазели все.

Старуха с корзиной остановилась возле стены и перекрестилась.

— Тот самый, — донеслось вслед.

Другой голос ответил:

— Колдун, говорят.

Возле поленницы кто-то тихо возразил:

— Какой колдун? Царевича спас.

Да уж, Арс, весело тут, однако.

За ночь двор придумал мне несколько биографий. В одной я травил государева сына, в другой спасал его по Божьему промыслу.

Матвей шел сзади и после очередного шепота буркнул:

— Не слушай.

Я и сам собирался, потому что впереди вывели лошадей.

Вот тут двор на несколько секунд перестал меня занимать.

Из широких ворот конюшенного двора конюший вывел гнедого мерина. Конь шел по подмерзшей земле, высоко ставил передние ноги и недовольно фыркал. Шерсть на груди еще хранила следы ночной влаги, под брюхом налипла солома. Следом вели серую кобылу под попоной. У нее с дыханием выходил густой пар, на ноздрях выступала влага.

Я невольно сбавил шаг. Гнедой берег левую заднюю, совсем немного. Обычный человек и не обратил бы внимания. На твердом месте конь ставил копыто нормально, а при повороте переносил чуть быстрее.

Конюший тоже заметил, остановил мерина, наклонился, провел ладонью по путу и поднял ногу.

Толковый мужик. Он расчистил копыто деревянным крючком, ощупал стрелку, потом посмотрел выше. Работал он уверенно. Я даже задержался, пока служилый опять не дернул цепь.

— Чего?

— Да конь хромает.

Он посмотрел туда.

— И что?

Матвей сзади усмехнулся:

— Вот теперь ты на себя похож.

Я промолчал.

Возле конюшен пахло сеном и навозом. Этот запах оказался первым за все время, что напомнил прежнюю жизнь чем-то нормальным. В денниках XXI века пахло почти так же, только вместо дыма от печей добавлялась химия для обработки и машинное масло.

У открытых ворот двое мальчишек тащили корзины с овсом. Один поставил свою на землю и полез ладонью внутрь. Я машинально оценил зерно. На вид чистое, сухое. Хороший корм. Рядом под навесом лежали охапки сена, и вот там один край мне уже не понравился: потемневший, слипшийся.

Если такое пролежит еще неделю в сырости, начнутся проблемы.

Хотелось подойти, растереть сено пальцами, понюхать. Вместо этого на руке висела цепь. Очень удачно сменил работу.

Дальше находилась псарня. Сперва собак выдал запах мокрой шерсти, затем из-за плетня показался псарь в овчинной шапке. Он вел на сворке двух длинноногих крупных псов. Одна собака рвалась вперед, вторая ленилась.

Арсений прежний, похоже, тоже понимал в собаках меньше, чем в конях. У первого пса на ухе белел старый рубец. Второму кто-то недавно промывал глаз: шерсть под веком была влажной, зато гноя не видно.

Псарь придержал их, пропуская нас.

Одна собака потянулась ко мне носом.

Служилый отогнал ее сапогом.

Я едва не сказал ему пару слов, потом вспомнил цепь. Пес тоже пережил оскорбление спокойно и потянулся к Матвею.

За псарней стояли хозяйственные клети и амбары, срубы подняли на высоких подклетах. Возле стен лежали жерди, рогожи, пустые короба. Мужики разгружали мешки с телеги; колеса за ночь примерзли к грязи, и двое сначала отбивали землю обухами топоров.

Телеги еще ходили. Настоящий санный путь, значит, будет позже.

Ноябрь здесь ощущался. Люди кутались в кафтаны, дворовые женщины прятали руки в рукава, лошади выпускали пар, а под ногами одновременно были лед и грязь.

Мы прошли мимо поваренного двора.

Там народу оказалось едва ли не больше, чем возле конюшен. На столе под навесом разделывали тушу. Один поварской человек работал ножом, второй собирал мясо в деревянные короба. Баба у двери скоблила миску песком или золой, потом долго ополаскивала водой. Рядом человек тащил чистое полотно.

С чистотой здесь все оказалось сложнее. Люди мылись. Посуду драили. Полотна меняли. Конюший после стойла сполоснул руки у кадки, прежде чем полез в мешок с овсом. Вот тебе и грязное средневековье. Я довольно хмыкнул.

Все выглядело чистым.

Возле колодца двое водоносов наполняли ведра. Один держал коромысло, второй опускал сосуд. Воду брали аккуратно, вокруг настелили доски, чтобы меньше месить грязь. Чуть дальше уже вылили помои в канаву.

Расстояние между чистой водой и грязной оказалось больше, чем я ожидал. Значит, порядок был. Просто его создавали опытом: что воняет, что портит воду, от чего люди чаще хворают. До микробов оставалось еще три века.

Я поймал себя на том, что перестал смотреть на слободу как на «грязное Средневековье».

Кто-то с рассвета кормил сотни людей. Кто-то чистил десятки стойл. Кто-то следил за зерном, мясом, дровами. Псарям надо было кормить собак, конюшне требовались сено и овес, государевым покоям — вода, свечи, белье.

А над всем этим стоял человек, способный одним словом отправить меня обратно в поруб.

Нас уже узнавали почти у каждого строения.

Возле амбара молодой парень проводил меня долгим взглядом и шепнул соседу:

— Заговорщик.

Через двадцать шагов женщина с узлом белья прижалась к стене и перекрестилась.

— Господи, сохрани царевича.

К кому относилась молитва, ко мне или к Ивану Ивановичу, не ясно.

Матвей сказал тихо:

— Еще день так походишь — песни складывать начнут.

Я нахмурился, не смешно так-то.

Чем ближе подходили к государевым хоромам, тем меньше становилось хозяйственного шума. Здесь уже не таскали навоз и не кричали на мальчишек. Служилые стояли у входов, посыльные говорили вполголоса. На ступенях кто-то заранее вытер грязь, возле двери лежала свежая солома для обуви.

Внутри было теплее. Мы прошли сени, потом еще один короткий переход. Запахи двора остались на одежде, а здесь пахло воском и лекарскими травами.

Меня ввели в огромную комнату. Тут горели свечи. Иван Иванович лежал у дальней стены, поверх рубахи его укрыли мехом. Рядом на низкой скамье сидел Иван Васильевич Грозный.

Да уж, с таким взглядом только смертников встречают. Ж-жуть…

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Коновал