Модернизм зародился как дерзкая ересь — отказ от канонов, которые казались вечными. Бодлер вывел поэзию из академических салонов на мокрые бульвары Парижа, превратив фланёра в героя, а мимолётное впечатление — в предмет искусства. За ним потянулись импрессионисты, ломавшие кисть ради света; футуристы, маршировавшие под барабанную дробь машин; сюрреалисты, рывшиеся в подсознании.

Все они делили одну судьбу: изгои, чьи картины не покупали, книги судили, концерты срывали — пока мир не сдался и не принял их ересь за классику. Питер Гэй ищет то, что связывало этих отщепенцев: не стиль, а климат — нервный, самоаналитический, враждебный буржуа. Откуда взялась эта тяга к саморазрушению и почему она пережила своих творцов — вопрос, на который отвечает не история искусства, а история людей, решивших, что искусство должно быть опасным.