С орбитальными делами было покончено, и государь пожелал спуститься на Сураж-4, в свою резиденцию. Слово «свою» здесь требовало осторожности: прежде резиденция принадлежала генерал-губернатору Борисевичу, уступившему её императору со всей широтой своей натуры, а теперь не принадлежала, в сущности, никому. Мародёры Длинного поработали над ней так же вдумчиво, как над собственными трюмами.

Челнко шёл вниз сквозь плотную облачность, и, когда она кончилась, Сураж-4 развернулся под нами целиком: рыжие поля, ниточки дорог, столица в излучине реки. Государь смотрел в иллюминатор не отрываясь — так смотрят на то, за что уже заплачено. После корабельного воздуха, прогнанного через тысячу фильтров, здешний ветер ударил в лицо запахом травы и дальнего дыма. Планета пахла живым и горелым одновременно, и оба запаха были естественными.

Выгоревшие окна смотрели на подъездную аллею чёрными провалами. Парадные двери исчезли вместе с петлями, фасад пятнала копоть, а внутри стоял запах холодной гари и того особенного разорения, когда выносят всё, что можно унести, и ломают всё, что унести нельзя. В кабинете на полу белел прямоугольник — след вынесенного стола. Больше там не осталось ничего.

Борисевич шёл по этим комнатам впереди нас, и я впервые за всё знакомство его не узнавал. Генрих Христофорович — человек, у которого шутка вшита в дыхание: он балагурит на совещаниях, под обстрелом и, подозреваю, во сне. Теперь старик молчал, и молчание его весило больше него самого, а это, при комплекции борца сумо, величина серьёзная. У лестницы он остановился, положил ладонь на разбитые перила и заговорил, не оборачиваясь:

— Я ведь всю жизнь считал, Александр Иванович: посмейся над бедой — она и отступит. — Голос был незнакомый, без единой смешинки. — А над этим не смеётся. Здесь люди жили. Мои люди. — Он обернулся; глаза у него были нехорошие. — Государь их расстрелял? Правильно сделал. Мало — вот что я вам скажу. По мне, так мало.

Я промолчал. Спорить не хотелось, соглашаться было страшно, а страшнее всего оказалось то, что в тёмном трюме моей души, куда я стараюсь лишний раз не спускаться, сидел человек, согласный с генерал-губернатором целиком и полностью.

О прилёте государя город узнал раньше любых официальных сообщений — в колониях всё важное узнают именно так. К полудню площадь перед резиденцией была полна, а люди всё прибывали: шли из столицы, ехали из окрестных поселений, несли детей на плечах. Те самые люди, по чьим домам прошлись команды Длинного. Они кричали — не лозунги, не заученное «ура», а благодарили вразнобой, своими словами, и от этой нестройности по спине шли мурашки, каких не добиться ни от одного парадного хора. Для них не существовало ни договора, ни каравана пустых кораблей, ушедшего к вратам. Для них существовал маленький государь, который прилетел, покарал и вернул отнятое. Спаситель.