Это всё отдых. Определённо отдых! Раньше я просто метался от решения одной проблемы к другой, жертвовал сном ради работы. Вот и засыпал едва голова касалась подушки, проваливаясь в сновидения. При этом уставал так, что едва только открывал глаза, как сны рассыпались разноцветными конфетти и моментально вылетали из памяти, словно их и не было.

А сейчас…

Повернул голову и взял в руку лежащий на тумбочке мобильник. Половина третьего утра. А сна ни в одном глазу.

А ведь завтра на похороны Григория ехать.

Заснул я только к половине пятого…

* * *

В этот день не было снегопада. Не было пасмурности. Небо не затягивали мрачные и тяжёлые свинцовые тучи. Нет. Похороны Григория проходили пусть и в морозную, но ясную погоду под ярким солнечным светом. В каком-то смысле это даже выглядело символично. Всю неделю погода стояла отвратная, будто сам мир грустил об ушедшем из жизни человеке.

Я приехал туда заранее. На такси. Мою крошку люди Князя забрали ещё с утра, отвезли её на эвакуаторе в одну из автомастерских, работникам которой Князь не только доверял, но и хорошо приплачивал. А я давил в душе порывы поехать вместе с ней. Просто на всякий случай, чтобы проследить, что с ней не сделают ничего плохого.

Но делать нечего. Я сам его об этом попросил. В итоге собрался. Оделся. К половине двенадцатого вызвал себе такси и поехал.

Прощание с Григорием проходило в кафедральном соборе в старом центре города. Похож на знакомый мне Исаакиевский, но отличающийся более пышной архитектурой и большей помпезностью. Впрочем, меня эти архитектурные изыски нисколько не тронули. Я и в прошлой жизни был убеждённым атеистом и никогда религией не интересовался. Верующий адвокат. Это даже звучит немного смешно.

Нет. Куда больше меня поразило то, сколь много людей пришли проводить Григория Распутина в его последний путь.

Площадь оказалась заполнена до предела — людское море, казалось, тянулось до самых фасадов, заполнив мостовую, ступени и даже крытые галереи стоящих по краю окружающей собор площади домов. Прохладный зимний воздух стоял густой, неподвижный, как будто сам город затаил дыхание.

Но больше всего меня поразили люди. Собравшиеся плечом к плечу, они так сильно отличались друг от друга. Кто в старых куртках, кто в дорогих пальто, но всех объединяло одно выражение — тихое, тяжёлое внимание. Никто не говорил громко — лишь редкое покашливание, шелест ткани и мерное позвякивание колокольчиков у стоящих на карауле вокруг собора Императорских гвардейцев. Мне вообще казалось, что над площадью вокруг храма повисла тяжёлая и мрачная тишина, сквозь которую едва слышалось тихие перешёптывания и всхлипы.