Он посмотрел на лишённого сознания Рахманова и с сожалением покачал головой.

— Это всё наша вина, Василий, — проговорил он с отвращением в голосе.

— Разумовские…

— Не вали всё на Илью! — рявкнул Григорий. — Кто бы на его месте не захотел большего⁈ А⁈ Я тебя спрашиваю, Василий! Будь ты в его шкуре и обладая такой властью, ты бы не подумал о том, чтобы самому занять императорский трон⁈

— Ты прекрасно знаешь ответ, — спокойно отозвался Уваров. — Я как минимум обдумал бы такой вариант.

Григорий лишь вздохнул.

Он понимал, какая храбрость сейчас потребовалось его другу, для того чтобы сказать это вслух. Такими словами на ветер не бросаются. Даже в шутку. Однажды произнесенные, они неминуемо начнут жить собственной жизнью и вполне могут достигнуть тех ушей, которым никогда не стоило их слышать.

— Вот именно, — наконец проговорил он, поднимаясь на ноги. — И поэтому, когда он придёт в себя…

— Если придёт, — попробовал поправить его Уваров, но Григорий отрицательно покачал головой.

— Я позабочусь о том, чтобы это случилось, Василий, — грозно произнёс он с таким выражением на лице, что Уваров поморщился.

Он ещё не забыл истории своего деда. Те самые, короткие и тихие, которые старый отец его отца рассказывал ему по вечерам. О Великой Войне.

Все мальчишки любят слушать о героических подвигах. Истории о героизме и победах. Их юные сердца жаждут прикоснуться к тому, что они считали триумфом.

Да только совсем юный Василий Уваров хорошо запомнил тихие истории старика. Помнил тот дрожащий голос, которым он описывал всю ту кровь и грязь, в которой им приходилось сражаться ради своего императора и империи. В этом не было ничего героического или возвышенного. Лишь жестокая и отвратительная правда.

Но сильнее всего в его памяти отпечаталось то, с каким ужасом Леонид Уваров, ветеран войны, вернувшийся домой с полной грудью наград за храбрость и доблесть, проявленные на поле боя, говорил о «них».

О тех, кто отнимал жизни с куда большей лёгкостью, чем спасал их. О тех, кто оказался в стократ страшнее бесконечных залпов артиллерии и жутких неуклюжих боевых машин, перемешивающих своими гусеницами влажную от крови грязь и мёртвые тела в отвратительную кашу.

Он хорошо помнил страх, с которым его дед говорил о Распутиных.

И сейчас он очень хорошо понимал своего деда.

— Григорий, мы ведь всё ещё друзья, ведь так? — спросил он негромко.

— Да, Василий, — холодным и безэмоциональным тоном ответил тот. — Мы всё ещё друзья.

Распутин повернулся и посмотрел на дрожащее под тонким одеялом тело Елены. Единственный ребёнок его единственного сына. Злобная насмешка судьбы, из-за которой эти дети должны платить за то, какой мир они все в итоге создали.