«Да, это интересно — подумал я, — но не сейчас. Давай не будем углубляться в столь седую древность — и от того, что мы уже обсуждаем, у клиента буквально голова идет кругом».
«Хорошо, Серегин, — мысленно пожала плечами энергооболочка. — Только имей в виду, что люди со временем не меняются, даже если проходят тысячелетия, а истории свойственно повторяться при каждом новом витке».
«Понятно», — ответил я, на чем наш внутренний обмен мнениями был закончен, а во внешнем мире за это время не прошло и секунды. Мистер Рузвельт над ответом на мои последние слова думал гораздо дольше.
— К сожалению, не могу вам ничего возразить, — вздохнул он, — ибо помню, как правительство моего предшественника президента Гувера танками, кавалерией и слезоточивым газом разгоняло голодные марши протеста ветеранов первой мировой войны, всего за четыре месяца до избрания меня на первый президентский срок. При этом наша свободная пресса с улюлюканьем одобряла эти акты беспримерной жестокости против невооруженных людей, в том числе женщин и детей. И, по странному совпадению, Дуглас Макартур, руководивший мероприятиями по очистке Вашингтона от протестующих, десять лет спустя оказался никудышным командующим, вдрызг продул джапам сражение за Филиппины, после чего удрал от них на торпедном катере, бросив своих солдат.
— Вы, мистер Рузвельт, — сказала товарищ Антонова, — возможно, самый человекообразный из всех американских президентов, не исключая присутствующих, а потому стоите от всей этой камарильи наособицу. Но, к сожалению, ваш гуманизм распространяется только на американских граждан англосаксонского происхождения, а натурализовавшихся в Америке японцев вы, не моргнув глазом, загнали в концлагеря, исходя не из их уровня лояльности, а только лишь из этнического происхождения.
А вот тут старине Фрэнки ответить было нечего: в его мире товарищ Сталин не депортировал ни советских немцев, ни чеченцев и ингушей, ни крымских татар, ни турок-месхетинцев, зато, рассмотрев Истинным Взглядом, выбросил во тьму внешнюю нескольких высокопоставленных иарких апологетов такой мерзкой политики.
— Могу добавить, — хмыкнул я, — что ваш министр финансов Генри Моргентау придумал такой план послевоенного переустройства Германии, что в аду ему аплодируют стоя. Я знаю, что этот тип советует вам вырубить немецкие леса, разрушить промышленность, засыпать солью поля, а население истребить или стерилизовать. Должен сказать, что за такие проявления древнееврейской мстительности я готов сжечь живьем любое количество фигурантов. Во-первых, Господь желает не смерти грешников, а их исправления, даже если это целый народ, в своей массе предавшийся во власть зла, и новый германский вождь вполне успешно справляется с этой задачей. Во-вторых, германский компонент в моей армии тоже имеется, и, согласно страшной встречной клятве, я — это они, а они — это я. Мои Верные германской национальности хотят родине своих предков мира, счастья и процветания, а не уничтожения, погрома и разорения. Посему, если вы хотите конструктивного сотрудничества, лучше вам самостоятельно придушить этого урода, пока я не прислал за ним своих специалистов по отлову любителей тухлого.