— Твои в том числе? — прищурился Роман. — Ну уж нет. Давайте сходим. А вдруг потом не получится? К тому же скоро станет слишком жарко, чтобы куда-то идти днём, и...

— Ой, ладно, уболтал, — махнул рукой Яр. — Хитрости эти твои на уровне детского сада. Мало того, что это выглядит откровенно глупо, так ты еще и обманывать собрался — кого? Нас, что ли? Не смешно даже. Хорошо, хорошо, пройдем мимо, но только я у тебя вечером коньяк отберу, потому что «скорая» сюда два часа едет, а тебе от коньяка по жаре поплохеет обязательно, к гадалке не ходи.

— Отбери, — согласился Роман. — Но давайте всё же пройдем. Я соскучился.

Ада кивнула, соглашаясь. Она тоже соскучилась, потому что во время своих одиноких прогулок по поселку место это она сознательно обходила стороной. Да, конечно, участок давно продан, дом сломан, и живут там, во вновь отстроенном доме, совершенно чужие люди, которым нет никакого дела до того, что когда-то, давным-давно, на этом участке жила красивая черноволосая девушка с серыми глазами, которую звали Аглая, и что девушку эту помнят и любят сейчас лишь три человека на всём белом свете.

— Мы стали слишком сентиментальные и старые, — проворчал недовольно Яр. — Постоянно давим эмоции. То я что-то вспомню, то Ада прицепится к кошке, то ты, Рома, решишь потыкать себе в душу ржавым гвоздиком, да? Помнится дело, я когда-то писал серию статей о наших академиках, — он усмехнулся. — Был в тот период еще относительно молод, и каждый раз с ужасом ждал, что они пустятся во время интервью в воспоминания. Они и пускались. Перебирали эти воспоминания, как рваные бусы в коробке. Никому не нужная пыльная память. А теперь я и сам не лучше. И вы не лучше.

— И никто не будет лучше, если доживет до наших лет, — покачал головой Роман. — Шире шаг, инвалидная команда. Раньше придем, раньше уйдем.

***

Возле того самого забора постояли, помолчали. Забор был совсем новый, лишь в одном углу сохранился по какой-то оплошности столб от старого штакетника. То ли рабочие, которые ставили новый забор, позабыли его вытащить, то ли что-то помешало — но Роман всегда останавливался возле этого низкого, покосившегося столбика, и клал на него ладонь, словно гладил — так человек гладит любимую старую собаку. И в этот раз Роман сделал ровно то же самое: постоял у столбика, провел по нему рукой, вздохнул. О чём он думал в этот момент? О своих двадцати пяти годах, о том, как захлопнулась в то утро дверь его мастерской, о легких шагах через двор, и каблучки, наверное, цокнули на прощанье, когда она уходила, не зная, что уходит навсегда.