— Наверное, не меньше ста тысяч, — предположил я. — Если со членами семей — так до трехсот.

— Да пусть хоть пятьсот. — отмахнулся Рябушинский. — Реально смогут воевать не больше пятидесяти тысяч. Ладно, пусть сто. Но разве для вашей армии сто тысяч — это сила? А чтобы воевать, опять-таки понадобится оружие, боеприпасы, снаряжение, а проще говоря — деньги. Но денег ни Франция, ни вся Европа битым воякам не даст. Надоело уже воевать, а помогать белой армии, если это не сулит никакой выгоды, зачем?

Вот тут я согласен. Реально, крест на белой армии союзники по Антанте поставили еще в двадцатом. Помощь Врангелю, хотя и оказывали, но за материальные ценности, а не за идею. А ведь в моей истории мы ждали и новой высадки англичан и американцев в Архангельске, и высадку десанта белых в Крыму, да и со стороны Польши какой-нибудь пакости.

— Сейчас французы озабочены тем, чтобы побольше выкачать из Германии, сообщил Рябушинский вполне очевидную вещь. — И я их прекрасно понимаю…

— А Франция не опасается, что если долго сжимать пружину, то рано или поздно она распрямиться и так ударит по рукам, что мало никому не покажется?

— Глупости, — пренебрежительно фыркнул Павел Павлович. пакости. — В Германии сейчас нет такой силы, чтобы смогла ударить кому-то по рукам. Армии нет, сырья тоже. Империя перестала существовать, к власти там придут промышленники и банкиры, которые только заработают на инфляции и на реституциях. Голодный человек будет трудиться ради копеечного жалованья, а не думать о каком-то реванше.

Эх, господин банкир и промышленник. Понимаю, что бизнесмен из тебя крутой, а вот как политик ты ни к черту не годишься. Как раз голодные люди и начинают думать о реванше, потому что они ставят знак равенства между реваншем и собственной сытостью. А ради того, чтобы стать наконец сытым, можно подвести любую идеологическую базу.

— Ладно, молодой человек, не будем говорить о политике, — покровительственно посмотрел на меня Рябушинский. — Безусловно, вы слышали о таком явлении, как радиация?

— Откуда, Павел Павлович? — пожал я плечами. — Я же академиев с универами не заканчивал.

— А какое у вас образование?

— Санкт-Петербургский юридический институт МВД, — отчего вдруг брякнул я. Брякнул, только потом подумал — а чего это я? Надо было сказать — Череповецкая учительская семинария. Откуда вдруг вылез какой-то юридический институт? Разве у нас такой есть[1]?

Рябушинский захлопал глазами. Наверное, хотел поинтересоваться тем же, чем и я — а разве в империи был такой институт? Но отчего-то не стал задавать вопросов. Возможно, постеснялся признаться в своем махровом невежестве.