С Лин даже боль приятна. Неожиданности с другими всегда оставались в его памяти болезненными ранами, кошмарами, которые преследовали Романса даже сейчас, долгие месяцы спустя. Сюрпризы Лин стали драгоценными воспоминаниями, которые он бережно хранит и жаждет, жаждет, жаждет.
Он помнит один случай — они были в её каюте, лунный свет падал через иллюминатор узкой полосой, и она предложила ему нечто, от чего у него перехватило дыхание и руки задрожали. Она подала это так легко, так буднично, будто речь шла о чашке чая. Он испугался. Согласился. И в процессе — где‑то посередине — он почувствовал, что проваливается, что стены каюты размываются и вместо неё перед ним встаёт чьё‑то чужое лицо.
Она увидела. Она остановилась, положила ладонь ему на щёку и сказала: «Я здесь. Смотри на меня». И он посмотрел — и вернулся. И потом, когда всё закончилось, лежал рядом с ней и хотел плакать — не от боли, а от того, что впервые в жизни кто‑то дал ему именно то, что ему было нужно, и не спросил за это ничего, кроме доверия.
Но всё же, думает он, так свободно отдаться, полностью положиться на Госпожу…
Он свободен. Лин освободила его — по‑настоящему, не на бумаге, не для вида. Он не обязан. Каждая их игра — выбор свободного человека. И именно поэтому он может выбрать подчинение — и это подчинение не имеет ничего общего с тем, что было у него в рабстве. Там не было выбора. Здесь — есть.
Свобода делать выбор, который выглядит как отказ от свободы. В этом парадокс, от которого кружится голова: он никогда не был так свободен, как сейчас — свободен хотеть, свободен просить, свободен отдать себя по собственной воле. И именно эта свобода делает просьбу такой невозможной. Чем больше он об этом думает, тем сложнее найти причины для отказа.
Она никогда не заставляет его делать это. Он ценит это в их отношениях. Она скажет ему что‑нибудь забавное, что хотела бы попробовать, таким непринуждённым тоном, что он может только догадываться, сколько времени она тратит на подбор слов, которые, как она знает, он хочет услышать, а потом оставит всё как есть, позволив ему прийти к ней.
Он замечает мелочи: как она чуть отводит взгляд, когда произносит главное слово, как её пальцы в этот момент замирают на его плече — не сжимаются, просто замирают, будто она держит себя в узде. Как потом она встаёт и уходит к иллюминатору, и не оборачивается, и в этом «не оборачивается» — целая тишина, в которой он может перебрать свои страхи и решить, какая из них лишняя. Это та часть игры, которая заставляет всё это работать.