Я не стал прятать подарок. Прятать значило признавать его власть и бояться его. Я поставил роскошный футляр в дальний угол стола, к самой стене, развернув его лицом к грубым доскам. Пусть постоит там, в позоре, отвернувшись от мира, как провинившийся школьник.

* * *

Проснулся я от того, что луч солнца, настырный, как долговой пристав, упёрся мне прямо в веки. Он пробивался сквозь слой пыли на оконном стекле: Раиса, ясное дело, не торопилась наводить здесь чистоту, а у меня на это патологически не хватает времени. В воздухе висели мириады пылинок, неторопливо кружась в этом золотом столбе, ленивые и бесполезные. Тула за окном просыпалась со свойственной ей деловой ворчливостью: где-то далеко скрипела не смазанная ось телеги, с фабричного района уже тянуло едким угольным дымом, а под окном на улице уже орала какая-то торговка, пытаясь всучить сонным прохожим «самую сладкую редьку». Звуки наслаивались друг на друга, создавая привычный гул. Даже уютный, пока не вспомнил, где я и какой сегодня день.

Второй.

Вчера было первое сентября. Вчера я переступил порог Императорского Тульского технического. Вчера снова увидел Меньшикова.

Тело отозвалось на эти мысли ноющей болью, но не физической, а ментальной. День вчерашний пролетел, как безумный вальдшнеп: смазанные лица сокурсников, монотонные голоса престарелых профессоров, сухие, как осенние листья, формулы на доске, запах мела и старого паркета. Потом фабрика, те самые мои полставки, где руки сами находили знакомые рычаги и гаечные ключи. И под занавес кузница, где Гришка отчитывался о доходах, а я проверял магические «сейсмодатчики», устанавливал новые пугачи. Три разных мира за двенадцать часов. Три разных войны на трёх фронтах.

Если так пойдёт и дальше, я либо сойду с ума, либо просто пропущу что-то важное, пока буду бегать, как белка в этом колесе. Времени в сутках не прибавится, значит, нужно резать. Жёстко и без сантиментов. Составлять расписание не как школьник, а как полководец, с учётом логистики, сил противника и точек приложения основных усилий.

Мозг, до этих пор ещё лениво перемалывающий остатки сна, наконец-то включился на полную, и я мысленно снова оказался там, в дверном проёме аудитории. Запах свежевыкрашенной древесины парт, густая тишина перед началом лекции, и он — Аркадий Меньшиков.

Он стоял, прислонившись к косяку, намеренно небрежно, с таким видом, будто это не учебный корпус университета, а его личная терраса. На нём была такая же форма, но сидела она на нём иначе. Уже не как униформа, а как дорогой костюм. Взгляд его, скользнувший по мне, был отнюдь не злым. Злость эмоция простая и понятная, как удар кулаком. А в его глазах была скука. Высокомерная, надменная скука человека, который видит перед собой не противника, а очередную деталь интерьера, которую нужно поставить на место. Даже интересно стало, чем обосновано такое изменение отношения ко мне? Прежней настороженности, граничащей с паникой, я не заметил.