— Ты молодец, — сказал я. Голос мой звучал непривычно мягко, лишённый привычного саркастического обертона. — Без тебя мы там не оказались бы. Спасибо. Но теперь бегом спать, пока не рассвело.
Она вытерла лицо грубым рукавом свитера, потом подняла на меня взгляд. Её глаза, красные и опухшие, были ещё мокрыми, но в них уже не было паники. Было истощение, глубокая усталость. Она кивнула.
— Что теперь? — спросила она, и в голосе снова, как тлеющий уголёк, пробилась та самая решимость.
— Теперь я буду это изучать, — я похлопал по холщовому мешку, где лежал дневник и образцы. — А ты отдыхать и наблюдать. И… если что, знаешь, где меня найти.
Она кивнула ещё раз, уже твёрже, взрослее. — Знаю.
Мы разошлись без лишних слов, как два конспиратора после удачной, но рискованной операции. Она призраком мелькнула в сторону чёрного хода главного дома, чтобы бесшумно, как тень, проскользнуть в свою комнату. Я же пошёл через спящий двор к общему входу. Мешок с наследием алхимика мягко бил мне по бедру при каждом шаге. В нём находились не только открывшиеся возможности и встающие передо мной новые, куда более сложные вопросы.
Но и груз ответственности перед той, кто только что расплакалась у стены от пережитого ужаса.
Глава 7
Аудитория напоминала муравейник, залитый осенним солнцем. Пыльные лучи били в высокие окна, освещая целые галактики из кружащейся меловой взвеси возле доски. Но на задних рядах, где я пристроился, царил прохладный полумрак.
Преподаватель по сопромату, сухопарый старик с седыми баками и гипнотическим взглядом, размеренно и монотонно выводил на доске формулы, говоря о чем-то фундаментальном и, судя по всему, незыблемом. Голос его был настолько ровным и усыпляющим, что позади меня кто-то уже тихонько похрапывал.
Я не спал, но совсем по другой причине. Мне было скучно до зубной боли. Мозг, перестроенный под другие стандарты, видел в этих выкладках не высшую математику, а детский лепет. Красиво, системно, фундаментально, и столь же безнадежно неэффективно в мире, где истина часто рождается не из учебников, а из тишины, глины и искры воли.
Взгляд скользнул по рядам сонных лиц, по склонившимся над конспектами головам, и упёрся в окно, в бездонную синеву неба. И там, за стеклом, в памяти всплыл не синий простор, а сумрак кузницы, и первый голем Феликс. Вернее, его прах, его неудачный, треснувший каркас.
Я машинально взял в руки перо. Лекция окончательно превратилась в белый шум, а перед внутренним взором встал тот самый первый прототип, и я практически почувствовал на кончиках пальцев холодную текстуру глины. И снова видел ту злосчастную трещину, поползшую от левого плечевого сочленения вниз, к локтю, в самый важный момент активации. Недостаточная компенсация нагрузки на шарнир. Элементарная, детская ошибка в распределении силовых линий.