Он вдруг махнул рукой, и плечи его сгорбились ещё больше.

— Всё объясню, Алексей, всё поведаю. Не выходит у меня врать-то перед тобой. Умный ты очень…— Он подошёл к грубой лавке, тяжело опустился на неё, жестом приглашая сесть рядом. Я присел на стул напротив, ожидая продолжения.

— Тут у нас, — начал Колчин, уставившись в земляной пол, — один барин появился. Месяца два назад. Приезжий, что ли. Очень хорошо платит за глину, ту самую, как ты просил. Синеватую, с переливами.

— Барин? — Я насторожился. — И за глиной? — спросил я спокойно, но внутри что-то шевельнулось. — Ты ничего не напутал? Как выглядел?

— Да собой недурен, — продолжал старик, не замечая перемены в моём голосе. — Лет на сорок смахивает. Одет простовато, но материальчик сразу видно, хороший, недешёвый. Сукно добротное, сапоги не наши, не тульского кроя. Поведения, знамо дело, тоже господского. Сам сдержанный, а глаз быстрый, всё подмечает. Так вот, и платит хорошо, серебром. Вопросов лишних не задаёт, откуда, зачем, не интересуется. Сказка, да и только. Забрал две небольшие партии. Сказал, будет ещё нужно.

Он замолчал, тяжело вздохнув.

— А тут ты с Гришкой… Я же и не думал, что вы сдюжите мой пресс починить. А как справились… Я в подвал спустился, глину делить, и давай меня демон внутренний мучать. «Колчин», — шепчет, — «что ты делаешь? Право, добро разбазаривать будешь? Отдай парню попроще, а ту, лучшую, продай барину.» И… и ослеп я. Всё жадность проклятая, стариковская.

Я слушал, мысленно перебирая варианты. Случайность? Вряд ли. Кто-то другой интересуется магической глиной. Это плохо. Очень плохо.

— Старик, — перебил я его самобичевание. — А почему не наоборот, к примеру? Ему отдал бы попроще, а мне как договаривались?

Колчин горько усмехнулся.

— Того не проведешь. Он в мешок аж по локоть влезает, щупает, мнёт. Смакует, будто хлеб пробует. Знаток. С первого раза отличит. Потому я тебе и отгрузил «некондицию». Думал, не заметишь. Молодой, дело новое, — он снова опустил голову. — Но ты не думай. Сам потом ждал тебя. Стыд замучил. Лучше бы барину от ворот поворот сделал. Своего, ремесленного брата… нет, до сих пор стыдно.

Он поднялся, пошатываясь, и пошёл в дальний, тёмный угол мастерской, к люку в полу.

— Твой мешок. Настоящий. Уже вторую неделю тебя дожидается. Как камень на душе лежал.

С кряхтением, но с неожиданной силой он откинул тяжёлую крышку и скрылся в чёрном квадрате подпола. Через минуту снизу донёсся звук волочения, и он выкатил наверх мешок, не просто большой, а огромный, раза в полтора больше предыдущих, туго набитый, от которого пахло речной прохладой.