— Вот, парень, — проговорил он, вытирая пот со лба. — Искупительный мой. Бери. И не спрашивай за цену. Мне совесть моя дороже.

Я не стал спорить. Молча подошёл, развязал верёвку у горловины и засунул руку внутрь. Глина была холодной, невероятно плотной и однородной. Я закрыл глаза, отключившись от мастерской, от старика, от тревожных мыслей про некоего барина. Включил то самое тактильное восприятие, которое стало моим вторым зрением. Пальцы скользили по массе, читая её как книгу. Ни песчинки. Ни комка. Чистая, пластичная, насыщенная… потенциалом. Она буквально пела под пальцами тихой, глухой нотой, которую слышал только я.

Да. Это она. Та самая, настоящая.

Я вытащил руку, вытер её о мешковину, и посмотрел Колчину прямо в глаза. В его взгляде теперь читалась только надежда на прощение.

— Ну, уважил, дед, — сказал я, и в голосе моём впервые за этот разговор прозвучало настоящее тепло. — Вот теперь по-человечески. Но, давай, я всё же оплачу. Честь по чести.

Он замахал руками.

— Не надо! Говорю же…

— Не за эту, — перебил я. — За следующую. Через сколько прийти, говоришь?

Он кивнул, облегчённо выдохнув:

— Я, кажись, нужную делянку разведал. Ещё лучше должна быть. Через неделю-другую точно сказать смогу.

Мы пожали друг другу руки, не как покупатель и продавец, а как два человека, только что перешедшие некую невидимую черту между подозрением и доверием. Он крепко сжал мою ладонь, и в его глазах блеснуло что-то похожее на стариковскую хитринку.

И он, словно спохватившись, махнул рукой.

— Ах, да! Чуть не забыл…

Он потопал к закопчённому шкафчику, покопался в нём и вытащил маленький, аккуратно завязанный холщовый мешочек. Вернулся, протянул мне.

— На, возьми. Не глина, но… думаю, тебе тоже сгодится.

Я развязал шнурок. Внутри, переливаясь на скудном свету, лежал мелкий, почти белый кварцевый песок и несколько обломков покрупнее: молочно-белого кварца и чёрного, как ночь, обсидиана.

— За пресс, — подмигнул Колчин. — Работает как швейцарские часы. Лучше, чем из магазина. А эти камушки…— Он понизил голос. — Тот самый господин и про них спрашивал. Говорил, интересуется минералами. Но я, — он снова подмигнул, и в этом жесте была уже не хитрость, а своего рода солидарность, — пока не продал. Ибо странно это всё. А тебе, вижу, больше пригодятся.

Я зажал мешочек в кулаке, чувствуя прохладу камней сквозь ткань. Кварц. Обсидиан. Упоминались в дневнике алхимика как стабилизаторы, усилители резонанса. И какой-то таинственный барин интересуется и глиной, и минералами. Совпадение? Нет, не верю.

— Спасибо, отец, — сказал я искренне. — Очень кстати.