Остальные присутствующие, а их оказалось двенадцать человек, лишь на мгновение отвлеклись на меня, а после, словно по команде, опять повернулись на Вольского. Подобной дисциплины я не замечал даже на его официальных уроках. Было немного похоже на собрание секты, надеюсь, что так мне только показалось.

Я раскрыл тетрадь, приготовил карандаш и замер, весь превратившись в слух.

— … потому вопрос не в том, способен ли материал проводить эфир, — голос Вольского звучал громко и твёрдо. — Вопрос в цене проводимости. Мы привыкли считать, что лучший проводник, это тот, что даёт наименьшее сопротивление. Но что, если сопротивление в некоторых случаях не брак, а необходимое свойство? Что, если высокая цена и есть тот фильтр, который отделяет мастера от ремесленника? Для химика, — профессор остановился у доски, но так и не взял в руки мел, — алмаз и графит суть одно и то же. Углерод. Но с разной решёткой. Но её то вы не видите, вы видите лишь цену. Алмаз режет стекло, графит оставляет след. И какой же материал вы выберете?

— Смотря, что мне на данный момент нужно, — сказал кто-то, напротив.

Голос был определённо женский. С некоторой едва заметной хрипотцой, будто она только что проснулась или просто не считает нужным напрягать связки. Или, что ближе к истине, ей плевать, как её голос звучит. Важно лишь то, что она сказала.

Я не стал поднимать глаза, чтобы рассмотреть говорившую, лишь упёрся взглядом в тетрадь, пытаясь на ходу поймать не только смысл лекции Вольского, но и в целом, понять общие правила этого «собрания».

Но карандаш замер в моей руке. Я слышал в своей жизни сотни женских голосов: некоторые были мягче, некоторые звонче. Но этот… этот заставлял прислушиваться, не отпускал просто так.

— Уточните, — ответил Вольский по-простому. Значит, здесь так можно.

— Если нужно разрезать стекло, то возьмём алмаз. А если нужно сделать пометку на железе, берём графит. Хотя… — в этот голос добавилась лёгкая насмешка, — Алмаз тоже можно взять. Но вот здесь то всё и упирается в цену, как вы и сказали, профессор.

Вольский ухмыльнулся одним уголком рта. Почти незаметно со стороны, но я успел уловить этот самый миг.

Вольский заговорил о материях: живых и не очень. О том, что грань между наукой и алхимией гораздо тоньше, чем принято считать. Он всё вещал, а я ловил себя на мысли, что многое из сказанного им возникало и у меня в голове. Но я никогда бы не позволил себе озвучить это вслух: слишком сложно, слишком опасно, слишком похоже на бред сумасшедшего.

А он формулировал, спокойно, и сухо, будто обсуждал удельную теплоёмкость чугуна.