Глава 12
Я толком не успел ещё отойти после событий в Собачьем переулке, а ноги уже несли меня к проходной. Вахтёр на входе, старик Филиппыч, который обычно любил потрепаться о политике и погоде, только глянул на меня и резко замахал руками:
— Проходи, проходи, Алексей Митрофанович, — довольно резко и с встревоженным видом сказал мужчина. — Борис Петрович сказал, как только тебя увижу, сразу к нему отправлять.
Даже пропуск не проверил, что зачастую он делал больше для формальности, так как почти всех знает в лицо. И это уже было само по себе плохим знаком. Филиппыч был бюрократом до мозга костей, и, если он пропускает без документа в развёрнутом виде, значит, случилось что-то из ряда вон.
Борис Петрович стоял у входа в цех, и лица на нём не было. Я видел этого мужика в разных переделках: когда конвейер заклинило, а военный заказ горел, и когда Мальцев со своими подлянками лез. Но таким, белым, с желваками, перекатывающимися под кожей, я его не видел никогда.
Он стоял, вцепившись в косяк двери, и смотрел в одну точку. Я проследил за его взглядом, но так и не смог понять, куда он смотрит. Я встал перед ним, и только тогда он вышел из ступора.
— Данилов, — сказал он глухим, не своим голосом. — Пойдём со мной.
И пошёл вглубь цеха, не оборачиваясь. Я, естественно, направился следом.
Мы свернули в тот самый закуток, где стояли станки ветеранов, те самые, что я обслуживал днями раньше, те, где работали люди, которые помнили фабрику, когда её ещё только начинали строить. Сейчас они стояли плотной группой, плечом к плечу, и молчали. Работала только «Дуся» Кузьмича, сам он стоял рядом с ней, нежно поглаживая станину, как любимую лошадь, и что-то нашептывая.
Борис Петрович резко остановился. Его лицо было искажено, а волосы растрёпаны.
— Данилов, — выдохнул он, — ничего не хочу говорить, но ситуация, мягко скажем, чрезвычайная.
Я молчал и ждал продолжения. Он махнул рукой в сторону ветеранов.
— За полчаса встали все станки, один за другим. Сначала этот, — кивок на ближайший агрегат, — потом вон тот, потом следующий. Внешне ведь даже ничего не сломано. А сами механизмы… — он запнулся, подбирая слово, — словно устали, что ли.
Старые мастера закивали. Кузьмич перестал шептать и повернулся ко мне. В его глазах было что-то странное: не злость, не страх, а скорее… надежда, смешанная с отчаянием.
— Лёша, — сказал он мне. Просто «Лёша», даже по-дружески, невзирая на обстановку. А это уже было посерьёзнее любого титула. — Глянь, будь другом. Мы уж их и так, и эдак. Не фурычат.
Я подошёл к ближайшему станку. Положил ладонь на станину, металл был ещё тёплым. Вздохнув, я закрыл глаза и потянул «нить восприятия».