— Я дал слово помочь, — я смотрел ей прямо в глаза. — Но это не значит, что я его простил. Это не значит, что у нас с ним в принципе возможны нормальные родственные отношения. Ты понимаешь?

Она молча кивнула снова.

— Но как ты это сделаешь? — спросила она шёпотом. — Это же такие деньги…

— Часть есть у меня, — сказал я. — Остальное придумаем. Не бери в голову.

— Но это ведь твои деньги! — Она почти выкрикнула, но осеклась, оглянулась на прислугу. Те, почуяв, что страсти утихают, начали потихоньку расползаться по своим делам. Фёкла ушла на кухню первой, знатно громыхнув дверью.

— Мои, — согласился я. — А толку? Лучше я их в дело вложу, чем позволю, чтобы весь дом развалился. Тем более… — тут я усмехнулся, — дядя мне потом всё отработает. Так что, хватит сырость разводить, сестрёнка, — я легонько щёлкнул её по носу. — Пойдём лучше на кухню, посмотрим, что Фёкла там такого вкусного напекла. А то слюной изойду, пока вы тут трагедии разыгрываете.

Татьяна всхлипнула в последний раз, скорее по инерции, и слабо улыбнулась.

— Идём, — сказала она.

Мы пошли на кухню. Фёкла, увидев нас, всплеснула руками и мигом выставила на стол горячие пирожки: с мясом, с капустой, с яйцом и луком.

Пирожки были румяные, поджаристые, от них валил пар, и пахло так, что у меня свело скулы. Я вдруг понял, что сегодня ещё толком не ел, утром был только чай, небольшой перекус в институте, а на заводе было уже и вовсе не до того.

Таня ела через силу, но ела. Я видел, как она старается: откусывает, жуёт, глотает, хотя каждый кусок, казалось, лезет с трудом. Но ей в этот момент действительно важно было делать как все, не выделяться, не показывать, что внутри всё разрывается.

Я налегал за двоих, потому что организм требовал калорий после сегодняшнего марафона.

Фёкла суетилась вокруг, подкладывала то пирожки, то ватрушки, то ещё что-то, и причитала:

— Кушайте, родимые, кушайте, силы нужны, ох нужны…

Она не спрашивала, что случилось. Она просто делала своё дело, кормила нас.

— Спасибо, — тихо сказала мне Таня, когда мы уже доедали.

— Не за что, — ответил я. — Это не благотворительность, скорее инвестиция.

Услышав это, она вовсе не обиделась, даже согласно кивнула и едва заметно усмехнулась краешками губ.

Мы сидели не в столовой для господ, а просто на кухне, где пахло сдобой и уютом. На несколько минут я позволил себе просто быть. Не решать, не анализировать, не считать, а просто сидеть и пить чай с пирожками, глядя, как Таня потихоньку оттаивает.

— А знаешь, — сказала она вдруг, — ты единственный, кто не смотрит на меня как на пустое место. Мама вечно занята собой, Эдик интересуется только своими проблемами, папа… ну, ты видел. А ты разговариваешь. Как с человеком.