Первые два боя на чемпионате Белоруссии, он начался в последних числах января, выиграл исключительно за счёт репутации олимпийского чемпиона и убийцы. Весьма способные, но не титулованные парни элементарно боялись попасть в реанимацию, уходили в глухую оборону и неохотно атаковали, даже когда совсем раскрывался. Из двух-трёх десятков моих ударов проходил от силы один, но соперники и этим не могли похвастаться. Поэтому пять-ноль по очкам, но даже Коган не радовался «техничной победе», понимая, что я не щажу пацанов, а просто не знаю, что с ними делать.

В общем, я вошёл второй раз в ту же реку, вода прежняя, но берега поменялись, да сам уже не тот… Постарел? В двадцать два с половиной года⁈

В полуфинале открылись какие-то шлюзы. Соперник попался не ахти, даже слабее, чем в четвёртой и восьмушке. Но, главное, исчезла скованность, вернулось чувство контроля, я знал точно, какой получится удар. Единственно, не командовал себе «пли», позволяя подобное только с мешком. Но и без психологического допинга дважды заставлял рефери открыть счёт, отчего секундант не выпустил парня на второй раунд. Финал я прошёл за неявкой соперника, и жаль, каждый бой я рассматривал как тренировочный, но не расслаблялся подобно Стивенсону, намеревавшемуся просто размяться со мной.

Перед вылетом на чемпионат Союза в Ташкент произошло несчастье, сильно выбившее из колеи. Мы с женой вечером были дома, как обычно засиделась Ольга, дочь игралась во дворе с Рексом, периодически долетал радостный лай и детский смех. Я был спокоен: пёс зорко охранял Матюшевич-младшую, на него мог положиться с большей уверенностью, чем на человека.

Начало темнеть, когда снаружи раздался выстрел и послышался дикий крик Машеньки. Я бросился во двор как был — в лёгкой спортивке и в тапках, за мной устремились обе сестры. При свете фонаря на тёмном февральском снегу бился в конвульсиях Рекс, и беглого взгляда понятно — псу конец, он получил заряд картечи, под ним расплылась лужа крови.

«Ворошиловский стрелок» в торжественной позе стоял за оградой. Эдакий тип в дублёнке и пыжиковой шапке, сдвинутой на затылок, очень гордый собой. Второй, пожиже, переминался с ноги на ногу и поскуливал: «я же говорил, Глеб Михалыч, лаял он, собака, значит, не волк».

— Скажи спасибо, мужик. К тебе волк забрался. Я ребёнка спас!

Вика не успела схватить меня за рукав. Одним прыжком перенёсся через забор, а он метра полтора, вырвал двустволку из рук пыжикового и сбил его с ног подсечкой.

— Ты стрелял в мою собаку, в мой двор, где находился мой ребёнок!