– Ну да, вот написано – Вчерашней Анне Савельевне. – В подтверждение своим словам Надежда потрясла письмом.

– А вы разве не знаете? Так погибла же она третьего дня! – бухнула консьержка.

– Что? – От неожиданности Надежда выронила свой узел. – Что вы говорите?

– Вот то и говорю! – Консьержка опасливо оглянулась на лифт, который как раз шёл вниз, с удивительной для такой комплекции прытью скакнула в свою будочку и поманила Надежду за собой.

Надежда вошла за ней следом. И села на пуфик у стены. В будочке еще уместились маленький столик с чашками и чайником и подростковый диванчик, который консьержка заняла целиком.

– Чтой-то вы, дама, побледнели… – заговорила она. – И то сказать, такое известие кого хочешь в дрожь вгонит. А я вот всё это своими глазами видела…

Тут она остановилась, ожидая, надо думать, реплики от своей собеседницы. И Надежда, разумеется, отозвалась:

– Да как же это случилось? Ой, расскажите!

С консьержкой было всё просто. В ее монотонной однообразной жизни случилось такое необыкновенное событие, да еще она оказалась, можно сказать, в самом центре. Тётка уже много раз пересказывала всё случившееся всем знакомым, всем жильцам и посторонним людям в магазине или в автобусе. Но жильцам слушать эту историю по второму или третьему разу было неинтересно, а управляющий домом строго сказал, чтобы она не болтала – дескать, одни тут хотели квартиру продать, так сделка сорвалась, когда покупатели узнали про убийство. Так и сказали, что им никакого криминала в доме не нужно.

Так что консьержка ужасно обрадовалась свежему человеку.

А вот отчего Надежда решила послушать о страшном происшествии из первых, так сказать, рук – дело другое. Но об этом после.

Консьержка начала издалека, и речь ее текла ровно и гладко, видно, натренировалась уже, наизусть рассказ выучила.

– Значит, третьего дня, аккурат в воскресенье, прихожу я на работу, как раз управляющий попросил выйти вместо Полины, она на дачу уехала. Так-то я только по будням, а она – по выходным дежурит. Ну, значит, прихожу я к девяти, как обычно, только села кофе пить – бежит Галина из двадцатой квартиры. Ой, кричит, что делать, что делать, Савельевна сверху на меня протекает. Я ей говорю, а что я-то могу? Звоните к ней, в двадцать четвертую. Звонила, отвечает, и по телефону, и в дверь – нет ответа. А у меня, говорит, пятно в прихожей на потолке какое-то странное. Если вода, то ржавая какая-то… Может, говорю, ей плохо стало, раз не отвечает? А тогда, она говорит, отчего пятно на потолке? Когда человеку плохо, он в кровати лежит или «скорую» вызывает. – Консьержка остановилась перевести дух, потом продолжала, увидев, что Надежда внимательно слушает: – Ну, позвонила я Савельевне… То есть это мы между собой ее так называли, так-то дама она была приличная очень, хоть и сильно пожилая. И никогда от нее никаких неприятностей, сама не жаловалась, и на нее никто не жаловался. Ну, побежали мы в квартиру Галины, там и правда пятно какое-то на потолке подозрительное. И она говорит, что пятно больше стало. Что делать? Управляющий примчался, подумал немного, позвонил в двадцать четвертую да и вызвал полицию. Пока их ждали, всё звонили, а у Галины в прихожей пятно уже совсем большое. Как слесарь замок открыл, мне мент и говорит, чтобы я позвала Савельевну от двери, чтобы голос был знакомый, а то, говорит, старуха увидит мужиков незнакомых, может со страху в обморок грохнуться. Как я сунулась в дверь – так сама едва богу душу не отдала. Лежит Анна Савельевна, голубушка, прямо в коридоре на полу. Халат на ней, батюшки мои, весь в крови, и вокруг головы тоже кровь, кровь, и лужа огроменная к двери течёт, у нее там в плитке трещина, вот к Галине вниз и просочилось.