Я невольно вспомнил Париж. Всемирную выставку девятисотого года, павильон, толпы, миниатюрные регалии вне конкурса, Бушерона и Лалика за судейским столом. Тогда, в прошлой жизни, я тоже стоял на пороге мирового признания — и переступил его. И вот, кажется, сделал это снова.
Отец опомнился первым.
— Ваше императорское величество, — произнёс он с поклоном, и я услышал в его голосе волнение, которое он не до конца сумел скрыть. — Дом Фаберже принимает ваше приглашение с глубочайшей признательностью и почитает его за высочайшую честь. Для нас нет большей радости, чем служить своим искусством тем, кто умеет его ценить.
Сюй перевёл. Я добавил, выдержав протокольную сдержанность:
— Ваше императорское величество, мы исполним любой ваш заказ так, как исполняли бы для собственного государя. С полной отдачей.
Краем глаза я увидел, что Баранов едва сдерживался. Лицо министра императорского двора сияло так, словно это его лично пригласили ко двору Поднебесной. Что ж, отчасти так оно и было: приглашение русских мастеров ко двору другого императора — это не личный успех Фаберже, это успех всей русской дипломатии. И Баранов принял в этом непосредственное участие.
Император кивнул, передал яйцо подошедшему сановнику, и тот бережно убрал его обратно в футляр. Китайский церемониймейстер сделал короткий жест, означавший, что аудиенция подошла к концу.
Мы с отцом поклонились, потом начали пятиться вдоль малахитовой стены, чтобы не повернуться к Сыну Неба спиной. Так мы дошли до условной линии, развернулись — и только тогда двинулись к дверям нормальным шагом.
Двойные двери затворились, оставляя за нашими спинами холод малахита и давящую роскошь зала.
Глава 22
Мы со Штилем ещё только въезжали во двор на Большой Морской, а я уже видел в окне второго этажа знакомый силуэт. Лена стояла у окна и явно высматривала нас. И стоило машине остановиться, как силуэт исчез — а через несколько секунд парадная дверь распахнулась, и на крыльцо высыпала вся женская половина дома.
Лидия Павловна, Лена, и даже Марья Ивановна оторвалась от приготовления обеда. Все три женщины едва скрывали нетерпение.
— Ну? — Лена не выдержала первой, ещё до того, как я успел выбраться из машины. — Рассказывайте!
Я переглянулся с отцом. Василий устало усмехнулся.
— Дома расскажем, — сказал он. — Дайте хоть дух перевести.
Но не успели мы войти, как нас снова обступили со всех сторон. Марья Ивановна уже тащила нас в малую гостиную, где, разумеется, был накрыт стол — домоправительница, видимо, готовилась к нашему возвращению как к приёму государственного масштаба. Накормить от души, а уж потом выпытать все подробности — таков был её незыблемый порядок.