— Да вы, что! — изумился я. — С чего вы взяли?!

— Тебе девятнадцать, и ты постоянно со своим Ваней ходишь!

— Так это друг мой! Вам ли не знать? Мне вообще, такие, как Дашка нравятся!

— Это еще хуже, если бы ты был геем, — сказал отец и тяжело задышал, тиская в руках газету — он ее читал, когда мы пришли вечером.

— Да, что ты такое говоришь! — разозлился я. — Сам вокруг Дашки ужом извивался! Думаешь я не видел? Как могут такие, как Дашки не нравиться? Даже тебе,мама, она понравилась!

Я думал они сейчас взорвутся эмоциями, проклянут меня, надают пощечин и выставят из дома. Но у мамы тревожно забегали глаза, и она подтолкнула папу локтем, чтобы он что-то сказал.

— Понимаешь, сынок, — как можно мягче сказал отец. — Они созданы для любви. Так, что ни в твоем поведении, ни в нашем нет ничего странного. Но у нас, то есть мозг, а у тебя одни эмоции. Ты, кажется, влюблен. Но влюблен неправильно. Я бы сказал: очень неправильно.

— Да, кто они —то?! — я уже почти кричал.

— Триста тридцать девятые. — Папа осторожно развернул газету и медленно протянул мне, нужным фрагментом. — Решил дочитать, когда вы ушли.

С голограммы на меня улыбаясь своей доброй и неповторимой улыбкой смотрела Дашенька Кузнецова. Я даже успел выхватить кусок текста статьи: «...опытные образцы икс триста тридцать девятые стали внедряться повсеместно правительством во все сферы деятельности людей. Так, правительство надеется, что у людей снова появится интерес друг к другу или пропадет совсем. Что это? Очередной ход нашего правительства направленный на вымирание человечества или наоборот? Кто даст ответ...»

— Ты ведь понимаешь, что у твоей Дашки одна команда в голове? — спросил папа.

— И ее любовь ненастоящая? — вторила мама. — Васечка, она же всех будет любить!

Я медленно пятился из кухни и отрицательно махал головой.

— Вы все лжете, — шептали мои губы. — Лжете! — кричал я, а перед глазами стояла улыбающееся Дашечка в уезжающим автобусе и руками она рисовала большое сердце.