Я залез во внутренний карман пальто и выложил на сукно массивные золотые часы. Павел Буре.

— Смотри сюда, — ткнул я пальцем в крышку. — Крышку нужно перелицевать так, чтобы родная мама-мастерская не узнала, как мы и говорили. Главное — чтобы вещь умерла и родилась заново.

Паланто осторожно, словно священный грааль, взял часы дрожащими руками. Профессиональный инстинкт сработал быстрее рассудка: он тут же вставил в глаз лупу и приник к механизму.

— Сделаю, Арсений, — выдохнул он, и голос его обрел неожиданную твердость. — Все сделаю. По высшему разряду. Я заново перелью… Это будет шедевр, клянусь! В знак благодарности… за Мари… с вас ни копейки не возьму.

Я криво усмехнулся. Благодарность — валюта скоропортящаяся, но в данном случае — вполне надежная.

— Сочтемся потом, Иван Ермолаевич. Сейчас не об этом думайте. Отдыхайте, Мари чаем напоите, ставни задрайте поплотнее. И забудьте, что мы сегодня заходили.

Я кивнул пацанам. Кот и Спица, все это время подпиравшие стены мастерской, мгновенно отлипли от углов.

— Идем, — бросил я.

Мы вышли из подвала. Снаружи Петербург уже окончательно засыпало снегом, превратив город в белое, безмолвное марево. Ветер швырнул в лицо горсть ледяной крупы, словно пытаясь извести запах кабацкого дыма и меда.

— Сень. — Кот поравнялся со мной, застегивая воротник. — А лихо мы этого борова на кошелек развели.

— Это только начало, — ответил я, ускоряя шаг. — Погнали. У нас дело как никак еще.

Вечер дожевывал остатки света, выплевывая на улицы Петербурга густую, липкую темноту. Мы месили ногами подмерзающую кашу из снега и конского навоза, обходя район по заранее намеченному списку. Сквозь пальто бедро жгла лежащая в кармане пачка писем. Мы не просили милостыню, а предлагали коммерсантам купить абонемент на спокойный сон.

Когда почти все были разнесены, я остановился у последнего адреса. У двухэтажного особняка, чей фасад так и сочился самодовольным благополучием. Золоченая вывеска «Меховой салон Сибирский Медведь» вызывающе блестела в свете ближайшего фонаря.

— Сень, этому оставляем? — донеслось от Спицы.

Я прищурился, рассматривая витрины, забранные на ночь мощными щитами. В памяти всплыла физиономия Спироса. Грек — этот жадный потомок эллинов — говорил, что за хорошую пушнину готов платить не торгуясь. А пушнина здесь была высшего сорта: соболя, куница, чернобурка. Чистое золото, только в ворсе.

— Нет. — Я коротко качнул головой. — Этому не будем.

— Пожалел, что ли? — Кот удивленно вскинул брови, поправляя воротник.

— Слишком жирный кусок. — Я криво ухмыльнулся. — Выставим лавку под ноль, когда время придет.