Грязный ноготь сорвал сургуч, а сам конверт упал на землю. Пока некромант читал, Остроградский смотрел, как медленно сморщивается и уничтожается бумага.

— … Его глаза полны любви, давайте их съедим!

— … Наши корабли потоплены.

— Потоплены! — прокричала средняя голова.

Во рту у графа пересохло, но он заставил себя подняться и ответить.

— Капудан-паша вычислил три шхуны, нашему Другу пришлось казнить все экипажи.

— … Он справился…

— Он молодец…

— А ты нет. Что ты сделал?

Остроградского спрашивала нижняя, самая тупая и кровожадная, по его мнению, голова.

— Мы не могли этого предвидеть. Их кто-то предупредил.

Кассий шагнул вперёд и массивной рукой взял графа за подбородок, большой палец впился ногтем в щеку, проведя грязный надрез. Одной только ладонью он мог смять его голову как гнилой апельсин. Павел много раз видел, как некромант это вытворяет с живыми: размазывает их мозги, оценивая консистенцию как какое-то дорогое вино.

— Он не врёт…

— Сделал что мог…

— Всё равно дур-рак…

Рука отпустила лицо посланника и легла на плечо.

— Я могу её увидеть? — спросил Остроградский, стараясь придать себе безразличный вид.

— Что с мальчишкой?

— … жалкий сосунок, как он посмел?

— Убей его, убей, убей, убей… — нижнюю голову заклинило, челюсти жадно раскрывались всë шире и шире — граф увидел в глубине синюшного рта тëмную палку посоха.

Некромант стукнул им по земле и взгляд третьей головы потух, наружу вывалился язык.

— Черноярский недавно вернулся, но переживать не стоит — у меня всё под контролем. Как и в тот раз незамеченным не войдëт… — Павел замолчал, не решаясь сообщить другие новости.

— Говори, — верхняя голова полностью захватила главенство.

— Он точно Ведун.

— Нам плевать. Его магия здесь бесполезна, но у мальчишки меч… Божественная искра должна быть уничтожена.

— Опарыш Аластора, сдохни, сдохни-и-и-и-и… — нижняя голова вздёрнулась, чуть не прикусив свой серый с налётом язык.

— Иди, — рука некроманта отпустила плечо, и Остроградский вздохнул свободней. — Полчаса.

Граф быстрым шагом направился в указанный ему дом и с громко стучащим сердцем потянул на себя дверь.

— Любовь моя!

Перед ним стояла высокая женщина с прямой осанкой, бледной аристократической кожей и струящимися волосами до лопаток. Даже без обуви она была выше графа на целую голову. Полупрозрачный шарф спадал с её плеч. За двадцать лет плена красота жены всё ещё продолжала устало цвести, став для хозяйки проклятием.

— Павлуша, — ласково произнесла она, протянув к нему руку, схватив её своими обеими, граф поднёс ладонь жены к губам и горячо поцеловал. — Он тебя мучил? — спросила она, заметив чёрную ссадину на щеке.