Жирдяй пытается огреть меня массивным кулачищем. Я не уворачиваюсь. Зачем? Это всего лишь жирный боров. Он даже бигусов не ел, а что такое тонна жира против звериной диеты и небольшого усиления? Просто выставляю прямой блок, и его пухлая ручища налетает на твердые как камень мышцы предплечья. Раздается хруст.

— А-и-и-и-и! — неожиданно здоровый ростовщик издает визг кастрированного кабана.

Он хватается за сломанные пальцы и делает попытку убежать. Но я грабастаю его за двойной подбородок и притягиваю к себе. Несильно бью под дых, и жирдяй падает на колени.

— Антонина моя, — мой голос холоден словно снежные пики гор. — Ты понял, падаль? — бью его по трапеции, жирная мышца смачно плющится, и боров тут же скулит от боли. — Еще раз. Она моя. Я — Данила Вещий, тот, кто убил верхушку Егерей и Ловарей. Уяснил, падаль? Я убил Коршуна. Я убил цыганского баро. Мне убить и тебя, ничтожество?

— Нет, — скулит он, распластавшись жирной горой на асфальте. — Я понял! Я больше сюда не ногой!

— Что-то мне не верится, — продолжаю колошматить борова ногами. Разбиваю ему губу, награждаю фингалом под глазом, ну и для профилактики ломаю пару ребер. Что непросто из-за тонны жира. Намного проще убить. — Точно?

— Да! Да! Пожалуйста! Тоня ваша!

— Для тебя она Антонина Павловна, обезьяна! — врезаю ботинком по печени. — Я не слышу!

— Антонина Палавна ваша!

— Ты ошибся. — Бац! Новый удар.

— Павловна! Антонина! Больше никогда к ней не подойду! — надрывный плач с кровавым сморканием.

— Увижу тебя еще раз — прибью, — новый удар по скуле, и он воет, как раздавленная свинья. — Убирайся, падаль.

Со стонами и хрипами боров залезает ползком в заведенную тачку и выжимает газ. Взвизгнув покрышками, «Волга» уносится прочь за считанные секунды. Ростовщик наплевал на скоростной режим, что неудивительно. Ему бы в больницу поскорее, а то еще помрет от внутреннего кровотечения.

Что интересно: вокруг ни души, кроме учительницы и подошедшего Никитоса. Ближайшие гуляки сразу отбежали подальше от драки. Интересно, полицию кто-нибудь вызвал? Хотя, даже если вызвали, она все равно не скоро приедет.

Оборачиваюсь к Антонине Павловне. Учительница стоит смирно как ягненок. С трудом отвожу взгляд от ее длинных голых ножек, торчащих из-под куртки.

— Простите что сказал, что вы моя, — виновато улыбаюсь. — Но так до этих псов доходчивей доходит. Если лев объявил притязания на добычу, мелкие шакалы уже не посмеют к ней сунуться.

— Ничего страшного, Данила, — она отводит глаза. — Спасибо, что заступился.

— Я сделал что должен, — пожимаю плечами. — Надеюсь, вас не шокировало произошедшее.