Я помнил. Ноябрь семьдесят восьмого. Второй месяц в чужом теле, в чужой жизни. Ветеринар, который пил. Свиноферма, которая разваливалась. И — решение: не уволить, а — позвать. «Ты нужен.» Два слова, которые стоили — как оказалось — дороже любого приказа.

— Два слова, — продолжал Семёныч. — «Ты нужен.» Знаешь, Палваслич, мне за пятьдесят лет — никто этого не говорил. Жена (бывшая) — не говорила, ей нужны были деньги, а не я. Начальство — не говорило, им нужен был план, а не я. Район — не говорил. Область — тем более. А ты — пришёл и сказал. И я… — он замолчал. Отпил чай. Руки — не тряслись. — Я тогда подумал: «Врёт. Как все. Попользуется — выгонит.» И — не выгнал. И — год прошёл. И — два. И — я нужен. Свиноферма — моя. Коровник — мой (ветеринарная часть). Изолятор — мой. Стол — мой, нормальный, высокий, аптечка с замком. Я — нужен.

Тишина. Предбанник. Пар из-за двери — тонкой струйкой. Кузьмич — смотрел в чашку. Василий Степанович — смотрел в стену (но — слушал, по неподвижности спины — слушал).

— Палваслич, — Семёныч. Голос — тихий, ровный, без дрожи. Голос человека, который два года не пил и два года собирался это сказать. — Я не знаю, кто ты. Кузьмич — не знает. Никто — не знает. Ты — другой. После удара — другой. Это — видно. Это — все видят. Но — никто не спрашивает. Потому что — работает. Потому что — результат. Потому что — тридцать центнеров, коровник и «ты нужен».

Он помолчал. Допил чай.

— Я не буду спрашивать — кто ты. Мне — всё равно. Мне важно — что. А что — вот: ты вернул мне меня. Из-под водки достал и — вернул. И — больше не пропью. Не потому что страшно — потому что нужен. Ты сказал — я поверил. И — держу. Семьсот тридцать дней. И — буду держать.

Он замолчал. Поставил чашку. Встал. Молча вышел — в парную, за третьим заходом. Дверь — хлопнула (в бане двери всегда хлопают — дерево разбухает).

Кузьмич — посмотрел на меня. Поверх чашки.

— Хороший мужик, Семёныч, — сказал он. Тихо. — Жалко, что — поздно. Десять лет — водке отдал. А мог бы…

— Не поздно, — сказал я. — Пятьдесят два — не поздно. Ещё двадцать лет — минимум.

— Ежели не сопьётся.

— Не сопьётся. Я — слежу.

Кузьмич — хмыкнул. В усы.

— Ты за всеми следишь, Палваслич. За Семёнычем. За мной. За Крюковым. За Лёхой. За Антониной. За Нинкой — и то следишь. Как… — он подбирал слово, — как пастух. Только овцы у тебя — с характером.

— С характером — лучше, — сказал я. — Овцы без характера — идут к волку сами.

Кузьмич — засмеялся. Тихо, в предбаннике, за чаем. Засмеялся — и я засмеялся — и Василий Степанович, кажется, тоже (по крайней мере — плечи дрогнули, а для Василия Степановича это было эквивалентом истерического хохота).