И тут скальная порода под задними колесами хрустнула.

Лишившись веса девочки на передней оси, автобус окончательно потерял баланс. Резкий рывок — и многотонный кузов пополз назад. Пол буквально ушел у меня из-под ног, затягивая обратно в салон. Я, все еще наполовину высунувшийся из окна, понял: до падения осталось не больше секунды.

Осознание неминуемой гибели обрушилось ледяной волной, вымораживая панику.

Теряя опору и соскальзывая вниз, я напоследок поднял руку. Оттопырив большой палец и мизинец, показал жест ошеломленной Кате. А затем улетел в бездну вместе с грудой искореженного металла.

А ведь «шака» также значит и: «Всё будет хорошо. Расслабься».

* * *

— Прибыли, господин Леон, — настойчиво тормошит меня за плечо чья-то рука, выдергивая из вязкой темноты.

Я с трудом разлепляю веки и пытаюсь сфокусировать мутный взгляд. В тусклом, дрожащем свете кареты вырисовываются два силуэта: сгорбленная старуха и конопатая девушка. Обе кутаются в грубые суконные плащи с капюшонами. По крыше экипажа барабанит, за мутным стеклом хлещет плотный дождь. Будит меня как раз та, что помоложе. Лицо у нее напряженное, а взгляд какой-то обреченный и грустный.

Сознание судорожно пытается зацепиться за реальность. Что это? Последние посмертные галлюцинации угасающего мозга? Или загробная жизнь?

— Выходите, господин, — вдруг проскрежетала старуха, буравя меня колючими, выцветшими глазами. — Перед смертью всё равно не надышишься. Хватит рассиживаться.

— Бабушка! Ну как вы можете! — девушка возмущенно обернулась к ней, нервно теребя край своего плаща.

— Смерть-то, вообще, уже позади, — хрипло бормочу я, пытаясь размять затекшую шею и оглядывая тесное нутро кареты. Голос звучит непривычно, ломаясь на высоких нотах.

Обе женщины уставились на меня как на умалишенного.

— Это всё стресс… — неуверенно пожала плечами девушка. Она поспешно толкнула тяжелую дверцу кареты и первой выпорхнула прямо под ливень, скрываясь в темноте.

Старуха же замерла на месте, выталкивая меня наружу своим немигающим взглядом. Я, пошатываясь, поднялся, опираясь на сиденье, скользнул взглядом по мутному окну — и застыл, как громом пораженный. Сквозь потеки дождевых капель на темном стекле на меня таращился тучный, одутловатый юноша лет четырнадцати. На нем был дореволюционный кафтан, едва сходящийся на животе под полами плаща. Я инстинктивно сделал шаг к выходу — и нелепый толстяк в отражении качнулся мне навстречу.

Так это что… я? Мне лет теперь как той же Кате Кузнецовой?

Рука сама собой потянулась вверх. Я коснулся щеки — отражение повторило мой жест. Схватил, дернул себя за второй подбородок — у юнца в стекле комично задрожали пухлые щеки. Куда, черт возьми, делся подтянутый сорокалетний учитель истории Леонид Рыков? Неужели реинкарнация существует? Это и есть перерождение души? Если, конечно, я сейчас не лежу в палате интенсивной терапии, застряв в предсмертной коме.