Среди одной из немецких столиц лениво протекала широкая река; через нее были перекинуты многочисленные мосты. Из ее черного, почти неподвижного зеркала поднимались в высоту толстые стены фабричных строений и сырые, мрачного вида жилые дома. По улицам громыхали подводы с товарами, катились и звонили конки, сновала в однообразной сутолоке, бесшумно и безрадостно, озабоченная деятельная толпа. Проходили сменившиеся с караула солдаты, а на перекрестках виднелись конные и пешие полицейские. На крышах, на мостовой — лежала скользкая, дымящаяся сырость, вызванная смесью угольной копоти и мелкого, точно сеявшего сквозь сито, осеннего дождя.
С той стороны, где людской поток был менее стремителен, шагал человек лет сорока. Он был чисто, но очень бедно одет; на его заурядном лице замечалась страдальческая черта и по временам плечи его вздрагивали, как будто под жиденьким, намокшим от дождя сюртуком, его пробирала дрожь. Порою он останавливался, прислонившись к выступу стены перед магазинами и, казалось, рассматривал выставленные в окнах товары. Затем, неуверенными шагами он шел далее, сначала — по прямой линии, а потом непроизвольно начинал описывать едва заметную дугу.
Никто из прохожих не обращал на это внимания; только мальчишка из булочной, нахлобучивший себе на голову пустую корзину, остановился на миг, подозрительно вглядываясь в него светлыми насмешливыми глазами, но вслед затем, как бы убедясь, что зародившееся у него подозрение лишено основания, он равнодушно отвернулся и принялся насвистывать прерванную им песенку.
Человек прошел еще несколько шагов и наконец остановился, с трудом удерживаясь на ногах, как это бывает с людьми при сильной качке. С большим усилием добрел он до подъезда, вошел туда и тяжело опустился на ступени темной лестницы, склонив голову на грудь между высоко поднятых колен.
В первом этаже стукнули дверью и послышались шаги кого-то, спускавшегося вниз. Это был пестро и безвкусно одетый мужчина с широким добродушным лицом слуги; он нес в руке бумажный дождевой зонтик и связку книг. Заметив сидевшего, он похлопал его по плечу и поднял при этом свалившуюся с него шляпу.
— Эй, приятель, вы плохо выбрали место для того, чтобы проспаться. Увидит вас хозяин — сейчас пошлет за полицейским! Ступайте-ка себе домой... Замечательно, — продолжал он, когда прохожий с усилием поднял голову и затем встал, пошатываясь, — он не только не хватил лишнего, но, кажется, у него во рту маковой росинки не было. — Послушайте, — снова обратился он к незнакомцу, обтирая руку, которою дотронулся до его мокрой одежды, — ваше лицо как будто бы знакомо мне; по такой дурной погоде не вредно выпить чашку кофе; зайдемте-ка в кофейную, там насупротив... Вы не из Саксонии ли, как и я сам? Нет? Ну, не беда! Хозяин кофейной — мой земляк, и если вы никуда не торопитесь, мы можем покалякать с четверть часика...