— Захар сказал… что вы вернулись, — тихо произнесла она, делая шаг в комнату. Дверь тихо прикрылась за ней. — И что вы в бане… «на всякий случай». — Она повторила мои слова, в её голосе прозвучала та же горькая нотка, что была у меня.

Я не ответил. Просто смотрел на неё. На её невероятно бледное в лунном свете лицо, на тени, ложившиеся под скулами, на линию губ, чуть тронутых дрожью. Она была потрясающе красивой. И хрупкой. И неожиданно сильной.

— Шесть дуэлей завтра, — выдохнул я, не имея сил и желания лгать. — От рассвета до полудня.

Антонина Митрофановна не вскрикнула. Не зарыдала. Лишь глаза её стали ещё больше, ещё темнее от сжимающей сердце тревоги.

— Безумие, — прошептала она, делая ещё шаг ко мне. — Чистое безумие. Они хотят тебя убить.

— Они попробуют, — повторил я свою фразу, сказанную Ржевскому. Но сейчас она звучала не как бравада, а как мрачная констатация факта.

Антонина подошла вплотную. Я чувствовал обжигающее тепло её тела сквозь тонкую ткань пеньюара, запах её кожи — чистый, без духов, смешанный с лёгким ароматом лаванды от постельного белья. Её рука поднялась, пальцы коснулись моей щеки — лёгкое, почти невесомое прикосновение.

— Петр… — моё имя на её устах прозвучало как-то непривычно, особенно.

В следующее мгновение вдова уже была в моих объятиях. Наши губы встретились в яростном, отчаянном поцелуе, полном страха за завтра, жажды жизни и невысказанных чувств. Наши тела сплелись, и мир сузился до этого мгновения.

Её пеньюар слетел с плеч, как облако. Лунный свет очертил изгиб её шеи, линию ключиц, мягкий контур груди. Я прижимал её к себе, ощущая каждую линию её тела, каждую дрожь, пробегавшую по ней. Она отвечала с такой же неистовой страстью, словно хотела вобрать в себя всю мою жизнь, всю боль, всю неизвестность грядущего утра.

Мы не говорили. Слова были лишними. Были только прерывистое, сбившееся дыхание, бешеный стук сердца, отдававшийся в висках и все.

Когда волна наконец отхлынула, оставив нас лежать в сплетении тел, мокрых от пота, в комнате царила звенящая тишина. Только наши сердца ещё глухо стучали, постепенно успокаиваясь. Её голова покоилась у меня на плече, тёмные волосы рассыпались по моей груди. Её рука лежала у меня на животе, пальцы слегка шевелились, будто проверяя, что я здесь, живой.

— Вернись, — прошептала она. Не просила. Приказывала. — Вернись ко мне завтра. Живым. Я буду ждать.

Антонина поцеловала меня — долго, нежно, с обещанием. Потом опустила голову обратно на плечо, и её дыхание скоро стало ровным, глубоким.

До первой дуэли оставалось несколько часов. Но сейчас, в этой тишине, с теплом её тела рядом, я чувствовал себя не добычей, а воином. Гусаром, у которого есть, за что сражаться. И ради чего вернуться.