Через три дня пути мир вокруг окончательно перестал быть безлюдным. Мы начали находить следы человеческого присутствия. Глубокие колеи от телег в подсохшей грязи, чёрные круги старых кострищ, где ветер еще не успел развеять пепел, обглоданные кости скота у дороги. Я сразу перевёл наш отряд в режим предельной осторожности. Теперь мы не просто ехали — мы крались. Конный разъезд в этих местах мог вынырнуть из любой складки местности, и ошибка в том, кто перед тобой — свой или татарин — стоила бы нам головы.
Мы двигались по самым глубоким руслам балок, стараясь никогда не подниматься на гребни холмов. Я заставлял Лукьяна ехать вдоль лесных полос, используя каждую тень, каждое дерево как укрытие. В голове то и дело всплывали наставления старого пластуна Никифора… «Слушай землю, Семен, — говаривал старик-пластун, — она не соврет. Если птица с криком сорвалась — значит, кто-то её спугнул. Если трава примята не по ветру — жди гостя». Я теперь чувствовал степь как продолжение собственных нервов. Каждый шорох заставлял руку тянуться к рукояти трофейной сабли.
Ещё через три дня, когда небо на рассвете стало прозрачно-голубым, я увидел его. На самом горизонте, окружённый колышущимся морем ковыля, высился знакомый силуэт. Длинный курган с пологой вершиной, а на ней — серая, обветренная каменная баба. Она стояла там сотни лет, безучастно глядя на восток своими невыразительными глазами. Я замер, и поводья задрожали в моих пальцах. Ориентир, который нельзя было спутать ни с чем. До Тихоновского оставалось два, максимум три дня обычного конного хода.
Я резко натянул поводья, останавливая рыжего мерина на вершине небольшого пригорка. Ветер Дикого Поля, горький от полыни и сладкий от свободы, ударил мне в лицо. Я смотрел на север, туда, где степь сливалась с небом в тонкую сизую полоску, и чувствовал, как внутри что-то огромное, стальное, державшее меня в тисках все эти месяцы, начинает разжиматься. Медленно, скрежеща и сопротивляясь, оттаивал замерзший кулак моей воли. Я почти дома.
Лукьян подъехал сбоку. Он посмотрел на меня, потом на курган с каменным изваянием, потом снова на мое лицо. Он всё понял без слов. Впервые за все недели нашей одиссеи посадский не задал ни одного вопроса. Он просто молча перекрестился и замер рядом, уважая этот момент моего возвращения из небытия.
Глава 19
Мы спустились в глубокую балку, надёжно скрытую от посторонних глаз густым кустарником. Устроили лагерь, расседлали коней. Я лёг на спину, подложив седло под голову, и уставился в темнеющее небо, где одна за другой начали проклевываться первые звёзды. Сон не шёл. Возбуждение, густое и тягучее, бурлило в венах. Я боялся закрыть глаза, боялся, что это лишь очередной галлюциногенный сон в турецком подвале, бок о бок с мистером Крысом. Страх, что в эти последние вёрсты случится какая-то нелепая случайность и всё рухнет, грыз меня изнутри.