В этот момент я почувствовал сильное облегчение. Перспективы у данного столичного сотрудничества отличные.

К нашей группе, припадая на одну ногу и гремя какими-то инструментами в поясной сумке, подошел кузнец Ерофей. Лицо и руки его были густо покрыты сажей, в бороде запуталась маленькая окалина, а глаза казались красными от вечного недосыпа у горна. Вместо долгих приветствий он молча, улыбаясь, сунул мне в руку кружку, от которой исходил пар и резкий аромат.

— Вы нас, я смотрю, решили прямо с порога споить, — я криво усмехнулся, глядя на темную жидкость.

Сделал первый осторожный глоток. Ядрёный самогон, настоянный на полыни, перце и лютых степных травах, обжёг горло так, словно я проглотил кусок… того самого «Carolina Reaper». Жидкость прокатилась по пищеводу огненным шаром и взорвалась в желудке сухим жаром. После этого по всему телу разлилось густое, ленивое тепло. Я выдохнул, чувствуя, как голова поплыла, и протянул кружку Лукьяну:

— Пей, посадский. Это лекарство от всех турецких хворей.

Лукьян принял посудину дрожащими руками. Он сделал глоток, тут же закашлялся, слёзы брызнули у него из глаз, но он упорно допил свою часть. Я видел, как его лицо из серого превратилось в пунцовое.

Тут же появился плотник Ермак — как всегда, припорошенный свежими опилками, словно древесный Дед Мороз, ёпта. Он крепко сжал мою ладонь, кивнул Лукьяну и сразу заговорил о деле.

— Комната твоя в лекарне, Семён, она теперь благоустроена. Белла там всё лето командовала, заставила нас перекрытия усилить и лавки с полками новые сработать. Всё там теперь на совесть устроили. Надеюсь, ты будешь рад. Но если что — дай знать.

Тут Прохор, наш лекарь, выскочил, едва не сбив Ермака с ног. Он бросился ко мне с объятиями, хлопая по плечам и ощупывая меня так, будто проверял на наличие скрытых переломных травм.

— Живой! Слава всем святым! Чистенький пришел, не гноится ничего? Пойдем в баню, Семён, там я уже жару поддал!

Через час мы с Лукьяном оказались в бане. После месяцев турецкой пыли, морской соли и липкой виноградной мезги, горячая вода и пар казались благословением. Мы долго и упорно смывали с себя грязь Анатолии слоями. Я смотрел, как серые потоки уходили в щели пола, и чувствовал, как вместе с ними исчезала та тяжесть, что копилась в душе. Прохор лично следил за процессом.

Потом последовал ритуал преображения. Мы привели в порядок свои заросли. Сначала стрижка: Ерофей ловко орудовал ножницами, избавляя нас от свалявшихся колтунов (меня — налысо). Затем — бритьё. Глядя в осколок стекла от разбитой склянки, я видел, как из-под клочьев бороды проступало лицо Семёна: осунувшееся, более жесткое, чем раньше, с новыми морщинами у глаз, но это было моё лицо. Нам выдали новую одежду: мягкие льняные рубахи, просторные шаровары и казацкие сапоги.