Когда мы вышли во двор, вечер уже уступил место ночи: над степью разлилась густая синева. Посреди двора соорудили большие столы — просто набросали широкие доски на козлы. Весь гарнизон был в сборе. Я огляделся: лиц стало заметно больше. Острог явно укомплектовали.
Я видел много новых парней, которые смотрели на меня с опасливым почтением…
Глава 21
Медовуха и самогон текли рекой. Огромные куски мяса шипели на углях, наполняя воздух ароматом, от которого кружилась голова. Кто-то уже затянул протяжную казачью песню, и её низкий мотив плыл над стенами Тихоновского. Я сидел в центре, ощущая тепло Беллы, и кружка в моей руке казалась удивительно весомой.
Ощущение нереальности происходящего, которое ранее преследовало меня всю дорогу от Синопа, таяло всё больше и больше. Это была моя жизнь, которую я отвоевал у смерти.
Лукьян сидел чуть поодаль, между Лавром и Ерофеем. Посадский выглядел совершенно ошеломленным. Казаки, оценив его участие в нашей авантюре, приняли его с душевной сердечностью. Лавр то и дело хлопал его по плечу, а Ерофей подливал ему в кружку, не забывая подкладывать лучшие куски мяса. Толмач уже нетвёрдо держал голову, его взгляд затуманился.
Я поймал его взгляд через стол. Лукьян, качнувшись, поднял свою кружку, и в его глазах я увидел безмерную благодарность и ту самую связь, которую понимают только те, кто вместе смотрел в глаза бездне. Я поднял свою кружку в ответ. Мы не сказали ни слова — в этом жесте было больше смысла, чем во всех наших ночных перешёптываниях под навесом в горах Анатолии. Мы выжили. И это был единственный тост, который имел значение.
* * *
Поздняя ночь накрыла Тихоновский острог плотным саваном, но жизнь внутри бревенчатых стен и не думала затихать. Костёр в самом центре двора полыхал с неистовой силой, выбрасывая в небо мириады искр, которые тут же растворялись в чернильной вышине. Рыжие, рваные тени плясали на стенах куреней, превращая привычный пейзаж в декорации к какому-то древнему, языческому действу. Гулянка перешла в ту стадию, когда крики сменяются протяжными песнями, а смех становится тихим и глубоким. Воздух застыл, пропитанный ароматом подгоревшего на углях мяса, едким дымом и хмельным духом. За стенами острога в унисон с пьяными голосами заливались сверчки, создавая бесконечный, вибрирующий фон этой невероятной ночи.
Я сидел на широком, обветренном бревне, чувствуя каждой мышцей его шершавую кору. Спина плотно прилегала к дубовому столбу навеса, и эта опора сейчас почему-то казалась мне самой надежной вещью во вселенной. В теле разливалась странная, почти ленивая истома. Это была мягкая, бархатная размагниченность. Хмель приятно туманил голову, размывая острые углы воспоминаний, а тепло от огня заставляло веки тяжелеть. Я смотрел на пламя и ловил себя на мысли, что мир вокруг наконец-то перестал вращаться в безумном ритме.