Уродливые, кособокие сосуды первых дней стремительно эволюционировали. Стенки становились тоньше, изгибы ровнее, а симметрия больше не вызывала желания разбить изделие об стену. Я чувствовал, как кусок бесформенной грязи под легким, но жестким нажимом преображается в осмысленную, полезную вещь. И в этой примитивной созидательной работе находилась странная, почти первобытная отдушина, не позволяющая скатиться в пропасть отчаяния.
Набив руку на базовых формах, я принялся расширять ассортимент. Обычных плошек Мехмеду скоро станет мало, рынок требует разнообразия. Я начал экспериментировать, делая упор на утилитарность. Сперва пошли глубокие миски с намеренно утолщенным, бронированным дном — такие отлично переносили резкие перепады температур в печи и служили гораздо дольше. Вытянуть идеально ровное дно без трещин оказалось той еще задачкой, требующей ювелирного контроля над мокрыми пальцами.
Затем настала очередь узкогорлых кувшинов. В здешнем климате и при специфике хозяйства Мехмеда тара под вино и масло ценилась на вес золота. Формирование узкого, высокого горлышка заставляло попотеть: стенка норовила оседать и складываться гармошкой внутрь под собственным весом. Приходилось держать ровное, не слишком медленное вращение круга и вытягивать горло постепенно, в несколько приёмов, давая глине чуть подсохнуть до кожетвёрдого состояния. Стенку изнутри я поддерживал гладкой, изогнутой палочкой, тщательно зашлифованной и смоченной водой, — вырезал её из дубовой щепы. Когда первый такой кувшин благополучно пережил сушку и его не повело, я позволил себе мстительную, самодовольную улыбку. Завершали линейку пузатые, широкие горшки для варки похлёбки — вместительные, с надёжными, загнутыми наружу краями.
Лукьян тем временем претерпевал метаморфозы не менее разительные, чем шмат глины на моем круге. Бывший посадский человек, интеллектуал и тряпка, врос в роль подмастерья так органично, словно занимался грязной работой всю сознательную жизнь. Вся суета с инфраструктурой легла на его плечи. Он часами топтал глину в корыте ногами, с ожесточенным усердием выискивая малейшие камушки, рубил принесенный сушняк на аккуратные поленья и безотрывно следил за языками пламени в нашей вырытой печи.
Физический труд, пусть и изнуряющий, но лишенный постоянного унижения, пошел ему впрок. Худые руки постепенно наливались жилистой силой, впалая грудь расправлялась. А самое главное — из его глаз исчезло то затравленное, серое выражение приговоренного к смерти скота. Появилась осмысленность. Он ощущал свою значимость в общем деле, понимал, что от качества замешанной им породы зависит наш общий успех.