Даже свою долю он брал чистыми наличными, чтобы ни единого банковского перевода не связало его с подельниками. Кубарев с Бровкиным крышевали потому, что за их спинами маячил граф, а Сивцов посредничал потому, что прикрывал его древний род.

И сыновья Арсения, когда-то пытавшиеся убить меня по заказу Лидии Белозёровой, выходило, не были чёрными овцами в белом стаде. Влад и Георгий просто пошли по отцовской тропе, выбрав на ней дорожку покровавее. Отец вёл тихий непыльный рэкет на чужом горе, мальчишки подались в наёмные убийцы. Ремесло фамильное, «почётное».

Анализируя всю эту ситуацию я пришёл к неутешительному выводу, что поверил Арсению не оттого, что разглядел в нём искреннее желание покончить с враждой. Я поверил, потому что хотел поверить. В прошлой жизни у меня вышел разлад с Трувором, а Синеус стал Химерой, которого я не уберёг и которого вынужден был встретить клинком, спасая дочь. Эта незажившая вина и тянула меня помогать чужим, незнакомым людям: у меня не сложилось с моими братьями, так пусть сложится хоть у этих.

В этой троице Воронцовых мне почудилось кривое отражение меня и моих братьях, и пройти мимо я не сумел. Более того, своей рукой свёл Арсения с отколовшимся Германном, который сменил фамилию на Белозёрова и годами не разговаривал с роднёй. Я попросту принял слова Арсения за чистую монету — за усталость человека, которому и впрямь надоело враждовать, что со мной, что с роднёй.

Тогда я ещё не ведал, что Синеус вернётся живым. Теперь, когда брат вернулся ко мне и примирение из несбыточной мечты обернулось делом нескольких разговоров, разоблачение Арсения било вдвойне. Моя тяга верить, что человек и вправду способен измениться, однажды уже сделала меня слепым. С другой стороны, без неё со мной сейчас бы не было Черкасского, Ракитина, Дитриха…

Так или иначе, никаких хитрых расчётов Арсений не строил. Такие, как он нюхом чуют, куда надавить. Холодный делец разыграл надлом, потому что в открытую пытаться мстить, как это делал дурак-Харитон, было невыгодно и смертельно опасно, а отойти, прикинуться павшим и пересидеть — единственный разумный ход.

Злость внутри понемногу трансформировалась в иное, более полезное чувство. Я прикинул масштаб: почти сотня тысяч рублей в год, и это только по Владимиру. Дело у этих мерзавцев поставлено было с той самой любовью к порядку, с какой иные ведут хозяйство: у каждого своя доля, свой участок, своя отчётность. Не хватало разве что годового собрания да грамоты «лучшему вымогателю года».

Итак, Сивцова можно казнить хоть сегодня, но через месяц Воронцов посадит на его место нового распорядителя, и всё завертится по новой. Бить надо не по рукам, а по голове. С этой мыслью я начал думать о том, как буду ломать графа.