Мысли текли неторопливо, было больно до ужаса. Но Юрий собрался, чтобы достойно ответить. И в этот момент Матвеев крикнул, в голосе боярина прорвалась ярость:
— Жги!
— Уй-я!
Юрий взвыл от боли, кнут ожег его по плечам. Задергался, беспомощно вися — плечи горели адовым огнем. Хрипло завыл и выплюнул слова, помня напутствие архимандрита.
— Сука ляшская! Ты вор! Сам хороняка притаившаяся. Я в остроге от ляхов скрывал тайну оружия, а ты о ней, шпынь ненадобный проведал! Панам хотел все выдать и теперь пытками секрет оружия из меня вымогаешь, чтоб схизматикам проклятым выдать!
В подземелье нависла звенящая тишина — лица приказных побледнели, это стало заметно. Обвинение, брошенное в лицо всемогущего боярина было убийственное — все осознали мгновенно. В том числе и сам Матвеев, в ярости закричавший палачу:
— Жги!
Кнут щелкнул и прошелся по спине — но странно, боль от удара была не резкой и ошеломительной, а слабой, и совсем не надрывной. Палач либо промахнулся, либо ударил чуть-чуть, стараясь не причинить жертве страданий. И Юрий решил воспользоваться моментом:
— Меня татары пытали — зри крест вырезанный у моего сердца! Я им ничего не сказал, и тебе предателю не скажу! Ты Русь святую ляхам давно за десять тысяч злотых продал, обещал им тайну оружия поведать! Бороду на ляшский манер постриг и их поганые одеяния надел — тьфу на тебя, хороняка, вор и изменник!
— Жги! Жги!! Жги!!!
Кнут защелкал — Юрий завыл и задергался. Опять же боль была слабой, но она все же имелась, хотя палач явно жалел его. Видимо, на «заплечных дел мастеров» и приказных людей его горячее обвинение боярина принесло определенное впечатление.
«А дьяк как в спину боярина злорадно смотрит, будто кинжалом собрался ударить. И палачам знак рукой дает — ладонью на пол показывая. Подьячий строчит с высунутым языком — все мои обвинения в адрес боярина тщательно записывает, тут гадать не надо. Теперь надо себя из дерьма вытащить, а боярина там и утопить!»
— Государю нашему Федору Алексеевичу все секреты воинские расскажу без утайки, как и надлежит! Божьей милостью патриарху Московского и всея Руси святейшему Иоакиму тайну открою!
Но не тебе изменнику подлому, Артамошке Матвееву, рода низкого сквернословцу, пердуну, бегуну и сутенеру! Что польскую одежду напялил шут гороховый, русской уже брезгуешь, паршивец, нос от нее воротишь, нечестивец! Срамник!
Побагровевший Матвеев соскочил с кресла и подскочил к висящему Юрию, больно схватил его за подбородок, рванул — в пальцах остался клок волосков. Заорал прямо в лицо:
— Я роду знатного, холоп! Ты сам срамник, пес безродный! Я с поляками в сражениях бился….