— «Новоизобретенные» фузеи и ружья делать дальше впредь по образцамляшского князя Галицкого. А старые пищали впредь не изготовлять, и в полки стрелецкие и солдатские не направлять.
Царь остановился, юноша немного подумал, и заговорил дальше ломающимся голосом:
— Оному князю все свитки и регалии вернуть полностью и повелеть никому их не показывать впредь в наших землях. То дела малоросские, и войска запорожского низового, да гетманов — нас давние и старые споры о первородстве пока не касаются.
Вот так — раз князь польский, так и назовем его князем, с нас не убудет — как аглицких лордов с их непонятными для русских титлами. Есть у ляхов князья Острожские и Вишневецкие, так пусть будет дальше и князь Юрий Галицкий — Московского царства сие не касается ни в коем разе. И князь оный в глазах московского боярства и дворянства и не князь вовсе, раз титул его в Москве не объявлен, а родовые грамоты велено никому не показывать вместе с королевскими регалиями.
Но одно слово «пока» говорило о том, что молодой царь держит в уме на будущее этого изгоя — и по всему выходило, что для Речи Посполитой оный князь может превратится в занозу, если поддержать его притязания на родовые земли, что поляками Русским воеводством именуются. Но такого просто быть не может, когда турецкие и татарские полчища могут снова хлынуть на Украину — тогда не только полякам достанется, Московское царство может и своей части Гетманщины лишится.
— Изгой этот, князь Юрка Галицкий волен ехать куда угодно — в Сечь или к себе в городок Славянск, путь перед ним чист! Но если останется в землях своих, то со своими стрельцами обязан выйти в поход супротив турок и татар под нашей полной властью.
Спокойно сказанные слова юного царя говорили о многом — новопостроенный острог признавался вотчиной потомка бывших королей. И тем самым вбивался клин между изгоем и запорожцами в борьбе за эти земли. А в склоке они себя обессилят и полностью признают без всяческих уверток московское владычество над ними.
— О том написать ему через приказ Малой Руси грамоту!
Царь Федор Алексеевич задумался, юное лицо заострилось, на лбу собралась складочка.
— За ружья и пистоли изгою галицкому выдать награду в пятьсот рублей. А за невзгоды, по ошибке перенесенные, от моего имени дать поминки из казны Большого Дворца, дабы неприятности сгладить. И не скупиться — сукном одарить и припасом воинским. А для его войска, что против турок и татар готовиться будет дать ему сукна и железа, пороха, ружей старых и пушек, нам негодных.
Возникла небольшая пауза — было видно, что молодой царь уже сильно устал. Но Федор Алексеевич докончил твердым голосом: