— Ой лишенько, диток повбили! Изверги!
Где-то впереди раздался дикий вопль — закричала женщина. А затем послышался яростный тоскующий вой, и столько было в нем звериной ненависти, что Галицкий содрогнулся всей душой.
Это ведь как надо довести бабу, чтобы она волчицей завыла на всю степь, и при этом надрывно смеялась?!
Обоз встал — пленники испытали облегчение от короткой остановки. Их порядком шатало, ведь они проделали долгий путь. Никто не ел с самого утра, а то и с ночи, ни крошки во рту, а попить воды удалось лишь раз у ручья. Невольников осыпали руганью, нещадно избивали плетьми. Старались зацепить каждого, на ком прищуренный взгляд степняка остановился.
Всех женщин, судя по их разорванной одежде, затравленным взглядам и синякам, еще прилюдно изнасиловали, подвергли всяческому глумлению, и радостно смеясь при этом.
Татары кинулись к той «грозди», откуда раздавался дикий вопль матери, потерявшей в одночасье детей, и он прекратился, тут же сменившись жалобным криком и причитаниями. И снова вопль — но уже идущий от немыслимой и непереносимой боли, от которого Юрий содрогнулся в страхе, не желая даже представлять, что татары делают сейчас со своей несчастной жертвой, находящийся сейчас в их полной власти.
— Не отводи взора, иначе тебя так же прикончат. Не отводи, ради Бога! Стерпи — иначе худо и мне будет!
Мужик к нему лица не поворачивал, вроде стоял безучастно, но его шепот обжигал ухо. Однако тут обоз снова тронулся, под заунывный женский вой, что раздавался впереди.
— Смотри, урус, все смотри! Так будет с каждым, кто себя плохо поведет и не будет послушным!
Степняк в грязном халате говорил на русском вполне понятно. Именно так Юрий и воспринял его слова. И он повернул лицо в левую сторону, понимая, что любое непослушание будет подавлено на корню самыми жесточайшими наказаниями.
И тут Галицкий увидел в стороне бьющееся на траве обнаженное женское тело, а разглядев, едва удержал тошноту. Такого зверства он даже не предполагал в самых кошмарных своих подозрениях. И проделано оно было столь быстро, как могут только выполнить палачи, имеющие огромный опыт подобных казней.
На земле лежала несчастная истерзанная баба и горестно мычала окровавленным ртом — судя по всему, ей вырезали язык. А заодно отрезали нос, уши и одну грудь. Женщина была в сознании, о чем свидетельствовали выпученные глаза, только хрипела, и пыталась встать на вывороченные ступни. Руки за спиной были связаны, несчастная изгибалась, пытаясь вытянуть из задницы вбитый туда толстый кол.
— Смотри, урус!
Громкий голос татарина заставил Галицкого собраться духом — такой смерти себе он не желал категорически. Так и прошел мимо мученицы, не закрывая глаз и с трудом сдерживаясь от матов, из его глаз потекли слезы, сдержать их он не смог.