Сосед приподнялся немного, делая вид, что переворачивается в беспокойном сне, потом улегся обратно на теплую землю. Голос тихо прозвучал с нескрываемой тревогой:
— Голова у тебя крепко разбита, пан Юрий. Плохо — как бы нагноения не пошло. С утра я тебе на рану помочусь, а ты мне на плечо — плохая там боль, тягучая.
— А тебя как звать?
— Григорием меня зовут, княже, прозвище мое Смалец с детства. Слуга я твой верный, двадцать лет правдой служу. Ничего, пока мы в дороге, расскажу все, что знаю, а там к тебе память и вернется. Бывает так часто, что люди ее теряют, а потом она сама возвращается обратно.
Шепот снова обжег ему ухо, и опять Галицкий не ощутил уверенности в голосе соседа, который оказался слугой ему. А потому осторожно спросил Григория о наболевшем:
— А год сейчас какой на дворе, Смалец?
— Червень начался, пятый день. А год… Вроде семь тысяч сто восемьдесят третий от Сотворения мира. Точно не помню, прости, княже. Отец Михаил так говорил, когда в летописи счет вел.
«Писец! Так я в будущем?! Ни хрена! Как все тут изменилось, экология восстановилась. Постой! Сотворение мира? Что-то тут не так! Надо уточнить, наверное, мы о разных вещах говорим».
Юрия год ошарашил, он почувствовал в нем неправильность, припомнив, что в летописях счет вели иначе, но как, он не знал, а потому спросил:
— А от Рождества Христова какой год?
— Вроде тысяча шестьсот семьдесят пятый, — не очень уверенно отозвался Смалец, после долгой паузы.
— А что тебя смальцем на польский манер назвали?
— Так ляха в котле сварил, жир с него казаки попросили вытопить. Жадный был пан, толстый, в маетке подати втрое собирал, жиду не доверял. Вот его и сварили, котел испоганили.
Юрий молчал, переваривая информацию. Нет, он знал о давней вражде казаков к полякам, про зверства, что творили обе стороны. Но одно дело услышать о таком, а другое лежать рядом с человеком, что самолично смог столь зверским способом умертвить другого.
«Так, сейчас июнь 1675 года, разница в исчислении лет 5508 — надо же счет я не забыл. И что мне дает эта дата? А ровным счетом ничего! Не историк я ни разу, что тут скажешь».
— Я припоминаю, что свитки прятал с вислыми печатями, крест рубиновый и перстень с печаткой льва гербового. Я ради них в обитель приехал? Чтоб схоронить в месте тайном?
— Да, к настоятелю отцу Михаилу, княже. А где прятал — никому не говори, даже мне. То родовые грамоты твои, тайные, много значат. А что в них написано, не ведаю, не читал.
— Грамоте разумеешь?
— Дьячок научил писать и читать немного.
— Неплохо. А я помню, что писать могу, а как — не знаю, — с деланным безразличием отозвался Галицкий, — вижу, что буквицы выписываю, не думаю что сумею.