— Хоть так жизнь изменилась, будем считать, что к лучшему, — Юрий пододвинул плошку — там было целое богатство, немыслимое для любого раба. Горсть изюма, немного халвы, кусочек чего-то сладкого, похожего на пастилу — сегодня баба расщедрилась, та, которую он «Кощеем» нарек. Худая как жердь, видимо, глисты целым батальоном завелись, совершенно плоская, без грудей немочь, но мать красавицы Зульфии.
— А изюм вполне хорош, и без косточек!
Юрий прожевал горсть, сыто рыгнул. Кормили теперь его не сказать чтобы хорошо, татарки давали ему все то, что сами ели, как говорится, с собственного стола. Только кушали они не охти — баранина да, ее варили чуть ли не каждый день — вначале казалась очень вкусной, а теперь слишком жирной. Лепешки пресные, брынза, часто перепадал кумыс. Пойло из перебродившего кобыльего молока показалось отвратным, но потом привык как то, теперь даже вкусным находил и немного бодрящим.
Сладости, типа содержимого плошки, ему перепадали часто — татарки отдавали их ему постоянно, подкармливали вкусненьким, чем могли, дабы «пламя любовного костра не угасло».
— Не жизнь, а ягода-малина, только на душе чего-то дюже сильно погано. Будто сволочь я последняя, и дела творю подлые!
Юрий в очередной раз отплюнулся и мучительно покраснел, припоминая, что было прошлой ночью. Какое-то свингерство сплошное, барахтанье в клубке, потные тела теток, которым он задал жару. Поначалу он все никак не мог толком раскрепостится, но с каждым днем становился все уверенной — а татарки с самого начала не стеснялись, изголодавшись по любовной ласке — Ахмед, из того разговора, что понял, два года не ночевал в гареме…
— Тебе веру нашу принять надобно, Арыслан могучий, — «Лошара» провела пальчиком по его груди, горячее дыхание обдало ухо. А вот «Кощейка» привалилась на его ноги, играясь с неким органом, которым он сегодня ночью доставил им немало удовольствия.
Странно, но сейчас он не испытывал отторжения к теткам, привык что ли — да и они начали доставлять ему немалое удовольствие, творя порой то, отчего девчонки в егопрошлой жизни отказывались. Да и не такие они и старые оказались — ханум на четырнадцать лет старше, а «кощейка» всего на пять. Да и речи татарской его научили, и по-русски болтали при этом — он такой язык научился понимать, да и сам на нем говорить стал неплохо — видимо, в языковую среду полностью погрузился.
— Ты наш Лев, никуда мы тебя не отпустим, услада телес и души наших, — вторая хозяйка принялась целовать ему ноги, иной раз тщательно вылизывая — ее острый язычок начал возбуждать порядком измотанного ночной баталией «льва». Этим именем его стали именовать обе татарки, глаза которых подозрительно заблестели в ночной тьме.