— Поцелуй меня… Не побрезгуй…
— Что ты, Варенька, говоришь, милая.
Юрий наклонился и поцеловал девушку в холодные губы, что начали синеть прямо на глазах. И услышал тихий шепот, который издает уходящая из тела душа:
— Отомсти за меня нехристям… Брат ты мой названный… во Христе…
По телу Варвары пробежала короткая судорога, девушка чуть выгнулась и замерла. Широко открытые глаза смотрели в голубое сентябрьское небо, по которому плыли несколько облачков.
Юрий опустился на колени перед усопшей на колени и стал читать все молитвы, которые успел выучить. Теперь слова шли из глубины души, от чистого сердца — и впервые наступило успокоение. Галицкий поднялся с земли, еще раз поцеловал девушку, и, положив ладонь, закрыл пальцами холодеющие веки. Поднялся, сжимая в руке стилет.
— Спасибо тебе, сестра… Не дала мне взять грех на душу, убив тебя, пусть избавляя от мучений.
Он положил тело в расщелину и стал закрывать ее камнями. Трудился как заведенный, не останавливаясь ни на секунду. Потом долго стоял у погребения и тихо молился.
— Не знаю, смогу ли убить ножом — ни разу такое не делал. Стрелять — стрелял, но то была война — не видел, в кого попал, кто пулю получил. А наркоторговцев расстрелял, и нет во мне сожаления, еще бы раз так сделал. Будь автомат — перестрелял бы всех, и не вздохнул. А тут придется клинком по живому резать…
Юрий усмехнулся, но на губах проявилась не улыбка, а волчий оскал. Теперь Галицкий понял, что такое ненависть — она одолевала его, причем не горячая, а какая-то иная, холодная, рассудочная что ли. Парень покрутил нож в пальцах — и в этот момент осознал, что сможет воткнуть сталь в живую плоть, ибо будет не убивать, а мстить, и резать не человека, а лютых врагов. Которые сами его с нескрываемым удовольствием на куски распластают, когда поймут, что он для них перестал быть покорным рабом.
— Что ж — сегодня и сведем счеты. Надеюсь, что получится тихо, и лишней кровью я себя не запятнаю…
Приняв решение, Юрий уселся на камень, мучительно захотелось курить. Хотя он думал, что избавился за время рабства от этой дурной привычки. Нет, снова захотелось глотнуть пахучего дымка, и настроиться. Так Галицкий раньше всегда делал, когда понимал, что придется стрелять — во время сделки всякое могло быть…
Юрий шел к стойбищу решительным шагом, хотя с каждой секундой, увиденная там картина нравилась ему все меньше и меньше. Во первых, из гаремной юрты раздавались жалобные причитания жен, а рядом с ней высилась груда разнообразного барахла, что было раньше в распоряжении ханум, и небрежно разбросано по гарему.