Кошевой атаман усмехнулся, и задумался, поглаживая ладонью свои впечатляющие вислые усы. Оселедец сдвинулся на левую сторону, будто отгоняя беса, что должен сидеть там за плечом и всячески искушать православного на недобрые дела.
Юрий посмотрел на большой кусок окорока, взял в руки острый нож и отрезал себе порядочный кусок. Отломил большой ломоть пышного пшеничного хлеба. Затем привычно ухватил в левую руку массивную серебряную вилку, взял в десницу ножик, и начал быстро нарезать пахнувшую чесноком свинину, накалывая кусочки на вилку и отправляя их в рот. Соскучился Галицкий по привычным столовым приборам — есть руками уже не хотел, не в походе ведь, да и в рабстве намаялся.
Ел неторопливо и также размышлял над своей судьбой, что в очередной раз перевернулась в одночасье. И не понять совсем — к добру или злу это, ибо уповать на капризы Фортуны нельзя.
«Поход закончился и сижу сейчас в Сечи на птичьих правах, абсолютно не зная, что делать дальше. И непонятно, за кого меня Сирко держит на своем хуторе — то ли за почетного гостя, или за знатного пленника, которому разрешили заниматься, чем угодно по душе, но держат строгий пригляд. Да, непонятно все это, одно пока ясно — атаман на меня какие-то планы строит, вот только мне о том ничего не говорит».
Размышляя, Юрий ел окорок, ловко управляясь ножом и вилкой, ломал пышный хлеб на кусочки, прихлебывал взвар из глиняной кружки, искоса бросая взгляд на задумавшегося атамана. Мысленно радовался, что не только освободился из плена, но и получил покровительство самого Ивана Сирко. Теперь можно было строить планы на будущее, вот только ничего путного в голову пока не приходило.
— Скажи-ка, сотник, отчего в Москве тринадцать лет назад бунт вышел, что царя Алексея так сильно напугал?
— Так война с ляхами казну опустошила, вот и решили медными деньгами ущерб восполнить, — усмехнулся Галицкий — за время своего пребывания в этом мире Юрий узнал о нем много интересного. И если раньше он не проявлял интереса к истории, то сейчас как губка впитывает воду, стремился получить хоть какую-то информацию. Потому внимательно слушал знающих людей и порой не стеснялся их расспрашивать. И не просто запоминая, но даже записывая за ними имена и пытаясь хоть как то восстановить точную дату того или иного события.
— Жалование выдавать начали медью, а подати в казну собирать серебром. И делалось это по предложению боярина Федора Ртищева, а в «подметных листах», что разошлись по всей Москве, обвиняли в корысти еще боярина Илью Милославского, царского тестя. А так как отчеканенные медные деньги были не обеспечены…