— Хорошо, помощник мне все же нужен, — отозвался Юрий, — хотя на казаков надежду питаю. Помогут, наши ружья им понравятся.
— Ладно, будем надеяться. Пошел деревья рубить, — Григорий поднялся с чурбака, а Юрий принялся строгать отложенное в сторону ружейное ложе. На запорожцев он рассчитывал, хотя сечевикам запрещалось заниматься хлебопашеством, но охота и рыбная ловля разрешалась. И ремесло было под запретом, кроме оружейных дел — те только поощрялись. Ведь казак для войны живет, оружием добычу себе захватывает.
Со стороны кряжа послышался заглушенный расстоянием одинокий ружейный выстрел…
Интерлюдия 2
Киев
28 ноября 1675 года
— Что у тебя там стряслось такого, что решил побеспокоить меня? Не видишь — недужен я…
Григорий Григорьевич откашлялся, отпил из кружки горького настоя, что оставил ему лекарь с наказом пить каждый раз по два глотка. Но вроде помогало — только отхаркиваться часто стал.
— Что ты, княже, как можно, разве я без понимания. Но ты сам велел тебе сразу сообщать о кознях кошевого атамана Войска Низового, буде они обнаружены будут.
Дьяк Малороссийского приказа Лаврентий Нащокин всплеснул руками, но было видно, что притворно участлив хитрец и пройдоха с крысиным носом. Ромодановский поморщился, однако внимательно посмотрел на доверенного человека всесильного боярина Артамона Матвеева, что в большой милости у самого Алексея Михайловича находился.
Еще бы — выдал свою воспитанницу Наталью Кирилловну Нарышкину замуж за овдовевшего царя, и сразу вверх пошел — до Боярской думы. Доверенным «ближником» и советником государя стал, его подручником. И уже думный боярин и глава двух важнейших приказов — Посольского и подчиненного ему Малороссийского.
С таким человеком ссориться не с руки — зело опасен, и очернить в глазах царя любого может. Так что дьяка лучше выслушать участливо и хворобе при этом не предаваться.
— И что стряслось то?
— Пока ничего, княже, только зело непонятно мне многое. О том и печаль моя. Но рассказ долгий у меня, князь-батюшка, а ты недужен зело. И потому может боярину мне отписать о делах тех и совета у него попросить, а тебя не беспокоить.
Угрозой для князя пахнуло явственной и очень серьезной, несмотря на лебезящий тон дьяка. Григорий Григорьевич мгновенно собрался, пропускать помимо себя любые известия он не собирался, даже находясь в горячке. Тем более те, что к боярину Матвееву шли.
— Ты дело говори, а о здравии моем не беспокойся. Царской службе то помехой не будет.
— В середине сентября атаман Сирко из Крыма воротился с освобожденным полоном и богатой добычей, — при последних словах глаза дьяка заблестели, словно замаслились. Еще бы не завидовать «крапивному семени» — это тебе не посулы в приказных избах принимать, волокитой непрестанной взятки вымогать у просителей.