Октябрь. Глава первая. Иван Сергеевич про погоду
В половине восьмого Вера открыла кафе и впустила октябрь.
Октябрь стоял у двери два часа — от темноты до серого света — и, кажется, обиделся, что его так долго держали. Ввалился весь сразу, с мокрыми листьями, с запахом железной дороги, с дальним гудком электрички из Москвы. Полкан Ефимыч, спавший на стуле у окна, открыл один глаз, оценил октябрь, закрыл обратно. С октябрём он был лично знаком уже несколько лет и не считал нужным каждый раз вставать.
Вера стояла на пороге секунду дольше, чем нужно. Смотрела на дуб.
Дуб был старый. Старше кафе, старше дороги, старше городка, который собрался вокруг вокзала в тридцатых. Дуб помнил, как тут было пусто. Вера тоже помнила — не этот конкретный пустырь, но похожие, много, и все они однажды кончались тем, что приходили люди и что-нибудь строили. Сейчас вокруг дуба стояли: кафе с неоновой вывеской «Под дубом» (буквы делал в девяносто шестом мастер из Электростали, пил, но честный), асфальтовая площадка, пять машин, мусорный бак и фонарь, который Вера в этом году ещё не зажигала с утра, но скоро придётся.
Дуб был жёлтый. Не золотой — жёлтый, как старая открытка. Несколько листьев лежали на крыльце. Вера один подняла, посмотрела, положила в карман фартука.
— Доброе утро, — сказала она дубу.
Дуб не ответил. Он никогда не отвечал, но это ничего не меняло.
Вера зашла внутрь, повесила куртку, надела фартук поверх и пошла включать кофеварку. Кофеварка была большая, итальянская, восьмого года, и Вера её любила. У кофеварки был характер: по понедельникам она капризничала, по средам работала идеально, а по субботам, если на улице шёл дождь, могла обидеться и не нагреться. Вера её за это давно прозвала Глафирой Фаемовной — итальянка, дама с характером. Сегодня был понедельник, и Вера заранее начала её гладить ладонью по боку.
— Ну, Глафира Фаемовна, — сказала она. — Ну не надо. У нас сегодня Иван Сергеевич, ты же знаешь.
Кофеварка помолчала и зашипела — как кошка, но добрее. Это был хороший признак.
Полкан Ефимыч, услышав, что разговаривают не с ним, перевернулся на другой бок и демонстративно вздохнул. Вера подошла, почесала его за ухом.
— Полкан Ефимыч, имейте совесть. Глафира Фаемовна старше вас.
Полкан Ефимыч имел на этот счёт своё мнение, но молчал.
В восемь четырнадцать Вера достала из печки противень с булочками — корица, мак, творог, — и расставила их под стеклом. Маковые пошли в первый ряд: одну из них через минуту купит Иван Сергеевич, а Иван Сергеевич всегда брал ту, которая стояла слева.