— Собирайся, Прохор, — улыбался он. — Подполковник Ульянов на тебя рапортину накатал. Требует суда офицерской чести.

— Какой, к лешему, суд офицерской чести? — воспитатель уселся на кровати. — Этот Ульянов что, бессмертным себя вообразил? Жить ему, тварине, осталось до следующего боестолкновения с моим участием. Это я тебе, Олегович, обещаю.

— Во-во! — ухмыльнулся Годун. — Александр Николаевич это же мне сказал, но другими словами. Короче, Прохор, собирайся и пошли. Там разберутся. А вам, ваши императорские высочества, цесаревич просил передать следующе. Цитирую: сидеть в палатке на попе ровно и не отсвечивать, иначе отправлю домой.

Мы кивнули и принялись наблюдать за тем, как одевается воспитатель. Выходя, он сказал:

— Сидите тихо, из палатки ни ногой! Цесаревич сам все разрулит.

Оставшись одни, мы с минуту молчали, пока Николай не заявил:

— Я сам Ульянова кончу, если Прохору хоть что-нибудь сделают. Это подполковника надо на суд офицерской чести вызывать. Братики, давайте с гвардейцами переговорим, которые сегодня там были! Они-то нас точно поддержат!

— Точно! — вскочил Александр. — Сейчас оденемся и пойдём.

— Раз отец сказал сидеть в палатке, будем сидеть, — хмыкнул я, про себя удивившись тому, что сейчас полностью согласен спапой . — Уверен, Ульянову придётся несладко, если даже отец не очень оптимистично настроен насчёт его дальнейшей судьбы. И вспомните вчерашний разговор с полковником Пожарским про разногласия между гвардейскими полками. Наши с вами действия могут воспринять как третирование Преображенцев.

— Тоже верно. — Александр уселся обратно на койку. — Лёшка, ты точно уверен, что Прохору пока помогать не надо?

— Точно, — кивнул я. — А если что-то пойдёт не так, Ульянов до утра не доживёт. Это уже я вам обещаю.

— Почему-то я тебе верю… — поёжился Николай. — Ладно, сидим на попе ровно, как приказал дядька, и ждём дальнейшего развития событий. А пока давайте хоть родным позвоним да друзьям напишем…

События развивались медленно, по нашим, конечно же, меркам, только к пяти вечера нас пригласили в самую большую палатку, являвшуюся Офицерским собранием. Народа уже набилось порядком, причём вновьприбывших было легко отличить по темным цветам камуфляжа, тогда как «ветераны» уже были поголовно в песочном. Один только Годун с двумя подручными щеголял, как и положено, во всем чёрном.

— Алексей, привет! — ко мне протиснулся дядька Константин, который подполковник Пожарский. — Ваши императорские высочества! — мы поручкались. — Ну и слухи тут про вас ходят, господа курсанты! — усмехнулся он.