— И чем их так накрыло? — поинтересовался он, присаживаясь рядом с инкубом.

И тут же, почувствовав адский выхлоп из пасти того, помахал перед носом ладонью.

— Хотя, в принципе, и так понятно. Видимо, какое-то слишком сильно палёное спиртное им попалось, — рассуждал он, щупая пульс Оралиуса и наблюдая за его движениями. — Хорошо ещё, не ослепли. А можно пример того, что они пили?

Я нашёл бутылку, в которой ещё плескалось на дне что-то мутноватое и сильно бьющее в нос.

— Вот это, судя по всему, — сказал я и передал бутыль Жданову.

— Ого! — сказал он, нюхнув, после чего протёр глаза, которые начали слезиться. — Вот это ядерная отрава. Даже не понимаю, как это смерть их к рукам не прибрала.

— Да она сейчас в отпуске, — я махнул рукой и только потом понял, что сказал.

— В смысле? — Антон обернулся на меня и прищурился. — В каком ещё отпуске.

— Да это фигура речи, — ответил я и усмехнулся. — Не обращай внимания.

— Как скажешь, — ответил Жданов и обернулся к страдающим от похмелья. — А то за вчерашний день действительно ни единой смерти.

* * *

Пока он возился с моими, как сам их называл «животинками», мне позвонила Ксения Альбертовна. Едва не плача, что на неё было совершенно не похоже, она сообщила мне новость.

— Игорь, — она шумно втянула воздух носом, — тут Туманов приехал. Вместе с Селивановыми. Требуют либо денег, либо Светку!

— Так, стоп! — сказал я, понимая, что сейчас надо будет срываться с места и нестись на всех парах обратно в усадьбу Озеровых. — А Светка-то откуда у вас может быть?

— Говорят, раз ты опекунство над ней решил взять, значит, знаешь, где она, — всхлипывая ответила тётка, а я покорил себя за непредусмотрительность. — Мол, на пропавших без вести опекунство не оформляют. А значит, ты всё подстроил и решил обмануть честных купцов и отца с носом оставить.

— Ну да, — сказал я, глядя на то, как Жданов оживляет Дезика и Оралиуса. — Деньги-то он у них уже вперёд взял.

— Это же незаконно, — проговорила тётка, но я понимал, что мысли у неё сейчас вообще не об этом. — Тут ещё дед в ярости, громы и молнии мечет, грозится всех их убить. Я не знаю, что мне делать, не могу разорваться. Туманов-старший тоже с катушек слетел. Весь сине-зелёный, орёт, ругается, матерится! Чуть ли руки уже не распускает… — наконец, её прорвало, и она зарыдала.

— Держись! — я даже не осознал, что кричу это в трубку. — Скоро буду! Уже выезжаю! Пусть меня дождутся!

— Спасибо, — сказала она сквозь слёзы с благодарностью и отключилась.

— Так, — распорядился я, глядя на собравшихся в комнате. — Антона Павловича не обижать, не поить, самим не пить!