— Не без обаяния, — сдержанно ответил я.
Настя хмыкнула, но развить тему не успела, потому что по залу разнёсся голос графа Шувалова:
— Уважаемые господа, прошу вас пройти в зал. Аукцион начнётся с минуты на минуту.
Я предложил Насте руку, на приняла её и мы двинулись к дверям аукционного зала.
Краем глаза я поймал взгляд Ковалёва. Он тоже направлялся в зал и на этот раз он даже не пытался скрыть, что смотрит на меня.
Глава 16
— Пятьсот тысяч!
Мой голос разнёсся по аукционному залу и несколько голов тут же повернулись в мою сторону. До этого момента торги шли вяло — тринадцать лотов разошлись за скромные суммы, публика откровенно скучала. Но стоило мне поднять табличку на четырнадцатом лоте, как зал проснулся.
— Пятьсот тысяч от господина Кузнецова! — Шувалов перевёл взгляд в другую сторону зала. — Кто больше?
— Шестьсот, — раздался голос через два ряда от нас.
Ровный, спокойный, абсолютно бесцветный. Я не стал оборачиваться — и так знал, кому он принадлежит.
— Семьсот, — я поднял табличку.
— Восемьсот, — без паузы.
Настя коснулась моего локтя и наклонилась к уху:
— Александр, что ты делаешь? Откуда у нас такие деньги?
— Не мешай, — тихо ответил я, не отрывая глаз от подиума. — У меня всё под контролем.
— Девятьсот тысяч, — я поднял табличку.
— Миллион, — голос Ковалёва впервые чуть дрогнул. Не от страха — от азарта.
Зал загудел. Миллион рублей. Женщины зашептались, мужчины подались вперёд в креслах. Шувалов переводил взгляд между нами, и на его лице постепенно расцветала улыбка человека, который не верит своему счастью.
— Миллион сто, — сказал я.
— Миллион триста, — Ковалёв.
— Миллион четыреста.
Настя впилась пальцами в подлокотник кресла и прикрыла глаза, явно борясь с желанием встать и уйти, чтобы не видеть, как глава её рода спускает несуществующее состояние.
— Миллион пятьсот! — Ковалёв повысил голос, и я впервые обернулся.
Наши взгляды встретились. Он смотрел на меня не со злостью и не с насмешкой, а с чем-то другим. С голодом. Он хотел этот лот не потому что знал ему цену, а потому что я его хотел. Потому что Кузнецов, нищий мальчишка из мёртвого рода, посмел тягаться с Ковалёвым. И Ковалёв не мог позволить себе проиграть. Не здесь. Не на глазах у всего высшего света.
Точно такой же взгляд был у Леонида, когда мы в последний раз сели за шахматную доску. Он не мог проиграть отцу. Просто не мог. И играл до последней фигуры, даже когда позиция была безнадёжной.
Кровь не лжёт.
— Миллион семьсот, — спокойно сказал я.
— Миллион девятьсот! — Ковалёв.
Шувалов уже едва сдерживался. Его руки подрагивали, голос звенел от плохо скрытого восторга. Весь зал замер, сотня пар глаз металась между нами двумя, словно следя за теннисным мячиком, который летал всё быстрее и быстрее.